Общерусское и локальное

астоящая лекция посвящена рассмотрению общена­родных основ устного творчества в их отношении к локальности, вне которой, конечно, не мыслится ни­какой процесс в фольклоре. Прежде чем говорить о понятиях, которыми нам предстоит оперировать, отметим, что мы берем новую грань общей проблемы традиции. С интерпретацией обще­русского или общенародного начала взгляд на границы творчес­кого процесса в фольклоре сильно расширяется.

Напомним, что мы начинали изучать творческий процесс в фольклоре с отдельной записи устного произведения, затем пере­шли к анализу совокупности его вариантов и установили нали­чие версий. Версии уже давали представление о многоликой жиз­ни произведения. После этого мы перешли к уяснению понятия жанра, цикла и отношения фольклора к другим видам народно­го искусства, обрядам и пр., составили представление о методе, образности и стиле фольклора, его традиционной поэтике в ее си­стемных чертах и свойствах. И теперь можно ставить вопрос, ка­сающийся отношения общерусских свойств фольклора к их мес­тным (локальным и региональным) видоизменениям, а также вопрос о соотношении национального и интернационального на­чал в фольклоре. Появится возможность уточнить понимание фольклорной традиции в ее существенных общенародных типо­логических «параметрах».

Традиционный фольклор не может не носить общенародного общерусского характера. И чем древнее традиция, чем повсеместнее она распространена, тем определеннее и явственнее ее об­щие свойства. Множественность сходных между собой творчес­ких актов способствует укреплению традиции, но это лишь одна

из ее особенностей. Фольклор никогда не бывает свободен и от действия факторов противоположного рода.

Уже теоретически мы обязаны допустить локальную трянсформацию общенародной традиции. Предположим: где-то сложилась традиция, а затем переместилась в иные места — со всей неизбежностью традиция дополнится творческими моментами, идущими от факторов, новых для перемещенного фольклора. Мы должны допустить как самое малое локальную модификацию традиции. Но процесс возникновения локальных свойств и качеств не сводится к простому дополнению к уже существующему. Здесь возможны и более сложные процессы: сложившаяся ло­кальность ведет к автономному развитию устного творчества — может породить не просто модификации заимствованного, но и облекать местное творчество в самостоятельный тип, что позво­ляет говорить о его региональной неповторимости.

На региональное и локальное (с одной стороны) и на обще­народное, общерусское (с другой стороны) необходимо смотреть как на противоположности, но они не характеризуются несовме­стимостью. Их противоположность относительна. Локально-реги­ональные и народно-общерусские начала образуют единство, хотя допускаются противоречия, резкие смещения. Взаимная до­полняемость демонстрирует сочетаемость конкретного и общего в их обычной всесторонней связи.

Мы изложили самое общее и только предварительное понятие о характере предстоящего разбора темы и вместе с тем отметили, что интересующий нас теперь вопрос вписывается в проблематику курса. Чтобы углубить суть рассматриваемого вопроса, необходимо пристальным образом вглядеться в локальные, региональные, обще­народные и общерусские особенности фольклора. Теоретическая постановка проблемы давно назрела — то, что содержится в фоль­клористической литературе, нуждается в обобщении и уточнении, а главное — в соотнесении с исследовательской практикой.

Чтобы избежать недоразумений, условимся различать понятия. Речь идет об общерусском творчестве — творчестве в массовой на­родной среде, но общерусское можно толковать и как общенацио­нальное, этническое. Понятие «общерусское» не тождественно по­нятию об общенациональном и общенародном в этническом смысле, хотя в некоторых случаях понятия могут и совпадать.

В свою очередь и локальное обладает содержанием, которое не следует отождествлять с содержанием «региональное». Объем

этих понятий разный. Все региональное локально, но не все ло­кальное регионально. Под локальным будем разуметь проявления местного бытования фольклора, все, что в нем отмечено печатью местности, то, что порождено спецификой местных социально- бытовых условий. А под региональным, помимо того что оно тоже локальное, полагаем, следует разуметь самостоятельность, автономность местного. Региональность всегда подразумевает некоторую противопоставленность общерусскому. Между тем ло­кальное может и не обладать самостоятельностью в смысле авто­номии и не противостоять общерусскому. В локальном не наблю­дается существенного качественного отличия от общерусского. Локальное — это общерусское в местном проявлении. Напротив, в региональном при автономности налицо качественное отличие фольклорной традиции от общерусской.

Смещение и путаница понятий при толковании фольклор­ных проблем всегда ведут к ошибкам. Нередко случается: тол­куют о региональности, а имеют в виду простейшие проявления локальности, которая, не обладая автономностью, не противосто­ит общерусскому. И, напротив, если местное обнаруживает такие важные отличия от общерусского и общенародного, то мы обя­заны признать автономность свойств регионального фольклора.

