4. Лирика военных и послевоенных лет

Поэзия о Войне — это совершенно особый род поэзии не только по «тематике», но и по своему внутреннему настроению, по тому человеческому состоянию, которое она передает. Для современной цивилизации опыт войны и, в частности, опыт военной поэзии приобрел специфическое значение. В период Первой мировой войны, которая официально называлась Второй Отечественной, многие русские философы размышляли о смысле войны. Особенно интересны высказывания Н. А. Бердяева. Он писал: «Война не создала зла, она лишь выявила зло. Все современное человечество жило ненавистью и враждой. Внутренняя война была прикрыта лишь поверхностным покровом мирной буржуазной жизни, и ложь этого буржуазного мира, который многим казался вечным, должна была быть разоблачена. Истребление человеческой жизни, совершаемое в мирной буржуазной жизни, не менее страшно, чем то, что совершается на войне»; поэтому «физическое насилие, завершающееся убийством, не есть что-то само по себе существующее как самостоятельная реальность, — оно есть знак духовного насилия, совершившегося в духовной действительности зла. Природа войны, как материального насилия, чисто рефлективная, знаковая, симптоматическая, не самостоятельная. Война не есть источник зла, а лишь рефлекс на зло, знак существования внутреннего зла и болезни. Природа войны — символическая. Такова природа всякого материального насилия, — оно всегда вторично, а не первично». То есть война есть радикальный суд над жизнью, обличающая ее самые глубокие пороки, обычно старательно замаскированные в мирной жизни. При этом в мирной жизни губится не меньше человеческих судеб и жизней, но лишь под лицемерным покровом «нормы» и привычки. 

Еще Н. А. Бердяев писал: «В Евангелии сказано, что нужно больше бояться убивающих душу, чем убивающих тело. Физическая смерть менее страшна, чем смерть духовная. А до войны, в мирной жизни убивались души человеческие, угашался дух человеческий, и так привычно это было, что перестали даже замечать ужас этого убийства. На войне разрушают физическую оболочку человека, ядро же человека, душа его может остаться не только не разрушенной, но может даже возродиться. Очень характерно, что более всех боятся войны и убийства на войне — позитивисты, для которых самое главное, чтобы человеку жилось хорошо на земле, и для которых жизнь исчерпывается эмпирической данностью. Тех, кто верит в бесконечную духовную жизнь и в ценности, превышающие все земные блага, ужасы войны и физическая смерть не так  страшат. Этим объясняется то, что принципиальные пацифисты встречаются чаще среди гуманистов-позитивистов, чем среди христиан. Религиозный взгляд на жизнь глубже видит трагедию смерти, чем взгляд позитивно-поверхностный. Война есть страшное зло и глубокая трагедия. Но зло и трагедия не во внешне взятом факте физического насилия и истребления, а гораздо глубже».

Война дает тот опыт Родины, который созидает народ как единое целое, и ту священную память о героях и жертвах, которая делает и все последующие поколения готовыми к подвигам и жертвам ради защиты своих святынь. Поэты Войны очень хорошо осознавали, что законы жизни едины, а война лишь выявляет их наиболее острым, ясным и трагическим образом.

Об этом со всей определенностью сказано, например, в строках А. Межирова:  О войне ни единого слова Не сказал, потому что она —  Тот же мир, и едина основа И природа явлений одна.  Пусть сочтут эти строки изменой И к моей приплюсуют вине:  Стихотворцы обоймы военной Не писали стихов о войне. 

Выделим три важнейшие смысловых, мировоззренческих «узла» поэзии о Великой Отечественной войне, определяющих ее непреходящее духовное значение. Это попытка в рациональных категориях очертить специфику того опыта, который всегда остается насущным для людей любой эпохи. Эти «узлы» носят характер особых экзистенциальных архетипов, то есть являются универсальными общечеловеческими смыслами, скрытыми за эмпирическими явлениями культуры, в том числе и в поэтических текстах. Поэтому они требуют специальной «расшифровки». Из огромного массива поэтических текстов о войне мы выделяем такие, в которых эти архетипы наиболее явственны; а принцип отбора состоит также и в том, чтобы эти тексты имели высокий художественный уровень и принадлежали достаточно известным авторам. 

