Циклизация

фольклоре порой возникает такое сближение произве­дений, что образуются образно-тематические циклы. Циклизация — особенный творческий процесс. Он мо­жет протекать одновременно с формированием жанровой струк­туры, но отличается от него. Самостоятельность циклизации про­является уже в том, что, если сложение жанров иной раз так растягивается во времени, что трудно сказать, когда оно началось и через какие этапы проходило, то образование циклов всегда ог­раничено хронологическими рамками — процесс либо какое-то время сопутствует образованию жанра, либо свершается, когда жанр уже сложился.

У терминов «циклизация», соответственно — у «цикла», в современной науке нет общепринятого толкования. Об этом сви­детельствует справочник «Восточно-славянский фольклор»¹. В словарной статье «Циклизация»² термином покрываются разные явления. Вслед за А. Н. Веселовским и В. М. Жирмунским циклизацией тут названо песенно-эпическое единство «биографии ческого», «генеалогического» типа, именуются произведения с «единым центром» (двор стольнокиевского князя Владимира, Новгород). Одновременно к явлениям циклизации отнесено любое единство произведений по персонажно-тематическим характеристикам. Следует ссылка на суждение А. Н. Веселовского «Животные сказки циклизуются, как былевые песни, вокруг своих героев»³. Аналогичные явления усматриваются у сказок о не верной жене, об одураченном черте и др. Циклизацией названа даже совокупность фольклорных переделок песен литературно­го происхождения типа «Катюши» (биографическая циклизация). Под понятие циклизации подведено сходство частушек:

«плясовых, на ритмико-мелодической основе» («Семеновна», «Яб­лочко», «Страдания»). К циклизации отнесена близость анекдотов, объединяющим звеном которых является отсылка на мнение «ар­мянского радио» и проч. Понятием цикла также покрывается се­зонное единообразие календарно-обрядового фольклора с выделени­ем зимнего, весеннего, летнего и осеннего периодов⁴. Авторы статей в справочнике ни в чем не погрешили против истины: в обиходе термином «циклизация» действительно охвачен обширный круг явлений, циклы усмотрены среди произведений с весьма различа­ющимися жанровыми и стилистическими свойствами.

Охарактеризованное положение обязывает к рассмотрению, какой смысл вкладывали в понятия циклизации и цикла ученые XIX и начала XX вв. Делаем это, конечно, не с целью показать, как были правы наши предшественники и как далеко мы отошли от их обыкновения вкладывать строгий смысл в научные терми­ны. Просто, надо понять, что стояло за такой осмотрительностью. Дадим лишь одну историографическую справку. Тут дело не в полноте. Иной раз достаточно и отдельной справки, чтобы уло­вить тенденцию рационального пользования терминами.

По общенаучному толкованию в науке XIX в. циклизацией называлось образование совокупности связанных между собой яв­лений, свершающихся в течение какого-либо промежутка време­ни. В результате возникал цикл, относительно полный или даже це­ликом законченный продукт работы, творчества. В цикле элементы связаны между собой качествами, свойствами и формами, какие только и могли возникнуть в результате осуществление круга в его временных границах. Соответственно, циклизация — это протека­ние процесса сближения, а также характеристика сложения в фоль­клоре повторяющихся качеств и свойств. Когда первые исследова­тели фольклора пустили в оборот термин «цикл», они исходили из его общенаучного смысла. Термин имел строгое наполнение.

Одним из первых пользовался понятием цикла Л. Н. Май­ков, в книге о русском эпосе, представленной на соискание уче­ной степени магистра русской словесности. Майков оперировал понятием фольклорного цикла в полном соответствии с тем, ка­кой смысл был у термина в общенаучном обиходе. Майков писал: «Русский народный эпос, сохранившийся в тех стихотворных по­этических произведениях, которые великорусское племя называ­ет былинами, старинами и побывальщинами, по своему содержа­нию соответствует нескольким, постепенно сменявшимся периодам

исторической жизни русского народа. Согласно этому делению на периоды и самый эпос былин может быть разделен на несколь­ко циклов, и в каждом из них может быть отличена своя извес­тная совокупность поэтических представлений, которые опре­деляют содержание цикла отражая в себе более или менее пол­но быт и понятия каждого периода» (курс. мой. — В. А.)⁵.