При рассмотрении фольклорных записей важно отдать себе от­чет в том, какой характер носит местная специфика: только локаль­ный — в смысле конкретной местной реализации общерусского — или она порождена прежде всего спецификой отдельного региона. Заблуждения не просто нарушение логики, а следствие привычки безотчетно следовать установившимся навыкам собирания и запи­си фольклора. По этой причине мы не считаем лишним обратить­ся к прошлому фольклористики. Пусть это будет одним из эпизо­дических экскурсов в область, которую надо рассматривать особо.

Воспользуемся лишь немногими примерами того, как склады­вались подходы к изучению фольклора и какой смысл ученые вкла­дывали в понятия общерусское, локальное, региональное. Интерес­но было бы воспроизвести взгляды Ф. И. Буслаева, но сколько-ни­будь подробный разбор увел бы нас слишком далеко. Воспользуемся суждениями другого, более скромного по научным заслугам иссле­дователя, но который, кстати заметим, оказал весьма существенное влияние на область понятий, которые нас сейчас занимают. Мы имеем в виду А. Ф. Гильфердинга. Стало обычным выдавать его со­бирательский опыт в пользу «региональных трактовок» фольклора.

Соответствующий тезис о значении региональности обставляется це­лой совокупностью доказательств и замечаний¹.

Взгляды Гильфердинга надо брать в исходном пункте — в том, как он смотрел на свою собирательскую работу. Всего важнее по­нять, в «контексте» каких суждений находятся высказывания уче­ного о местном характере эпического фольклора. Так поступая, мы следуем общему правилу: когда ищешь опору взглядам в прошлом, не следует абсолютизировать научные идеи и, напротив, желатель­но рассматривать их связь с задачами, которые в свое время стояли перед исследователями. Тогда мысли ученых прошлого предстанут в истинном значении, без искажений и утрирования.

Гильфердинг писал: «Каждая былина вмещает в себя и насле­дие предков (традицию. — В. А.), и личный вклад певца». О харак­тере «личного вклада» Гильфердинг пока ничего не говорит. Про­следим за ходом его мысли: «Но сверх того, она (былина. — В. А.) носит на себе и отпечаток местности»². Мы видим — выделены три момента: традиция — «наследие предков», личность скази­теля — «вклад певца» и локальность — «отпечаток местности». Встает вопрос: какому из трех моментов собиратель придал ре­шающее значение? На вопрос даст ответ рассмотрение всей цепи рассуждений собирателя.

Гильфердингу важно было обосновать характер своей публи­кации. По его наблюдениям, роль «завещанного предания», «ме­стных и личных стихий» ведет к выводу, что «собранные были­ны должны быть, при издании, расположены не по предметам, а по сказителям»³. «Конечно, — продолжал Гильфердинг, — эта система имеет большие неудобства, и я первый готов признать, что окончательное, полное издание наших эпических песен, точ­но так же, как необходимое в литературе нашей очищенное из­дание избранных былин, следует сделать по предметам, с систе­матическим подбором вариантов. Но для полного издания еще не наступило время; издание же хрестоматии не есть моя цель»⁴.

Из этих слов со всей очевидностью следует, что суждения Гиль­фердинга относительно роли факторов, влиявших на жизнь и бы­тование эпоса на Севере, не делали обязательным для всех случаев образец публикации «полевых» записей по сказителям. Собиратель смотрел на характер своей публикации как на вынужденный, вре­менный, лишь отвечающий той цели, которую ставил: «Я считаю эпические песни, сохранившиеся в народе нашем, настолько ценны­ми для науки, что они заслуживают все издания; при издании же

сырого материала, каким представляется собрание записанных мною былин, система расположения их по рапсодам имеет то пре­имущество, что при ней может легко уясниться важный вопрос об отношении личного творчества и предания в составе былин»⁵. Надо ли к этому добавлять, что публикация былин по сказителям есте­ственно связана и с группировкой этих сказителей по местности?

Из обоснования типа публикации следует, что Гильфердинг считал важным уяснить отношение личного вклада сказителей к тому, что они получили от предков по традиции. Но из этого сле­дует и то, что собиратель равно считал важным изучение «пре­дания» — традиции, идущей из глубины веков. Больше того — именно этому обстоятельству он придавал первостепенное значе­ние. По предположению, когда-то должно быть осуществлено и полное издание былин — оно должно прийти на смену публика­ции «сырого материала». При издании былин по сказителям и местностям облегчается отделение того, что идет от традиции, от того, что следует признать творчеством отдельных лиц. Гильфер­динг придавал первостепенное значение изучению традиции или, как он писал, «какому-то коллективному, если так можно выра­зиться, поэтическому чутью в народе»⁶.

Ход мысли собирателя становится понятным: чтобы рассуж­дать об эпосе как творчестве народа, необходимо выйти за пре­делы анализа записей, полученных от отдельного лица, необхо­димо сравнить их с записями, полученными от других сказите­лей, и тем самым выявить общее, что сближает записи, что является общим для них.