Архетип-1: Прохождение через символическую смерть  Во всех человеческих культурах Война является одним из символов «инициации», то есть символического прохождения через смерть, испытания смертью, после которого человек приобретает особый опыт, позволяющий смотреть на жизнь и оценивать ее как бы со стороны, «с точки зрения вечности». Погибшие на войне — те, для кого смерть стала не символической, а реальной, после инициации воспринимаются как бессмертные — то есть утвердившие свое бытие в вечности и покинувшие этот мир. В лирической поэзии появился и особый прием самоотождествления автора с погибшим, высказывание от его имени. В русской поэзии о Великой войне самым ярким примером этого является знаменитое «Я убит подо Ржевом» Твардовского:

Я убит подо Ржевом,  В безымённом болоте.  И во всём этом мире,  До конца его дней,  Ни петлички, ни лычки С гимнастёрки моей.  Я — где корни слепые Ищут корма во тьме,  Я - где в облаке пыли Ходит рожь на холме.  Где травинка к травинке Речка травы прядёт,  Там, куда на поминки Даже мать не придёт...  Я убит и не знаю —  Наш ли Ржев наконец? 

Самоотождествление автора с погибшим парадоксально: погибший полностью за пределами этого мира, но боль его не покидает: «Наш ли Ржев наконец?». А главное, зачем живому поэтически ставить себя на место мертвого? Чтобы пережить величие и бренность земной жизни в их особом парадоксальном единстве — и чтобы побороть в себе страх смерти. Вот это переживание и преодоление страха и есть результат духовной инициации.  Похождение через смерть поэты описывали и более буквально, даже передавая сам этот миг: например, Сергей Орлов («Мой лейтенант»):

Страшно ли? А как же, очень просто:  С ревом треснет черная броня,  И в глаза поток упрется жесткий Белого кипящего огня.  Только что в сравнении с Россией Жизнь моя? Она бы лишь была. 

Это написано на личном опыте: когда немецкий термитный снаряд прожег толстую броню тяжелого танка КВ, и белое адское пламя ворвалось внутрь, и нечеловеческие крики заживо сгорающего экипажа заглушали грохот боя, лейтенанту Сергею Орлову удалось выпрыгнуть из башенного люка за мгновение до взрыва боекомплекта — он еще был нужен Богу и Родине чтобы написать «Его зарыли в шар земной.» и еще много других стихотворений, которые в русской поэзии останутся навсегда. Всю жизнь он потом носил стигматы тяжких ожогов на лице, и понял в этом особый смысл: 

Вот человек — он искалечен,  В рубцах лицо. Но ты гляди И взгляд испуганно при встрече С его лица не отводи.  Это лицо — как внутренняя сторона жизни, напоминание о ее цене. В этом проявляется внутренняя амбивалентность Лица как символа открытости человека миру — оно может и являть, и утаивать. Лицо по своей природе стремится являть лучшее, красивое, и утаивать худшее, страшное. А здесь все происходит наоборот: лицо являет то, что лицом не является — изуродованную человеческую плоть. И этим оно являет экзистенциальную правду о мимолетности земного бытия и его скоропреходящих красот.  У С. Орлова, как мало еще у кого, прохождение через смерть показано как рутинная, будничная работа: 

Поутру, по огненному знаку,  Пять машин КВ ушло в атаку.  Стало черным небо голубое.  В полдень приползли из боя двое.  Клочьями с лица свисала кожа,  Руки их на головни похожи.  Влили водки им во рты ребята,  На руках снесли до медсанбата,  Молча у носилок постояли И ушли туда, где танки ждали. 