Во-первых, обращает на себя внимание, что понятие «пери­од» русской истории и понятие цикла для Майкова разные, не тождественные, хотя и связанные. Периодизация — момент де­ления самой истории, событий в ней совершавшихся, а термин «циклы» только соотносим с выделением «периодов», так как включает в себя «более или менее полно быт и понятия» перио­дов («каждого»). Во-вторых, цикл как понятие, отличающее от понятия «периода», толкуется Майковым как «известная совокупность поэтических представлений» — цикл возникает в изве­стное время и вбирает в себя понятия своего времени, но является по содержанию прежде всего художественным творчеством (поэтические представления «определяют содержание цикла»). Если самым кратким образом передать мысль Майкова, то можно сказать, что цикл порожден воссозданием и передачей поэти­ческих представлений определенного времени.

Далее, Майков считал само собой разумеющимся наличие у цикла единства: оно реализуется в группе произведений через их объединение вокруг центра — важнейшей историко-тематической; приметы или персонажа. Что это так, следует из рассуждений? автора книги. «Былины вспоминают удельный период древней Руси в том цикле, который группируются около Владимира Красного Солнышка и изображает подвиги и приключения Владимировых дружинников-богатырей...( курс. мой. — В. А.)»⁶.

Затем, Майков называет «цикл новгородский»: «он заключает в себе былины, которые изображают картины древней новгородской жизни и главнейших типических представителей новгородского быта, — гостя (Садко богатый, Терентьище) и удальца (Василий Буслаев)»⁷. После новгородского цикла Майков выделяет «цикл царский или московский, который изображает исторические личности (от Ивана Грозного до Петра Великого)» и события — «такие, как Казанское взятие, Земский собор, Соловецкая осада и пр.». Четвертый цикл одновременен с предыдущим и «представляв жизнь и подвиги приволжских, донских и сибирских казаков, Ермака, Стеньку Разина, взятие Сибирского царства и пр.»⁸.

Очевидно, что для выделения циклов Майков признал самым важным тип действующих лиц (богатырей, «типических предста­вителей» новгородского быта, царствующих или близких к ним особ из правящих верхов, казаков как свершителей важного историчес­кого действия). В каждом цикле действие группируется вокруг цен­тра: Киева, Новгорода, Москвы, мест сосредоточения казачьей воль­ницы, действий казачьих дружин: на Волге, в Сибири и проч.

Известно, что Майков ограничил себя в книге изучением только цикла богатырского, Владимирова, но исходное понима­ние цикла последовательно провел через все изложение, предпри­няв рассмотрение времени и места сложения киевского цикла, отношения к нему позднейших наслоений из других циклов, ос­ветил ряд других вопросов, важных для обоснования самого по­нимания цикла. Майков считал первоочередным установить, как в былинах о богатырях отразились черты и особенности быта, географии, социальные отношения, обычаи Киевской Руси, но еще более существенным признал анализ устойчивой для цикла особой «литературной» организации: «Как дружина примыкала к князю, так и в былинах приключения отдельных богатырей дружинников всегда стоят в связи с одним главным лицом великого князя Вла­димира Красного Солнышка, всегда совершаются в одних и тех местностях и в одну и ту же эпоху. Это-то и составляет круговую циклическую связь былин, нас занимающих»⁹. В параллель к это­му явлению в русском эпосе Майков поставил «кельтские сказания об отдельных героях»: они связаны «с эпохой и лицом короля Артура»; подобные сказания в северо-французском эпосе «соединя­ются около времени и лица Карла Великого». «Срединные лица Карла, Артура, Владимира, будучи постоянными участниками дей­ствия, — по наблюдению Майкова, — сами никогда не являются героями поэтических произведений; такими героями служат при­ближенные этих государей»¹⁰.

Полагаю, что воспроизведением важных отправных суждений Майкова о цикле мы можем ограничиться. У былин, в которых дей­ствуют богатыри, исследователь отметил наличие «круговой цикли­ческой связи», центра — «срединное лицо» государя. В цикле не­изменно повторяется место действия, а само оно, действие, соверша­ется в пределах известного времени. Время Владимирова цикла Майков поставил в связь с «удельным периодом» истории древней Руси. Ученый охарактеризовал «поэтическую основу» цикла: цикл возник на основе обращения исторических понятий и представлений

народа в явление искусства. Отсюда следует важное замечание Май­кова о богатырях: »Эти лица, хотя и введены в обстановку истори­ческой действительности, не суть по большей части лица действи­тельно существовавшие, но вымышлены народным творчеством». Это утверждение дополнено другим: «Содержание былин Владими­рова цикла хотя и вымышлено, но представляется в обстановке, заимствованной из положительной истории...»¹¹.