Что же касается значения третьего компонента — фактора «местных влияний»⁷, то при всем значении он не был назван столь существенным, чтобы решительным образом изменить тип изда­ния. Будучи осуществленным в виде разделения былин «по мест­ностям» на две группы («прионежскую» и «заонежскую») с ого­воркой, что каждая имеет свои подразделения⁸, принцип учета территориальной специфики был признан вынужденным. И, не­сомненно, при полной сводной публикации эпоса принцип должен быть скорректирован с более важным, который выявил бы «насле­дие предков» — традиционное состояние эпоса. Такова суть дела.

Когда Гильфердинг характеризовал разные сказительские школы — особую манеру сказителей из разных местностей, он брал в качестве фона общую северную песенно-эпическую тради­цию — то, что объединяет разные сказительские школы. Разли­чие — в частностях, хотя порой и существенных. Собиратель счи­-

тался с общим и конкретным в разнолокальных записях, с тра­диционным и местным характером традиций.

После Гильфердинга собиратели ясно осознали суть научных взглядов своего предшественника. С этой точки зрения интере­сен исследовательский опыт П. В. Шейна, осуществленный в зна­менитом собрании «Великорус в своих песнях, обрядах, обыча­ях, верованиях, сказках, легендах и т. п.» (1900). Собрание обо­рвалось на первом томе, но вполне ясно обнаруживается направленность публикации.

Шейн отметил, что накопленные им записи всего лучше рас­положить «в порядке биографическом или бытовом», и добавил: «...А еще вернее сказать, этот порядок сложился почти сам собой, по всем знаменательным мгновениям семейной, бытовой, как и исторической, жизни русского народа у меня набрались целые ряды песен, а иные даже в нескольких разночтениях»⁹. Шейн распределил собранный материал по жанрам, а жанры — сооб­разно этапам жизни человека. Полное осуществление замысла предполагало публикацию детского фольклора, затем — фольк­лора юности, молодых лет и т. д. Сначала шли колыбельные, по­тешные песни, жеребьевые приговоры, далее — хороводные, иг­ровые, беседные, обрядово-календарные, семейные. Размещение материала было продумано — вплоть до публикации фольклора погребальных, поминальных обрядов. Если задаться целью — оценить принципиальную сторону замысла, то будет нетрудно понять, что локальные, местные моменты поставлены в подчи­ненное положение по отношению к общерусским традициям.

Сходные системы, хотя и не повторяющие классификацию Шейна, предложили другие собиратели. Практический опыт соби­рателей и публикаторов фольклора нуждается в осмыслении с пози­ций, ведущих к постижению фольклора как общенародного, обще­русского творчества, предстающего в локальных видоизменениях, но при явном преобладании общерусского начала над локальным.

К сожалению, опыт собирателей и публикаторов еще во многом не осмыслен, но уже сейчас есть основания возражать против абсо­лютизации какого-либо одного принципа и считать его единствен­но возможным и единственно приемлемым. Всегда надо помнить о том, что может дать тот или иной принцип, а чего не даст. Можно размещать материал в сборниках по-разному, но только знать, к чему это ведет. Все зависит от цели, какую ставит перед собой публикатор. Кроме того, характер публикации всегда может сопрягаться с корректирующими примечаниями — с суждениями о том, что

даст избираемый принцип и чего он не может дать¹⁰. С этой точки зрения вопрос о расположении материала в сборниках не так уж и важен. Важнее исходная позиция собирателя и его общий взгляд на соотношение общерусского, общенародного и локального.

Оставим историографию и перейдем к позитивным решениям. По существующим в науке общим трактовкам соотношение обще­русской традиции и ее местных проявлений идентично отноше­нию общего и единичного. Общее существует в единичном, конк­ретном, а единичное, конкретное неотделимо от общего, которое составляет суть единичного и конкретного. Это в полной мере от­носится и к фольклору — к его общим свойствам, общерусским закономерностям, качествам, а также местным чертам. Соотноше­ние общерусского и местного начала в фольклоре — частное под­тверждение истинности реальной жизненной диалектики.

Однако знание общих истин не освобождает от необходимости изучать проблему. Трудность ее решения начинается с момента, ког­да мы переходим к выяснению вопроса в его содержательной пред­метной постановке. Важно уяснить, в чем проявляется общее, как оно конкретизируется, в чем состоит общерусское начало, в чем — локальное и региональное (если оно обнаруживает себя в местных свойствах фольклора). Мы переходим к уяснению вопросов, связан­ных с постижением сущности стоящей перед нами проблемы.