Символическое прохождение через смерть, духовная инициация делает человека другим, радикально трансформирует его личность. Но сам этот переход, даже если человек и остается жив, естественно, страшен, мучителен и в физическом, и в душевном смысле. Только в этих муках и этом страхе («Кто говорит, что на войне не страшно/Тот ничего не знает о войне» — Ю. Друнина), на пределе человеческих возможностей, которые оказываются намного большими, чем в мирной жизни, — преображается человеческая душа. Самим человеком это ощущается как погружение во тьму, в объятия смерти, из которых он восстает только чудом. Но именно в этой тьме и отчаянии смерти, царящей вокруг, в человеке вдруг рождается невероятная внутренняя сила — но сила, не разделимая с чувством правды. Вот как это показано в пронзительных и мощных по духу строках Николая Старшинова:

Они засели на высотах.  И ночью сумрачной и днем,  Нас давят громом пулеметов,  И заливают нас огнем.  А мы лежим в проклятой пади,  Глотая стелющийся дым:  И ни одной продрогшей пяди Не отдадим, не отдадим!  В канун двадцатипятилетия Победы в еженедельнике «Литературная Россия» были напечатаны стихи Сергея Аракчеева «Безымянное болото»:  Мы в том болоте сутки спали стоя,  Нас допекали мухи и жара.  Оно было зеленое, густое,  Там от застоя дохла мошкара.  Там не хотели рваться даже мины И шли ко дну, пуская пузыри...  И если б не было за ним Берлина —  Мы б ни за что сюда не забрели. 

Это стихотворение важно не только тем, как в нем явлена внутренняя смысловая напряженность войны — из каждого болота словно виден уже Берлин, но и открыт важный парадокс и жизненный символ: в этом болоте проходящие через смерть становятся неуязвимы для нее: прилетающие немецкие мины плюхаются в болотную жижу и не взрываются, потому что их взрыватели рассчитаны на твердый грунт. Конечно, многие погибнут там, но те, кто выживет — воочию увидели, что и сама смерть не всесильна. 

Э. Юнгер писал о состоянии некой «метафизической неуязвимости» человека на войне, когда смерть рассматривается лишь как нечто, что «принимается в расчет», но не более того — человек начинает воспринимать себя уже как бы по ту сторону смерти: «Когда борьба идет на духовном плане, смерть принимают в расчет как один из элементов стратегии. Человек становится неуязвимым: мысль о том, что враг может уничтожить его физически, пугает меньше всего. Временами кажется, что он отступает перед близостью смерти, но в этом он похож на полководца, который не спешит подавать сигнал к наступлению и терпеливо ждет своего часа»5.  В прохождении через смерть важнейшим событием всегда является индивидуальный подвиг, индивидуальная моральная победа над смертью. Вот как об этом пишет О. Берггольц, грозная муза блокадного Ленинграда: 

Когда прижимались солдаты, как тени, к земле и уже не могли оторваться, — всегда находился в такое мгновенье один безымянный, Сумевший Подняться.  Правдива грядущая гордая повесть:  она подтвердит, не прикрасив нимало, —  один поднимался, но был он — как совесть.  И всех за такими с земли поднимало. 

Поднявшийся — это победивший страх смерти, уже прошедший через Смерть, даже если он и будет сражен пулей уже в следующее мгновение. Самоотождествление автора с погибшим часто приобретает и глубоко лирический, почти мистический смысл и звучание. Общность Смерти человеческой, способность пережить чужую смерть как свою — это глубочайший уровень поэтического и нравственного постижения мира (они здесь нераздельны). Таково стихотворение А. Твардовского «Две строчки»:  Из записной потертой книжки Две строчки о бойце-парнишке,  Что был в сороковом году Убит в Финляндии на льду.  Лежало как-то неумело По-детски маленькое тело.  Шинель ко льду мороз прижал,  Далеко шапка отлетела.  Казалось, мальчик не лежал,  А все еще бегом бежал,  Да лед за полу придержал...  Среди большой войны жестокой,  С чего — ума не приложу,  Мне жалко той судьбы далекой,  Как будто мертвый, одинокий,  Как будто это я лежу,  Примерзший, маленький, убитый На той войне незнаменитой,  Забытый, маленький, лежу. (1943) 

Отнюдь не случайно здесь это символическое сочетание «мертвый — одинокий». Тема экзистенциального одиночества человека — как известно, ключевая для всей литературы ХХ века, но обычно она считается сугубо интеллектуальным феноменом, следствием сытой, но бессмысленной жизни в «развитом обществе». Однако возможно, глубже всего она захватывает нас именно в стихах о войне. Страшное экзистенциальное одиночество убитого у О. Берггольц переживается как вселенская, космическая трагедия: 