Идеи Майкова относительно песенно-эпических циклов с те­чением времени вошли в общий обиход и стали достоянием на­уки, никому лично не принадлежащими. Такую судьбу часто разделяют идеи, которые при первоначальном изложении опи­рались на общенаучные положения, а равно на уже предприни­мавшиеся попытки осмыслить общенаучный термин примени­тельно к фольклору. Существование циклов в фольклоре отме­чал еще И. П. Сахаров в предисловии к «Сказаниям русского народа»: собиратель приводил примеры соединения фольклорных произведений¹². После Майкова о циклах, преимуществен­но в эпосе, писали О. Ф. Миллер¹³, А. Н. Веселовский¹⁴, В. Ф. Мил­лер¹⁵, А. М. Лобода¹⁶, А. В. Марков¹⁷ и др. Позднее о фольклорных циклах писали: В. М. Жирмунский¹⁸, Д. С. Лихачев¹⁹, А. М. Аста­хова²⁰, В. И. Чичеров²¹, Р. С. Липец²², другие исследователи. При этом судьба термина «цикл» оказалась прихотливо связана со всем сложным ходом исследовательской мысли нового времени, с меняющимися общими взглядами на процесс фольклорного творчества, но при всем том трактовка цикла и циклизации ос­тавалась в границах предметного рассмотрения тех свойств, ко­торые подпадают под разряд явлений, порождаемым круговым; движением народной художественной мысли с наличием центра такого движения.

Иначе обстоит дело в некоторых новейших работах о циклах в фольклоре. В ряде работ понятие цикла прежде всего оказалось освобожденным от таких существенных признаков, как призна­ние у цикле центра — «срединного» персонажа, а равно — при­знака круговой связи. Оставлен только признак повторяемости, которого, самого по себе, недостаточно для того, чтобы именовать явление циклом. Наличие центра для цикла определяющее свой­ство. Присутствие образно-поэтического центра предполагает упорядоченность образно-художественной структуры, ее идейно­образное подчинение центру, по связи с которым и осуществля­ется самое движение — неизменное возвращение к центру.

Именно так обстоит дело в эпосе. «Срединное» положение ве­ликого стольнокиевского князя означает больше, чем привычное композиционное решение для обширного ряда былин. За этим по- этико-образным решением стоит идея цикла: князь — символ единства былинной Киевской Руси. Князь правит Русью, дружи­на служит ему, он задает богатырям задачи и, сделав поведенное, богатыри докладывают об исполнении поручения. Все драмати­ческие перипетии в эпических историях решаются в свете удер­жания мысли о приоритете всенародного великокняжеского на­чала над всем, что ему противостоит. В этом смысле Владимир Красное Солнце признается живым воплощением единства Рус­ской земли. Он бывает осужден только за действия, не достойные его высокого положения и великокняжеского сана.

Это свойство общего концептуального взгляда народа на Ки­евскую Русь так общеизвестно, что нет необходимости приводить доказательства. Укажу лишь на самый ход циклического движе­ния художественной мысли в былинах, которое не обязательно связано с таким решением, когда действие начинается и закан­чивается именно в Киеве. В зависимости от замысла конкретное действие может начаться и за пределом Киева, в любом месте на Русской земле — в иных городах, поселениях, в необъятной сте­пи, на горах, но сказителя никогда не оставляет мысль о центре этого былинного пространства. Из центра исходит и начало тех идей, на весах которых взвешиваются богатырские деяния, по­ступки, слова и дела персонажей.

Весьма показательна в этом отношении былина о бое Добры- ни с Дунаем²³. Напомню ее сюжетное действие и отмечу свойства, связывающие его с циклом. Начинается былина не с рассказа о Киеве и князе Владимире — Добрыня ездит «по феей земле», ищет себе супротивника. Наконец, в далеком чистом поле бога­тырь наезжает на шатер рытого бархата, прочитал поставленную надпись: «А ишше хто к шатру приедёт, дак жывому не быть». Не по сердцу пришлась богатырю угроза. Испил он зелена вина из бочки, поставленной у шатра, в гневе разорвал шатер, разме­тал рытый бархат по полю и уснул глубоким сном. На третьи сутки к разоренному шатру подъехал его владелец богатырь Ду­най, оставивший дерзкую надпись. «Сомутились» его ясные очи, закипела кровь, хотел он зарубить обидчика, но мысль о чести остановила его. Он разбудил Добрыню и спросил:

«Ты зацем же розорвал шатер дак рыта бархата,

Распинал ты мою боденьку з зелены(м) вином...»