Прежде всего общерусское и местное начала нельзя мыслить как уравненные в их значении. Следствием такой ошибки стано­вится раздельное изучение общерусского и местного начал — без взаимопроникновения, вне их единства. Многие признают суще­ствование и общерусского и локального, но при этом предпола­гается, что записанное в той или иной местности является толь­ко местным. Общерусское исключается: ведь запись всегда осу­ществляется где-то в определенном месте. Налицо механическое отделение местного от общерусского: последнее становится при­зрачным и неуловимым.

Декларируемое общерусское начало усматривают и в крайне схематизированных свойствах, якобы присущих фольклору. В ко­нечном счете они просто выводятся за пределы изучения: общее в фольклоре толкуется вне конкретности. Обобщенная схематизация налицо во всех структуралистических исследованиях. Их предвзя­тость отталкивает всех, кому претит беспредметное теоретизирова­ние. Но изучение локальных записей фольклора вне их осмысления в свете общенародных свойств, качеств и закономерностей в свою

очередь порождает острое чувство неудовлетворения — остается впечатление односторонности, даже незавершенности исследова­тельской работы. Еще хуже обстоит дело, когда локально огра­ниченный анализ выливается в случайность общих выводов, не скорректированных с изучением фольклора как целого. Просмотр работ, ограниченных в материале локальными границами, легко убедит в основательности этих замечаний. Соответствующая ошибка допускается и в области публикации фольклора. Один пример: был издан сборник «Частушки родины Шукшина»¹¹ — все частушки в нем общеизвестные, хотя и записаны на родине писателя. Они не локальные. Воочию предстает утрирование ло­кального начала. На такой базе местный материал не может быть полноценно осмыслен.

Распространенные заблуждения обязывают к уяснению сфер самого проявления общерусских и местных свойств в фольклоре. С самого начала отметим, что область проявления общерусских качеств в фольклоре — область типологии, причем не абстрактно разработанной сторонниками структуралистического изучения, а конкретно-исторической типологии, той, которая предстала в трудах А. Н. Веселовского, в работах его интерпретатора и про­должателя в науке XX века В. М. Жирмунского.

Типология общерусских свойств касается в первую очередь содержательных компонентов фольклорных жанров. Она присут­ствует в сюжетах, мотивах (повествовательных и эмоционально­оценочных). Сюжеты и мотивы повторяются. Именно в них прежде всего проявляется общерусская общность фольклорных произведений. Независимо от того, где они записаны — в Архан­гельском крае или Тульском, Вологодском или Астраханском, — сюжеты и мотивы повторяются. Типологическое сходство выража­ется в общеизвестности сюжетов, их компонентов, в повторении композиций. Это общенародный для русского фольклора фонд. На долю местной локальной традиции порой приходится только из­бирательность. На общерусской основе в местном фольклоре со­здается привычный тип некоторых композиций, происходит отбор сюжетов и мотивов, встречается, к примеру, лишь какая-то со­четаемость мотивов. В общеизвестной сказке в Тульской облас­ти композиция одна, а в соседней, Калужской, — другая. Одна­ко композиция в этом случае не просто проявление формальной специфики местной традиции, а нечто большее. С композицией всегда связана передача содержания известного рода.

Наблюдается избирательность и сюжетов. В одной местнос­ти известны одни сказки, а в соседней — другие, нередко случа­ется, что некоторых сказок жители какой-то местности не зна­ют. По этой причине исследователи локальных фольклорных произведений неизменно занимаются изучением так называемо­го «ре-пертуара» сказочников, певцов, сказителей. И такое изу­чение фольклора отдельных краев, даже сел порой идет доволь­но успешно. Чем меньше охват материала, точнее, места, где про­изведена запись, тем определеннее, ограниченнее репертуар, тем яснее выявляется локальность. Научная традиция такого изуче­ния местного фольклора укрепилась под влиянием разработок братьев Б. М. и Ю. М. Соколовых, М. К. Азадовского, их учеников и последователей, правда, не без издержек и гипертрофии, не без признания исключительности репертуара, что в настоящее вре­мя считается ошибочным и перестало быть предметом дискуссии.

А. М. Астахова в известной работе «Былинный эпос на Севе­ре» в главах: «Перестройка композиции», «Областные эпические традиции» — развила направление М. К. Азадовского в области постижения локальности эпических традиций¹². По этому пути пошли и современные исследователи сибирского сказочного фоль­клора. Они воспроизводят даже в деталях сложившиеся ранее под­ходы¹³. В сборнике «Локальные особенности русского фольклора Сибири» отмечено, что местные записи подтверждают мысль о формировании в фольклоре «преимущественного жанрового соста­ва бытующих произведений», в котором налицо «отбор тем, сюже­тов, мотивов, образов»¹⁴. В статье «Сюжетный состав русских вол­шебно-фантастических сказок Сибири» Р. П. Матвеева пишет, что пыталась «с помощью таблицы продемонстрировать во времени и пространстве бытование сюжетов, мотивов и их сочетаний»¹⁵. Цель была достигнута — путем статистических подсчетов (хотя они имеют относительную силу) показаны местные, сибирские прояв­ления общежанровых свойств волшебной сказки, их особенности в сюжетах, мотивах и привычных композициях. Конечно, не ис­ключено, что в последующих работах на эту тему фольклористы в чем-то и поправят автора, но вряд ли они устранят общие сооб­ражения о «репертуарных» проявлениях локальности в сибирской сказочной традиции.