...Как одинок убитый человек на поле боя, стихшем и морозном.  Кто б ни пришел к нему, кто ни придет, ему теперь все будет поздно, поздно.  Еще мгновенье, может быть, назад он ждал родных, в такое чудо веря...  Теперь лежит — всеобщий сын и брат, пока что не опознанный солдат, пока одной лишь Родины потеря.  он отдан Родине сейчас,  она одна сегодня с ним пребудет.  Единственная мать, сестра, вдова, единственные заявив права, —  всю ночь пребудет у сыновних ног земля распластанная, тьма ночная, одна за всех горюя, плача, зная, что сын — непоправимо одинок.  Особый «космизм» самой Смерти здесь становится парадоксальным утверждением особого величия человека, его равномощности миру и его непод-властности смерти, которая забирает лишь тело, освобождая душу:  Мертвый, мертвый... Он лежит и слышит все, что недоступно нам, живым: слышит — ветер облако колышет, высоко идущее над ним.  Слышит все, что движется без шума, что молчит и дремлет на земле;  и глубокая застыла дума на его разглаженном челе.  Этой думы больше не нарушить...  О, не плачь над ним — не беспокой тихо торжествующую душу, услыхавшую земной покой.  Возвышенный космизм смерти, преодолевающий земной трагизм и передающий катарсис души, находим в известном стихотворении С. Орлова:  Его зарыли в шар земной,  А был он лишь солдат,  Всего, друзья, солдат простой,  Без званий и наград.  Ему как мавзолей земля -На миллион веков,  И Млечные Пути пылят Вокруг него с боков.  Однако естественно, что далеко не всегда происходит благотворный катарсис, часто и очень часто прохождение через смерть «ломает» душу человека, становится исключительно деструктивным опытом, которые не только ничего не вносит в последующую мирную жизнь, но наоборот, делает ее невозможной для такого надорвавшегося душой человека. Этот случай весьма ярко передан в стихотворении А. Межирова «Прощай, оружие!»  Он от голода умирал.  На подбитом танке сгорал.  Спал в болотной воде. И вот Он не умер. Но не живет.  Он стоит посредине Века.  Одинешенек на земле.  Можно выстроить на золе Новый дом. Но не человека.  Он дотла растрачен в бою.  Он не видит, не слышит, как Тонут лилии и поют Птицы, скрытые в ивняках. 

Архетип-2: Вхождение в сакральную общность людей Родины  Прохождение через смерть меняет человека не только самого по себе, но меняет и всю общность людей, именуемую народом. Культуролог Виктор Тернер назвал общность людей, проходящий инициацию (символическую смерть) коммунитас (communitas): этот термин обозначает «качество полного неопосредованного общения, даже единства вероисповедания, между людьми определенной установленной идентичности, которое возникает спонтанно во всех типах групп, ситуаций и обстоятельств. Чувство единства (sharing) и интимности, которое развивается в группе лиц, совместно испытывающих лиминальность». («Лиминальность» — это особое «пограничное» состояние между жизнью и смертью). 

Проходя через смерть в страшной Войне, аморфный ранее народ, не единый по своим качествам и убеждениям, осуществляет вхождение в сакральную общность людей Родины. (Отказавшиеся войти в эту общность становятся Предателями в сакральном смысле этого слова, делающим невозможным никакое прощение и забвение в принципе — таковы, например, гитлеровские пособники всех мастей и народностей, из которых ныне пытаются делать «героев»). Сакральная общность людей Родины создается общей бедой и горем, а формируется на века — общей Победой. 