и проч.

Добрыня ответил:

«Нам боецьсе угроз дак богатырьскиех —

Нам нецёго ездить во полё поляковать».

И вот съехались богатыри и ударились боевыми палицами, секлись саблями, «кололисё» острыми копьями, тянулись через гривы лошадиные, наконец, схватились в плотном рукопашном бою. «Никоторой один дрэга не перйборет». И тут наехал на бога­тырей Илья Муромец с Алешей Поповичем и Михайлом Потыком.

Отметим характерную для цикла тематическую подробность. В сознании певцов герои эпоса — современники. Богатыри могут заодно действовать в рассказе о разных событиях. Это обстоятель­ство по-своему объясняет неизменное появление в былинах и кня­зя Владимира или упоминание его, но с ролью более важной, чем соединение разных персонажей в богатырских историях.

Илья Муромец и его сподвижники увидели воинскую схват­ку издали и придались размышлению: кто там в поле бьется в поединке? Мысль укладываются в практическое правило:

«Как два руських-де борицьсе, надо розговаривать,

А и руськой с неверным, дак надо помошш дать,

А два же неруських, дак надо прочь ехать».

Налицо первый случай. Илья со товарищи подъезжает к Добрыне и Дунаю. Оба чают помощи от Ильи: Дунаю Илья — «при­ятель-друк», а Добрыне — «крестовый брат». Стал Муромец спра­шивать о причине боя-схватки. Узнав о разорении шатра, Илья сначала признает правоту Дуная: «Добрынюшка, непраф будёш», но, узнав об оскорбительной надписи, меняет суждение — прини­мает сторону Добрыни: «Дунаюшко, непраф будёш». Однако в ито­ге рассудительный Илья не принимает ничьей стороны:

«А мы поедём-ко теперице ф красен Киев град,

А мы поедём ко князю ко Владимеру,

А поедём мы тепере на великой сут».

Великостольный Владимир-князь — высшая инстанция в разбирательстве дела.

Подобно Муромцу, Владимир сначала становится на сторону Дуная, но, узнав о надписи с угрозой, решил:

«И за ето, Дунаюшко, ты непраф будёш,

И зацем ты пишош со югрозами?»

И посадили Дуная во темной погреб же

А за те же за двери за железные,

А за те же замочики задвижные.

Итак, начавшись далеко в степи, былина переносит разбира­тельство воинского спора в Киев, где вершит «великий суд» Вла­димир. Даже рассудительный Илья Муромец не решается разби­рать дело. Тут необходимо решение, исходящее от «срединного» персонажа, воплощающего государственную мудрость и высшую власть.

Цикл тем и отличается от нециклических соединений, что в нециклизированных произведениях при наличии любых сближе­ний отсутствует мысль о единой организации художественного пространства на базе центростремительных связей и отношений образных картин, сюжетов. Для цикла это свойство обязательно.

В богатырском эпосе художественный цикл и все поэтичес­кие свойства циклизации соединены с мыслью о правовом и го­сударственном положении персонажей. Отсюда проистекает ряд характерных сюжетных решений, неожиданность которых не объяснима ничем иным, как именно этим свойством былинного цикла. Так, в варианте былины о Добрыне-змееборце из сборни­ка Кирши Данилова «Добрыня купался — змей унес»²⁴ изначаль­но тоже нет упоминания о князе Владимире. Купающийся Доб­рыня схватился со Змеем, убил его, повесил «на осину на кляплую». После боя богатырь заплыл по Израй-реке в пещеры и освободил любимую тетушку Марью Дивовну — она же сестра князя Владимира.

Владимер-князь светел-радошен,

Пошла-та у них пир-радость великая²⁵.

Раньше о его поручении Добрыне вернуть унесенную Змеем Горынчищем пленницу ничего не говорилось. Действия богаты­ря как бы запрограммированы самим существованием цикла ис­торий озащите киевской великокняжеской семьи. Сюжетные решения в других вариантах былины могут быть иными. Вари­ант Кирши Данилова уникален, но сюжетное решение в нем в принципе аналогично другим, так как соответствует свойству цикла с его «срединным» персонажем. Свойства цикла сохраня­ются при самых различном ходе действия. Аналогичное явление

наблюдается при всем многообразии вариаций былинных поло­жений и сюжетных ходов.