Локальность при общерусских свойствах местных произведе­ний может сопровождаться и «отрицательными» проявлениями. Что имеется в виду? Это неполнота жанрово-сюжетного состава

произведений, отсутствие некоторых мотивов, известных в дру­гих местностях. Это малоизученный вопрос — к нему только под­ступают исследователи, но начало положено: несистематизирован­ные наблюдения в этой области разбросаны по литературе, и уже есть попытки свести их к некоторым обобщениям¹⁶.

В прошлом ученые осознавали присутствие общерусской тра­диции в локальных записях, равно как отмечали и местный ха­рактер общерусских традиций. Общеизвестно (это пошло от на­блюдений ученых XIX — начала XX века), что на русском Севе­ре распространены «виноградья», в Центральной России — овсень, а в южнорусских краях — колядки. В. И. Чичеров в дис­сертации о «зимнем периоде» земледельческого календаря раз­вил эти наблюдения, придал им концептуальный смысл. По со­ставу мотивов все разновидности жанра календарного заклина­ния совпадают, но выступают в особых местных композициях, в припевах обладают особыми локальными чертами. По характеру сочетания мотивов северное виноградье никогда не повторяет южной колядки, хотя перекличка мотивов очевидна. Повторяет­ся и общая функциональность мотивов. Мы имеем дело, по суще­ству, с локальными разновидностями одного и того же жанра.

Приведем еще пример — тем охотнее, что он ставит перед нами ряд новых вопросов. Обращаюсь к замечательному собра­нию — «Смоленскому этнографическому сборнику» В. Н. Доб­ровольского. В собрании помещен текст «Войт выгоняет на при­гон». Староста-войт гонит крестьян на барщину:

—На сгон, на пригон,

Па семира з двора вон!

Отзывается девка:

—Пану, пану войтя,

Хади, пану, у хату:

Матка яешню спригла¹⁷,

А, можа, горелки румку найду.

Войт смягчается:

—Лад, лад: троя назад!

Опять кличет на работу:

—На сгон, на пригон,

Па семира з двора вон,

А дяучина на легкую работу:

Глину мясить!

Девка из бедного двора обращается к войту:

—Пану, пану войтя,

Хади, пану, в хату:

Матка горох варила.

Войт раздражается:

—Наср... на горох!

А на пригон все-таки трог! ¹⁸

Записи, аналогичные этой, получены только в западнорус­ских краях. Думаем, что эта песня не имеет общерусского рас­пространения. Запись обязывает к особому подходу, когда мы изучаем местную специфику фольклора (подробнее о нем скажем позднее, когда коснемся межэтнических связей в фольклоре).

Другая сфера проявления общерусского начала, а равно ло­кальности — конкретность образного сюжетного состава, конк­ретность тем, идей и стиля фольклорного произведения. Каждая запись (за редким исключением) является вариантом общерус­ского произведения, но заключает в себе ряд особенностей. Сама повторяемость в вариантах устойчивых традиционных компонен­тов стесняет проявление локальности, указывает на преоблада­ние общерусских качеств. К примеру, записано произведение в Вологде, а оно в целом такое же, как записанное где-то в Тульс­ком крае. Другое дело, если перед нами местная специфика вер­сии. Версии присущи приметы, порожденные локальностью. Специфика версии может касаться особой передачи идей, общей разработки темы, композиции и даже стиля.

В этой связи назовем работу профессора Саратовского универ­ситета Т. М. Акимовой. Ею выпущено несколько книг, но напеча­таны они ничтожно малым тиражом и недостаточно вовлечены в научный обиход¹⁹. В книге 1977 года помещен анализ песни «Бережочек зыблетца...». Знаменитая песня была записана либо в 1619, либо в 1620 году для английского миссионера Ричарда Джемса. Ее не раз изучали исследователи, но она остается во многом загадкой.

Бережочек зыблетца,

да песочек сыплетца,

а ледочек ломитца,

добры кони тонут,

молотцы томятца:

Ино, Боже, Боже,

Сотворил Ты, Боже,

да и небо-землю,

Сотвори же, Боже,

весновую службу!

Не давай Ты, Боже,

зимовые службы:

зимовая служба —

Молотдам кручинно

да сердцу надсадно;

Ино дай же, Боже,

весновую службу:

весновая служба —

молотцам веселье,

[а] сердцу утеха.