Прохождение через опыт смерти особенно глубока переживается в периоды поражений, горя и даже отчаяния. Как писал А. Твардовский, «духовная сила народа способна поэтически сказаться не только и, может быть, даже не столько в песне торжества и победы, но и в песне горя и скорбного гнева, в котором — бессмертие и непобедимость народа». Именно такие стихотворения заложили нравственный фундамент поэзии о Войне уже в самом ее начале. Например, это «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины.» К. Симонова: 

Как слезы они вытирали украдкою,  Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —  И снова себя называли солдатками,  Как встарь повелось на великой Руси.  Слезами измеренный чаще, чем верстами,  Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:  Деревни, деревни, деревни с погостами,  Как будто на них вся Россия сошлась,  Как будто за каждою русской околицей,  Крестом своих рук ограждая живых,  Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся За в Бога не верящих внуков своих.  Здесь сакральная общность устанавливается между поколениями Руси — древней и новой. Именно она и становится основой силы народа.  С другой стороны, война и гибель сочетает в единую священную общность Родины всех за нее погибших, независимо от их личных качеств Вот как об этом говорит А. Ахматова:  Ни плохих, ни хороших, ни средних.  Все они по своим местам,  Где ни первых нет, ни последних...  Все они опочили там.  А. Ахматова пишет о своем мистическом видении — единства живых и мертвых в единых рядах страдальцев Ленинграда:  Рядами стройными проходят ленинградцы,  Живые с мертвыми. Для Бога мертвых нет.  Причастность к священной общности Родины преображает человека, вдруг выявляет в нем самые высшие человеческие начала, которые, может быть, до этого лишь «спасли». К. Симонов в стихотворении «Дом в Вязьме» очень емко передает этот переворот в человеческой душе:  В ту ночь, готовясь умирать,  Навек забыли мы, как лгать,  Как изменять, как быть скупым,  Как над добром дрожать своим.  Хлеб пополам, кров пополам —  Так жизнь в ту ночь открылась нам...  Причастность к священной общности Родины складывается из миллионов сверхсильных связей любящих друг друга душ. Именно этот тайный закон силы народа и красоты созидающих его людей открыл К. Симонов в знаменитом стихотворении «Жди меня, и я вернусь»:  Не понять, не ждавшим им,  Как среди огня Ожиданием своим Ты спасла меня.  Как я выжил, будем знать Только мы с тобой, —  Просто ты умела ждать,  Как никто другой.  Но такая же неразрывная связь душ сохраняется и с павшими.  В стихотворении Твардовского «В тот день, когда окончилась война.» есть, безусловно, гениальные строки, пушкинского уровня:  Внушала нам стволов ревущих сталь,  Что нам уже не числиться в потерях.  И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,  Заполненный товарищами берег.  И, чуя там, сквозь толщу дней и лет,  Как нас уносят этих залпов волны,  Они рукой махнуть не смеют вслед,  Не смеют слова вымолвить — безмолвны...  Это поэтическая формула вечности Родины. 

Поэтам великой Войны «оказалась ближе иная поэтика, ритмически “консервативная”, умещающаяся — целиком — в классические, никакими ветрами и бурями не поколебленные размеры. Поэтика, передающая напряжение и бег времени, его сверхчеловеческие перегрузки — не через взрыв поэтической формы, ее раскованность, освобождение от “узды” метра, а, напротив, через обуздание вихря, поэтическое единоборство с ним, через введение стихии в классически строгие берега поэтической дисциплины, победу гармонии над дисгармонией». Поэтому перед предельностью опыта Войны новомодные «авангардные» изыски формы осыпались, как трухлявая шелуха, и обнаружилась неизменная и непреодолимая мощь классической поэтической формы — единственной, способной выдерживать и воплощать такие экзистенциальные и смысловые перегрузки. 

Исследование русской военной поэзии позволяет постигнуть особый смысловой «пласт» русской культуры, чрезвычайно важный для повышения жизнеспособности народа. Неисчерпаемый опыт русской поэзии периода Великой Отечественной войны в настоящее время становится все более насущным, будучи живым источником знания того опыта победы над Смертью и Неправдой, которого так остро недостает современным поколениям [Даренский В. Ю. Экзистенциальные аспекты русской поэзии о Великой Отечественной войне // http://cyberleninka.ru/article/n/voyna-kak-duhovnaya-initsiatsiya-ekzistentsialnye-arhetipy-v-russkoy-poezii-o-velikoy-otechestvennoy-voyne#ixzz4JICXCgdm].