Былины о князе Владимире и его богатырях — несомненный «чистый» образец художественных произведений, составивших цикл. Как уже отмечено в начале лекции, Майков назвал и дру­гие циклы в песенно-эпическом творчестве. В какой степени оп­равданы предположения ученого о существовании других цик­лах, можно судить по литературе, появившейся после выхода книги Майкова — вплоть до монографий нашего времени. Реше­ние этого вопроса и анализ новейших соображений о циклах ос­тавим за пределом рассмотрения. Кажется более важным сосре­доточиться на разборе циклической повторяемости у произведе­ний непесенно-эпического типа, тем более, что понятие «цикла* нередко прилагается к объяснению образно-сюжетных повторе­ний как раз во многих иных случаях. Исследователи нередко пользуются аналогиями. В какой мере обосновано применение к таким произведениям понятий цикла и циклизации?

Что устные произведения существуют не отдельно, не сами по себе, а в границах варьирования мотивов, сюжетов, повторя­ющихся сюжетных структур и традиционно устойчивых свойств стиля, не подлежит сомнению. Такова природа фольклора с его глубоким и многосторонним традиционным отличием от литера­турных произведений. Однако далеко не каждый случай повторе­ния мотива, сюжета, персонажей, тематических подробностей, стилевого приема подпадает под определение циклизации. Снача­ла укажу на свойства, весьма напоминающие качества песенно­эпического цикла. Речь пойдет о произведениях обрядового эпи­ческого и полуэпического типа (со значительным присоединени­ем свойств лирической структуры).

Исследователи давно отметили в свадебных обрядовых пес­нях присутствие так называемых «сквозных» образов. Таков об­раз невесты-лебеди, невесты-утки —он проходит через многие произведения, исполняемые по ходу обряда, начиная с извеще­ния о состоявшемся сватовстве и кончая послевенчальными пес­нями. О начале сватовства, говорится, к примеру, в такой песне:

—Уж вы гуси да лебеди,

Вы далёко ли лЕтали?

—Уж мы лЕтали-лЕтали

С моря на мОре.

—Уж вы что там видели?

—Уж мы видели-видели

Белу лебедь на зАводи.

—Для чего вы ее С собой нЕ взяли?

—Хотя мы ее нЕ взяли,

Мы ее заприметили —

Право крылышко залОмили²⁶.

Невеста — лебедь. Образ устойчиво сохраняется на протяже­нии всего обрядового пения.

Пели о предстоящей разлуке с родным домом, о нежелании невесты-лебеди расстаться с семьей-морем, о неминуемой разлу­ке- грозной зиме:

-Придет зима да студеная,

Выпадут снеги глубокие,

Западут следы да лебедушкины, —

Тут-то я с морюшком расстануся²⁷.

Образ повторяется и в песне об отъезде невесты из родного дома.

После венчания пели об отставании лебеди от стада лебеди­ного и приставании к стаду серых гусей:

Не умела лебедушка

По-гусиному кричати —

Ее стали гуси щипати:

—Не щиплите меня, гуси серые,

Не сама я к вам залетела,

Занесло меня погодою,

Что погодою осеннею²⁸.

Образ лебеди переходит и в песни заключительного этапа свадьбы — особенно в величальные.

Уже одно наличие «сквозного» образа позволяет заключить об особом художественном единстве свадебных произведений, но «сквозная» образность (не только иносказательные обозначение вступающих в брак, но и другие устойчивые иносказательные именования свадебных действий), только грань того явления, к которому как целому применимо понятие цикла. За повторяемо­стью художественных обозначений, именований и характеристик, нередко обретающих вид полнокровных образных картин, стоит общая структурная системность в воссоздании действующих лиц свадьбы, самого обрядового действия и обстоятельств его. И в цент­ре обрядово-художественного изображения находится невеста как

главное лицо свадебной церемонии. Отметим также, что не ме­нее важным является и образ жениха-сокола, но образ в своем положении в обряде явно уступает образу невесты-лебеди. Образ жениха-сокола повторяется, но, как правило, по связи с образом невесты-лебеди.

Центральное, «срединное» положения образа невесты обнару­живается уже в том, что всё, о чем поется в песнях, величаниях, не говоря уже о причитаниях, всё сосредоточено вокруг нее и характеризуется через ее отношение к актам свадебного ритуала. Возьмем, в качестве примера только два случая.

На одной из предвенчальных девичьих посиделок пели пес­ню «Сборы, сборы широкие...»²⁹. В песне говорится, что невеста собрала подружек, садит всех высоко за круглый стол —

Сама садилась повыше всех,

Наклонила голову пониже всех,

Думала думушку покрепче всех...