А емлите, братцы,

Яровы весельца;

а садимся, братцы,

в ветляны стружечки.

Да, гренемте, братцы,

в яровы весел(ь)ца,

ино вниз по Волги!

Сотворил нам, Боже,

весновую службу!²⁰

Основной мотив песни — противопоставление весенней, «вес- новой», службы зимней: зимняя служба — тяжкая, долгая. Аки­мова пишет: «Удивительно ярко, сочными красками и в точных деталях рисуется в ней сторожевая охрана южных границ служи­лыми людьми»²¹. Это их песня, их мысли и чувства. В такого рода произведениях — в самих их идеях, подробностях, трактовке темы, композиции — выразилась локальность. Песня говорит о лишениях и бедствиях несения зимней службы на заставах в да­леких безлюдных степях, об уповании служилого люда на весну.

Акимова установила многие проявления локальности. Когда запись таких песен производится спустя десятилетия после их сложения, приметы локальности часто стираются. Обычное пра­вило общерусской песни — прибегать к масштабным обобщени­ям. Чем шире распространена песня по территории, тем чаще она утрачивает приметы тех мест, которым обязана происхождением.

Локальные черты вообще могут быть утрачены. Обычно песня запечатлена общей передачей смысла, сохраняются только обще­принятые идеи и стиль. Общерусское теснит локальное. Местное с трудом можно восстанавить посредством тщательного сравнения записей. При анализе другой песни — «Когда было молодцу пора — время великое» — Акимова так и поступает: использу­ются публикации Кирши Данилова, М. Д. Чулкова, П. Н. Рыбни­кова, А. Ф. Гильфердинга и П. В. Киреевского.

Общерусское и локальное начала выступают по-особому, ког­да дело касается межэтнических связей. Русский фольклор сопри­касается с фольклором других народов — есть зоны пограничья, где наблюдается обмен устными произведениями. Фольклористы изучают такие зоны. В частности, это — Полесье, где вошли в контакт фольклорные культуры русских, украинцев и белорусов. Записи, осуществленные здесь, — благодатный материал для ис­торических изысканий. Наука уже накопила некоторый опыт изучения фольклорных связей. Контакт культур влияет на мест­ный устно-поэтический репертуар, на тип бытующих в погранич­ных областях произведений²².

Изучение межэтнических связей подводит к постижению ло­кальности фольклорного пограничья. О состоянии изученности этой проблемы свидетельствует книга Н. В. Соболевой «Типология и локальная специфика русских сатирических сказок Сибири». Автор исходит из положения (общая правильность его несомнен­на): при уяснении «взаимодействия» фольклора разных народов надо считаться с «национальным составом исполнителей», с «за­имствованием», вообще, с «межнациональными фольклорными связями»²³. Если население смешанное, то и фольклор такой же. Наблюдения в области рассмотрения сказок и сказочников впол­не отвечают этим представлениям, как и резонному указанию, что для судеб русского фольклора в Сибири важно учесть контакты родственных по языку и культуре народов: русских, украинцев и белорусов, а также контакты славян с другими народами.

Эти общие положения вполне согласуются с конкретными наблюдениями. Не сомневаемся в том, что когда-нибудь будет изучен фольклор Саратовского края как пример пограничья, в котором сошлись фольклорные культуры славянских, тюркских и других народов. Нельзя не обратить внимания на некоторые сказки, распространенные здесь у русского населения, например на опубликованную в сборнике «Сказки Саратовской области»²⁴.

Летела перепелка, летела, села и вздремнула. Схватил ее волк:

—Съем я тебя.

Стала перепелка просить:

—Не ешь меня, за это я тебе пригоню штук пять телят. А во мне-то мало товару — четверть фунта со всем пухом.

—Обманешь.

Стала перепелка божиться:

—Не обману!

Обрадовался волк: «Ах, — думает, — это на целую неделю хватит!»

И пустил ее. А сам лег и стал ждать.

Вспорхнула перепелка и улетела.

А на другой меже повстречался ей деркун-дергач.

Перепелка ему и говорит:

— Кум, куманек, пожалей меня на нынешний денек. Меня волк поймал.

—Как же ты рассталась с ним?

—А обещала ему пригнать пять телят.

Вот дергун и стал кричать:

—Тпрусь... Тпрусь... Тпрусь...

А перепелка кричит:

—Пять телят, пять телят...

Волк ждет: «Вот, вот гонят».

Ждал-ждал, да и сдох.

В «Указателе восточнославянских сказок» Л. Г. Барага и его соавторов есть сведения о типологической параллели к сказке «Як вовк та заэць покумилися» из украинского сборника В. Гна- тюка (1916). Это история незадачливого волка, которого кобыла приволокла в село. Заяц подвел волка. С той поры они не кумят­ся. Ничего похожего в этой сказке со сказкой о перепелке нет. Вероятно, источник сказки о перепелке надо искать в фольклоре поволжских народов, может быть, даже в фольклоре народов Се­верного Кавказа. Нерусское происхождение саратовской сказки не вызывает сомнения.