Песни периода Великой Отечественной войны в жанровом отношении весьма разнообразны. Тема священной борьбы против фашистских захватчиков становится основой для песен-гимнов, написанных в торжественно-приподнятом тоне и призванных создать обобщенно-символический образ сражающегося народа за свою Родину. Особой популярностью пользовались лирические песни на слова М. Исаковского, К. Симонова, А. Суркова, Ф. Фатьянова и других поэтов. Это песни, посвященные дружбе, любви, верности, разлуке, встрече – всему тому, что волновало и согревало солдата вдали от родного дома («Землянка» А. Суркова, «Огонек» М. Исаковского, «Темная ночь» В. Агатова, «Вечер на рейде» А. Чуркина); стихи, рассказывающие о военных буднях, положенные на мелодии («Дороги» Л. Ошанина (муз. А. Новикова), «Вот солдаты идут» М. Львовского (муз. К. Молчанова), «Соловьи» А. Фатьянова (муз. В. Соловьева-Седого), «Как за Камой, за рекой» В. Гусева (муз. В. Соловьева-Седого) и др.). Мотивы воспоминаний о военной поре, о пройденных дорогах, о тревоге за судьбы мира зазвучали в стихах, ставших известными песнями («Летят перелетные птицы» М. Исаковского, «Где же вы теперь, друзья-однополчане?» А. Фатьянова, «Если бы парни всей земли.» Л. Ошанина). В годы войны самые значительные эстетические высоты были завоеваны массовой песней. Вершиной симфонического искусства считается Седьмая симфония Д. Шостаковича, написанная в 1942 году в блокадном Ленинграде. 

Социально-нравственные и гуманистические идеалы сражающегося народа находят свое отражение и в крупном эпическом жанре, таком как поэма. Высокие образцы поэтического эпоса были созданы в тяжелые годы исторического лихолетья (А. Твардовский «Василий Теркин» (1941 – 1945), Н. Тихонов «Киров с нами» (1941), М. Алигер «Зоя» (1942), О. Берггольц «Февральский дневник» (1942), П. Антокольский «Сын» (1943), В. Инбер «Пулковский меридиан» (1943), А. Прокофьев «Россия» (1944) и др.).

Поэма «Василий Теркин» (1941 – 1945) А. Твардовского – это крупнейшее, многоплановое поэтическое произведение, объемлющее не только все стороны фронтовой жизни, но и основные этапы войны. Образ главного героя Василия Теркина и образ Родины равновелики в философской и художественной концепции поэмы, ибо от свободы выбора каждого бойца на поле брани зависела судьба Отчизны. 

В поэме «Зоя» (1942) М. Алигер московская школьница Зоя Космодемьянская добровольно выбирает суровую долю войны. Ее трагическая судьба и участь разведчицы-партизанки потрясли своей невиданной жесткостью и превратили ее образ в символ святого героя-мученика: «И уже почти что над снегами, // легким телом устремись вперед, // девочка последними шагами // босиком в бессмертие идет». Имя и образ Зои Космодемьянской, зверски замученной немецкими оккупантами и стойко принявшей смерть, отождествляется с обликом античной богини победы - крылатой Никой, особо почитаемой в страшные зимние дни 1941 – 1942 гг. 

Чем дальше вглубь отходит эпоха войны, тем более осмысленными и значительными становятся социально-политические, экзистенциально-онтологические, морально-этические, художественно-эстетические достижения и итоги этой эпохи. Несомненной заслугой искусства слова эпохи Великой Отечественной войны являются попытка глубокого проникновения в исторический ракурс, расширение его временных и пространственных горизонтов, желание всестороннего раскрытия экзистенции человека, его свободы и выбора на поле брани – в окопах, блиндажах, землянках и т.д. – и проявленные мужество и стойкость писателей-фронтовиков в действующей армии на линиях передовой, где шел «смертный бой не ради славы, ради жизни на земле» (А. Твардовский) [Хусаинова А. Х. Метафизика событий Великой Отечественной войны в искусстве слова «сороковых роковых» // http://cyberleninka.ru/article/n/metafizika-sobytiy-velikoy-otechestvennoy-voyny-v-iskusstve-slova-sorokovyh-rokovyh#ixzz4JIGvhIUv].