Самим приемом — и сидит невеста выше всех, и голову кло­нит ниже всех — невеста выделена как персонаж, но главное тут не внешнее ее положение. Только о ее чувствах и переживаниях идет речь. Через ее отношение к будущим свекру и свекрови ха­рактеризуется ее новое семейное положение.

Как будет прийти в чужи люди,

Как будет назвать люта свекра?

Батюшком назвать не хочется,

Свекром назвать — рассердится.

Как назвать люту свекровушку?

Матушкой назвать не хочется,

Свекровью назвать — рассердится.

Угол зрения на воссоздаваемые бытовые события можно было бы назвать «эгоцентричным», если бы он не заключал в себе неверного оценочного оттенка, чуждого свадебной тональности Просто, это особый художественный угол зрения, при котором поле изображения попадают только такие бытовые подробности которые важны для воспроизведения переживания невесты. Свадебный хор, исполняющий песню, делает невесту «срединным» персонажем. Все, о чем поется, воссоздается по связи и через переживания невесты.

Даже в песнях, исполнявшихся после увоза невесты из родного дома, в ее отсутствии, реальном или воображаемом, мысль

участников свадебного хора не сосредоточена на переживаниях оставленной семьи. Поют только об увезенной невесте и только по связи с этим речь заходит и о семье, которую она только что покинула. Говорится и о женихе, но тоже по связи с его отноше­нием к обретаемой жене.

Увели, увели нашу милу подружку,

Нашу милу подружку, нашу лебедь белую,

Нашу лебедь белую, дитю береженую,

Дитю береженую, калачом воскормлену,

Калачом воскормлену и сытой выпоену.

Береги ты, князь молодой, нашу подружку,

Нашу милую подружку, дитю береженую,

Дитю береженую, калачом воскормлену,

Калачом вскормлену и сытой выпоену:

Не давай печалиться, не давай кручиниться³⁰.

Что же касается свадебных причитаний самой невесты или причитаний от ее имени, то указанный «эгоцентризм» в изобразительных приемах и структуре целого выступает в открытой форме, что очевидно.

Свадебные величания, кого бы они ни касались, в свою оче­редь демонстрируют «срединное» положение невесты во всех жизненных ситуациях, воспроизводимых в свадебной поэзии, только художественные решения подаются не прямо, а как бы погружаются в общую атмосферу свадебного торжества, вызван­ного выходом девицы замуж и женитьбой молодца. Так, в одном из величаний в честь невесты и жениха говорится:

Цвели цветы в поле хороши,

Во чистом поле лазоревы лучше всех...

По сеничкам Лизаветушка ходила,

По новеньким Матвеевна краше всех,

Серебряной цепочкою брячила,

Своего батюшку родимого будила:

—Встань-ка, батюшка, проснись, подымись,

В окошечко во новое погляди:

Каков Александр-сударь на коне?

Каков Иванович на добром?

—Хорош, хорош, мое дитятко, как сокол!

Пригож, пригож, милое, как ясен!³¹

Несомненно, это величание жениха, но это и величание неве­сты, сумевшей выбрать пригожего жениха. Не потому ли собира­тель сопроводил публикацию пометой: «Величание невесты»?

Иное свадебное величание не обнаруживает «срединного» по­ложения невесты, но и го сказать, величание не только жанр сва­дебного обряда. Величали не только на свадьбе, но и при других обстоятельствах — при встрече гостя, за праздничным столом и проч. Так что отсутствие «срединного» положения невесты в иных величаниях только указывает на примыкание к свадебному обря­ду самого жанра и не устраняет принципиальной оценки свадебно­го творчества как поэзии со своим «срединным» персонажем.

У свадебной поэзии существуют свои временные и простран­ственные границы. Цикла вне известного времени и пространства не существует. Мы могли убедиться, что былинный цикл замк­нут в границы идеализированного прошлого Киевской Руси. Про­странственно-временные границы свадебного цикла определены иными чисто бытовыми временными пределами — рамками об­ряда с отчетливым делением внутри на предсвадебный, свадебный (венчальный) и послесвадебный периоды с соответствующим развертыванием и движением действия внутри каждого. Что же касается пространственного обозначения образно-художественного мира свадьбы, то оно вышло из понятий и представлений о бытовом противостоянии своей и чужой стороны (родная и чужая, семья, жизнь дома и в чужих людях и проч.). В отличие от про странственно-временных границ богатырского цикла время и про­странство свадьбы носит сугубо семейно-домашний, может быть, мирской, общинный характер. Это цикл другого художественного обрядово-бытового склада.