Таково проявление локальности: может быть, здесь имела силу национальная принадлежность исполнителя? Когда будут такие наблюдения умножены, возможным станет и обобщение.

Сейчас допустимо только утверждать: при заимствовании возни­кает особое проявление локальности.

Для уяснения местного своеобразия фольклора, поставленно­го в аналогичные условия, существенно установить не только конкретные межэтнические контакты, влияющие на устно-этни­ческий репертуар, но и на степень проникновения фольклора од­ного народа в другой. Общерусская устойчивость фольклора ог­раничивает органическое усвоение посторонних влияний. Сказка о перепелке и волке была записана всего один раз — дальше Са­ратовского края ее распространение не пошло.

Устойчивость общерусских качеств в случае межэтнических контактов — это лишь одна из особенностей бытования фольклора в пограничье. Другая особенность проистекает из общего закона: традиционная устойчивость, обретенная в результате длительного исторического развития, вытесняет локальность. И на этой основе облегчается типологическое сближение традиции одного фолькло­ра с традициями другого фольклора, в свою очередь преодолеваю­щего собственную локальность и вырабатывающего стабильность свойств и качеств. Таким образом, область межэтнического погра­ничья демонстрирует весьма противоречивый процесс расхождения и одновременного схождения традиций фольклора разных народов. Совмещение противоречивых тенденций не устраняет локальности, но вместе с тем ограничивает межэтнические связи.

На характер локальных записей при международных связях влияет и степень проницаемости, присущая жанрам и видам фоль­клора. Обрядовые и необрядовые формы, стихотворно-песенная и прозаическая организация устного произведения создают свои ус­ловия для этого рода процессов. Сказка оказывается более откры­той для влияния одного фольклора на другой (в ней много типоло­гически сходного, и ее прозаическая организация не чинит особенных препятствий, обычных для стиха), а для песен степень проницаемости может быть малой. Обрядовая структура произведе­ния создает препятствия для межэтнических контактов. В настоя­щее время мы не располагаем сколько-нибудь систематизированны­ми наблюдениями, чтобы конкретнее судить о проявлениях локальности и общерусской стабильности и с этой точки зрения. Желательность разъяснения этого вопроса вне всякого сомнения.

На соотношение общерусского начала и локальности, демон­стрируемого в записях из разных краев и местностей, существен­ным образом влияют состояние и судьба фольклорной культуры

в зависимости от бытования и функционирования ее в прошлом и в наши дни. В свое время В. И. Чичеров сделал наблюдение: ре­лигиозные мотивы преимущественно присущи колядкам, записан­ным по окраинным южнорусским землям. Между тем такие моти­вы реже разрабатываются в средней, центральной Руси и на русском Севере. Наблюдения не бесспорны: некоторые записи колеблют по­ложение. Чичеров объяснил отмеченное им явление тем, что влас­ти России покровительствовали в любой форме утверждению право­славия в окраинных землях, особенно там, где шла борьба с отступ­лениями от государственной религиозной ортодоксии. Пресс официальной идеологии давил сильнее в центре, а на периферии де­лалось послабление (разумеется, до поры до времени) — лишь бы православие утвердилось и активно противостояло иным религиоз­ным течениям. Соответственно колядки оказались больше затрону­тыми православным влиянием. Перед нами любопытное объяснение, может быть, и оспоримое в своем конкретном содержании, но прин­ципиально допустимое: разные исторические факторы, действующие в локальных границах, могут влиять на состояние местной тради­ции — сохранять архаические из них или, напротив, трансформи­ровать их под воздействием поздних исторических факторов.

Рассматривая общерусский фольклор с точки зрения степени сохранности в нем древних традиций, можно отметить разную степень их сходства в записях соседствующих краев. Можно су­дить о разнице в репертуаре и о характере бытующих произведе­ний. Этим, в частности, можно объяснить существование так на­зываемых «заповедных» земель, где старинный фольклор сохранился лучше, чем в остальных местностях. Собиратели дав­но знают об этом. Тщетно искать былины в центральных краях России: эпос здесь давно забыт. Напротив, хорошо сохранился ка­лендарный обрядовый фольклор. Записи в Калужском, Тульском и других краях подтверждают это. В центральных областях мож­но записать то, чего не найдешь в Архангельской и Вологодской областях. Местный репертуар каждого края складывается истори­чески. Специфичность локального может проявляться в самых разных формах. Исторический подход много объяснит в свойствах местного фольклора. Это касается вариантов, версий устных про­изведений, привычных локальных трактовок общерусских тем.