У нас на очереди разбор спорного применения термин «цикл». Сопоставление частушек в разное время и в разных мес­тах записанных на близкие темы (к примере, о любви, измене уходе в армию и т. д.) указывает на их очевидную тематическую близость. Речь, конечно, идет не о естественном сходстве одних тех же частушек, которые только варьируют, меняют замысел вносят новые тематические подробности и решения. Нет, речь идет о разных, но близких по образным приемам частушках. Превосходный знаток этого жанра В. С. Бахтин, составитель одной из современных антологий этого жанра³² крайне осторожно говорил явлении циклизации, а тем более о циклах среди частушек и тем самым обнаруживал исследовательское чутье. Только в двух (мне известных) случаях Бахтин сделал исключение: он посчитал возможным говорить о частушечном цикле «Яблочко» и «циклизации частушек типа «Семеновна». Указанные частушки действительно

чем-то напоминают циклы: наблюдается их творческая блиаооть — и внешне они воссоздают что-то, имеющее место при «цикли­зации». Однако при аналитическом рассмотрении придется отка­заться от использования таких терминов.

Бахтин писал о частушках типа «Яблочко»: «Цикл часту­шек с характерным зачином, ритмом, исполняемым на один мо­тив. Получил повсеместное распространение в годы гражданской войны (курс. мой. — В. А.)»³³. Прежде всего обращает на себя вни­мание, что понятие цикла сопрягается с наличием определенно­го зачина, ритма и мелодии. Если оставаться последовательным, то и иные типы частушек, обладающих аналогичными, но други­ми общими для них тематико-ритмическими свойствами и харак­терными композиционными качествами, надо именовать цикла­ми, но циклами они не названы и, кажется, по вполне вескому соображению. По-видимому, для Бахтина цикл означал нечто другое, а именно то, что им сказано относительно «циклизации», усматриваемой у частушек типа «Семеновна». Исследователь пи­сал, что у «Семеновны» наблюдается «стремление к циклизации, к объединению отдельных строф (что напоминает украинские, белорусские и польские плясовые песни)»³⁴. Не потому ли и «Яб­лочко» и «Семеновну» с их тенденцией к объединению строф Бахтин собственно и называет «циклом».

Рассмотрим сначала подборку частушек типа «Яблочко»³⁵. Под понятие цикла трудно подвести частушки с таким, к примеру, за­чином. Сравним:

Эх, яблочко Покатилося,

А кадетская власть Повалилася.

и

Ой, яблочко Покатилося.

А Советская власть Взворотилася!³⁶

Мы, конечно, легко объясним себе существование этих и по­добных вариаций с их естественной зависимостью от политичес­ких симпатий и антипатий певцов, но до образования «цикла» через такое сходство и различие вариантов очень далеко. Зачин с упоминанием «яблочка» является не больше, чем опознавательным художественно-мелодическим знаком для этого рода куплетов, но

он не обязателен. Бахтин правильно отмечал, что существовали частушки типа «Яблочка», «но без его зачина»³⁷, да и в самой антологии приведены образцы таких частушек:

Пароход идет,

Волны кольцами,

Все святые недовольны

Комсомольцами.³⁸

Сходство отдельных элементов у частушек бесспорно: яблоч­ко — то «мелко рублено», то «сбоку зелено», то «сбоку с ямкою» то «сбоку верчено», то «соку спелого», то «ананасное» и проч., но вариации не признак цикла, а примета стилистически варьируе­мой лирической структуры. Никакого смыслового свойства «сре-динности» и качеств «художественного центра» упоминание яб­лока в себе не заключает. Стилевая структура, основанная на внешнем сопоставлении мелодико-тематической детали к содержанию отношения не имеет, зачин остается всего лишь зачином. Художественный смысл целиком следует только из последних, стихов, в которых либо извещается новость (власть переменилась, враг разбит и проч. ), либо дана насмешливая информация о бы­товом происшествии, безотносительном к политике:

Эх, яблочко,

Укатись во двор.

Ох, маменька,

Миша — страшный вор.³⁸

или

Эх, яблочко,

Половиночка,

Когда милки здеся нет —

Сиротиночка.⁴⁰

Конечно, поэтический прием в фольклоре всегда стоит на грани со смыслом или оправдан некоторой художественной ассо­циацией (прикатившееся яблочко —воровство какого-то Миши; половина яблочка — ощущение неполноты существования «сиротиночки») и проч. Но как целое частушки типа «Яблочка» не обладают цельностью и единство цикла и свойства циклизации в них не просматриваются.

Сказанное может быть отнесено и к частушкам типа «Семенов­на». Для них обычно «объединение отдельных строф», которое от­метил Бахтин, но собственно этим указанием он все объяснил.

К примеру, частушка может иметь продолжение или пояснение в следующей за ней:

Эх, гора, гора, гора гористая,

А на той горе трава волнистая.

Трава волнистая на землю клонится,

А расхороший мой с другой знакомится.⁴¹

Или еще так:

Эх, гора, горы, с горы лес видать,

Да научи меня на левый глаз мигать.

Да научи, милой, на левый глаз мигать,

Я подмигну тебе, никто не будет знать.⁴²

Очевидно, что в этих случаях не наблюдается выход певца за пределы ритмико-мелодической структуры частушки — он ис­пользует аналогичную структуру для передачи смысла, подобно­го или приближающегося к смыслу первой попевки. С возникно­вением какой-то «срединной» образности это явление не связано. А вот что касается нередкого появления в частушках типа «Се­меновна» характеристики лирической героини (Семеновна сидит на лавочке, грызет семечки, носит юбку в полоску и проч.) или героя парня Семена, всегда предстающего любезным дружком, часто неверным или сомневающимися в любви своей Семеновны и т. д., то это явление — общее для частушек всех жанровых раз­новидностей, только в частушках другого типа герои выступают под другими названиями или с другими именами: матаня, приятка, миленок, милый, милушка, ягодиночка, дроля, залетка, Сеня, Коля, Иван, Сережа и проч. Делать из факта повторяемос­ти названий и имен что-либо существенное для вывода в пользу соображения о циклах и циклизации, как они охарактеризованы в этой статье, нет оснований.

За пределом лекции осталось много неосвещенных вопросов, связанных с толкованием ко многому обязывающих понятий цикла и циклизации. Чтобы сколько-нибудь основательно решать все эти вопросы, нужны предварительные конкретные исследова­ния с обильным привлечением материала. Хорошо, что к теме цикла и циклизации обращаются новые исследователи⁴³. Что же касается первоочередных вопросов, на которые необходим ответ, то они представляются следующими.

Первое: если циклы формируются в пределах исторически формирующихся традиций и разделяют все свойства и особенно­сти, то какие народно-национальных качества и свойства обнару­живает фольклор?

Второе: по историческим причинам, вероятно, могут возни­кать законченные и незаконченные циклы (по-видимому, это от­носится к некоторым циклам казачьих, воинских и солдатских песен, о которых упомянуто в книге Майкова); почему остаются незавершенными циклы?

Третье: остается неясным — все ли фольклорные жанры спо­собны образовывать циклы?

Четвертое: циклические сближения могут обретать вид примыкания, сопровождающегося или не сопровождающегося сламывани­ем границ отдельных произведений; могут быть соединения, основанные на сближении произведений на условиях, когда одни про­изведения передают другим часть своих признаков, свойств и отдельных элементов — и тем самым устраняется самостоятельности воспринимающей поэтической структуры. Возможно ли обратное отношение вступивших в творческий контакт произведений?

Пятое: прогрессирующая при известных исторических обсто­ятельствах циклизация может изменить жанровый тип произведе­ний — и в таких случаях, к примеру, из отдельных эпических пе­сен возникают эпопеи как самая крупная форма цикла. Когда и как возникает эпопея? Сколь велика роль нефольклорного авторского начала в этом процессе? Правильно ли заключение исследователей что эпопеи как жанровая форма эпоса неизменно возникает на стадии, когда фольклор перерастает традиционные формы и сопряга­ется с деятельностью великих художников-авторов? Для решений таких вопросов необходимо выйти за пределы русского фольклор и подвергнуть особому анализу древнегреческий эпос, эпос среднеазиатских, кавказских народов, финский эпос, эпическое творчество других народов Европы, Азии, Америки, Африки. В этой области в науке накоплен огромный опыт. Он нуждается в теоретическом ос­мыслении в свете изучения фольклорных традиций и уяснения своеобразия их реализации в процессе исторической эволюции художественной культуры. Залогом верных решений в этой области не­обходимо признать уяснение творческого процесса в фольклоре в свете постижения культурно-исторических констант, а также — учет исторических изменений фольклорных традиций.