Проявления локальности в фольклоре, общем для близких территорий, территорий со сходными историческими судьбами — дело одного рода, но иное — проявление местной специфики

в фольклоре отдаленных друг от друга краев (северные записи в сравнении с южными или даже со среднерусскими). В этих слу­чаях можно отметить, что отличие и специфичность могут касать­ся столь существенных моментов, что необходимо делать вывод о самостоятельности местного фольклора. Причины тут чисто исто­рические — и они порождают резкие различия. Локальность мо­жет перерасти в региональность — самостоятельность, сопряжен­ную с автономией местных фольклорных традиций.

С указанной точки зрения показательны свойства казачье­го фольклора на Дону. Его специфику нельзя приравнять к обычным проявлениям локальности. Она сопряжена с автоном­ностью традиций. Региональность — это самостоятельность фольклорных традиций, которую нельзя ставить в один ряд с местной спецификой, такой, к примеру, которую можно наблю­дать при сравнительном изучении фольклора Рязанского и Туль­ского краев. У донских казаков известные нам произведения об­ретают в содержании и формах своеобразие, которое делает их лишь отдаленно похожими на фольклор других краев. Так, се­верные эпические песни получают жанровую переориентацию: повествовательные мотивы обретают новизну в хоровом распеве, и песни становятся лиро-эпическими или близкими к ним. Воз­никают обычные для лирики Повторы. Новообразования донско­го фольклора обрели столь существенную новизну, что среди ученых возник спор: следствие ли это позднего периода измене­ния эпоса или сохранившиеся формы первоначального древнего эпического исполнения — лиро-эпическая кантилена? Возник­ла мысль о том, что такие записи (наряду с украинскими дума­ми) подтверждают исконную лирическую природу эпоса. Взгляд нуждается в дополнительной аргументации. Допустим и дру­гой — общерусские свойства былинных повествований обнови­лись и обрели историческую новизну в процессе сложения дон­ского казачьего фольклора. Новые черты эпоса стоят в ряду ре­гиональных свойств донского фольклора²⁵.

Региональность всегда проявляется во всей совокупности жанров. Отдельные виды фольклора в регионе влияют друг на друга. По всем законам традиционного процесса местная регио­нальная специфика распространяется на весь фольклор. Совмес­тимость творческих процессов, протекающих в разных жанрах региона, порождает единство, что и отличает местное творчество от простого воздействия одних жанров от других.

Особую проблему составляют донские сказки — благодатный материал для изучения региональной специфики. Общих выво­дов и заключений и в этой области пока еще мало. Как понять, к примеру, ряд особенных явлений в донских сказках о живот­ных? В свое время Ф. В. Тумилевичем была записана сказка «Лисушкина свадьба», причем в нескольких вариантах²⁶. Четыре ва­рианта получены от разных сказочниц (Т. И. Капустина, Д. Е. Бе­ликова, хутор Ново-Некрасовский)²⁷.

Собиратель имел основание отметить, что соответствующих «вариантов» (правильнее говорить о сказках, во всяком случае — о версиях) в «Указателе» Н. П. Андреева нет, но есть сходные мо­тивы. Существует общерусский мотив «Лиса выходит замуж за кота», есть сказка о том, как один зверь отбирает дом у другого (типа «Ледяная и лубяная избушки»)²⁸. Донская сказка — совсем другая. В записи Тумилевича²⁹ кот завладел хаткой, в которой про­живала лиса, но это только внешние, не самые существенные вари­ации общеизвестного. Мотиву предшествует любопытная, по-своему замечательная подробность: «Жил старик со старухой, дитех у них не было. Повадилась до старика со старухой ходить в гости Лиса. Сегодня она придет, завтра, на третий день придет, так каждый день и стала ходить до них. Придет и гутарит разные речи со ста­риками». Вот, говорится дальше в сказке, прошло сколько-то вре­мени, старик со старухой померли. Похоронила Лиса «старикох», а хатку старика и старухи заняла. Живет себе и горя не знает.

История обретения хатки встречается только в донских сказ­ках. По-видимому, местные сказочники остро ощущали необхо­димость в мотивировке, как дикий зверь лисица оказалась хо­зяйкой людского жилья. Такого рода мотивировки нередки и у недонских сказочников, но на Дону мотивировка не обычная ча­стность, а существенное обстоятельство: ведь дальше идет речь о том, как жильем завладел домашний кот, которому только и при­стало жить в хате. Кот вошел в хату, когда Лисы не было. Прибе­гала Лиса «домонь». Дерг-дерг за дверь, а дверь на запоре. Кругом хаты побегала, потом подошла «до двери» и спрашивает ласковым голосом: «Ктой-то в моей хатке сидит?» Из хаты Кот отвечает:

—Я — Кот-медный лоб.

Ножками топ-топ,

Глазками хлоп-хлоп,

На печи сижу,

Востру шашку держу.

Кто ко мне в хату войдет,

Тот живым не уйдет.

Убирайся, Лиса,