V. Бессознательные представления и представления, не допущенные к сознанию. Расщепление психики

Сознательными мы называем те представления, о которых знаем. Человек обладает удивительной способностью, имену­емой самосознанием; каждый из нас может созерцать и раз­глядывать со стороны представления, возникающие и чередой проходящие перед его внутренним взором. И хотя так проис­ходит не всегда, поскольку жизнь редко дает нам повод для самосозерцания, способностью этой обладают все люди, ибо каждый человек время от времени говорит: я подумал о том-то. Представления, которые мы обнаруживаем у себя при со­зерцании или могли бы обнаружить, если бы потрудились обра­тить на них внимание, мы называем сознательными. В каждый текущий момент таких представлений набирается совсем немно­го; стало быть, иные текущие представления, возникавшие в этот момент, являются бессознательными.

Пожалуй, сейчас едва ли нужно доказывать, что текущие и вместе с тем бессознательные или подсознательные представ­ления существуют. Все мы сталкиваемся с этим явлением в по­вседневной жизни. Скажем, когда я забываю навестить своего пациента, на душе у меня становится неспокойно. По опыту я знаю, что подобное ощущение возникает у меня обычно в тот момент, когда я понимаю, что позабыл о каком-то важном деле. Я тщетно напрягаю память и никак не могу понять, откуда взя­лось беспокойство, и лишь спустя несколько часов внезапно вспоминаю, что должен был навестить пациента. Но все это время меня одолевает беспокойство. Стало быть, мысль о том, что я должен посетить пациента, остается в силе, иначе гово­ря, имеется в наличии, но не в сознании. Предположим, что некий занятой человек испытал поутру раздражение. Днем он с головой ушел в работу; целиком поглощенный этими мысля­ми, он не вспоминает о досадном происшествии. Но, прини­мая решения, он руководствуется этим чувством и отвечает отказом на просьбы и предложения, на которые в иных обсто­ятельствах ответил бы согласием. Стало быть, воспоминание остается в силе и никуда не исчезает. То, что мы называем на­строением или расположением духа, по большей части зави­сит от представлений, которые влияют на нас, оставаясь ниже порога сознания. Более того, подсознательные представления влияют даже на образ жизни и поведение в целом. Мы ежед­невно убеждаемся в том, что при маразме, вызванном, напри­мер, развитием паралича на начальной стадии, оковы, которые прежде удерживали человека от многих поступков, слабеют и спадают. Паралитик начинает говорить непристойности в при­сутствии дам, но когда к нему ненадолго возвращается рассу­док, он старается держать себя в руках, хотя не может созна­тельно вспомнить о своих поступках. Он остерегается их «инстинктивно» и «машинально», стало быть, от грубых выхо­док его удерживают представления, возникающие в тот момент, когда он чувствует побуждение к подобным действиям, пред­ставления, которые тормозят этот импульс, оставаясь ниже порога сознания. Занимаясь любой интуитивной деятельнос­тью, человек всегда руководствуется представлениями, кото­рые по большей части являются подсознательными. Осознаются лишь наиболее заметные и яркие представления, между тем как многие представления, не менее насущные, но более непри­метные, остаются бессознательными.

Пытаясь опровергнуть предположение о существовании и влиянии бессознательных представлений, критики чаще всего просто придираются к словам. Спору нет, термин «представ­ление» по определению относится к сознательному мышлению, и поэтому словосочетание «бессознательное представление» противоречит логике. Однако содержание и форма психичес­кого процесса, лежащего в основе представления, в отличие от его количественных параметров, остаются неизменными вне зависимости от того, смогло ли представление преодолеть по­рог сознания или осталось ниже порога сознания. Достаточно было бы выдумать новый термин, скажем «субстрат представ­лений», чтобы устранить противоречие и избежать подобных упреков.

Предположение о том, что бессознательные представления лежат в основе патологических феноменов, кажется, тоже не должно вызывать принципиальных возражений. Но стоит про­двинуться чуть дальше, как натыкаешься на другие препятствия. Когда бессознательные представления становятся яркими, они ео ipso⁶⁸ проникают в сознание, поскольку, лишь будучи недо­статочно яркими, они могут оставаться бессознательными. Но мыслимо ли то, что представление, достаточно яркое для того, чтобы спровоцировать двигательный акт, может быть вместе с тем недостаточно ярким для того, чтобы проникнуть в созна­ние. Я уже высказывал предположение, которое, возможно, не стоит отметать с порога. Степень яркости наших представле­ний, а значит, и их способность проникать в сознание, зависит от характера связанного с ними аффекта, от того, какое чув­ство они вызывают: чувство удовольствия или неудовольствия. Если при появлении представления тотчас резко меняется физическое состояние, значит, вызванное им возбуждение, которое в иных обстоятельствах распространилось бы по все­му мозгу, направляется по определенным нервным путям; имен­но потому, что представление это влияет на физическое состо­яние, поскольку вследствие конверсии обусловленное им психическое раздражение было преобразовано в раздражение соматическое, оно и утрачивает яркость, благодаря которой могло бы выделиться на фоне общего потока представлений; оно попросту теряется среди других представлений.

Допустим, однажды во время трапезы у человека возник сильный аффект, который не был «отреагирован». Впослед­ствии больного тошнит и рвет всякий раз, когда он пытается поесть, причем сам он считает тошноту сугубо соматическим симптомом. Истерические рвотные позывы не прекращаются до тех пор, пока под гипнозом у больного не вызывают тот же аффект, вынуждая его об этом аффекте рассказать и на него отреагировать. Несомненно, всякий раз, когда он пытался по­есть, у него возникало воспоминание об этом аффекте, кото­рое и вызывало рвоту. Однако до сознания оно не доходило, поскольку уже лишилось аффекта, а внимание больного тем временем было приковано к самим рвотным позывам.

Быть может, именно по этой причине больные зачастую не замечают, что определенные представления вызывают у них истерические симптомы. Немудрено упустить из виду представ­ления, лишившиеся аффекта вследствие конверсии, но как объяснить то обстоятельство, что иной раз в сознание не про­никают комплексы представлений, ничуть не лишенных аффек­та. В изложенных нами историях болезни можно обнаружить множество подобных эпизодов.

Как правило, незадолго до появления соматического симп­тома или сразу после его появления у подобных пациентов меняется настроение, они становятся вспыльчивыми, раздра­жительными, печальными, пугливыми, а затем дают волю чув­ствам и успокаиваются или постепенно приходят в себя по мере исчезновения аффекта и соматического симптома. В первом случае характер аффекта всегда проявляется вполне отчетливо, хотя здоровый, да и больной человек, успокоившись, замечает, что сила этого аффекта явно не соразмерна его содержанию. Стало быть, речь идет о достаточно ярких представлениях, спо­собных не только спровоцировать появление соматического симптома, но и вызвать соответствующий аффект, повлиять на ассоциации, выдвигая на передний план родственные им мыс­ли, и все же прозябающих за пределами сознания. Для того чтобы донести эти представления до сознания необходимо применять гипноз, который использовался при лечении паци­енток, описанных в первой и во второй историях болезни, или настойчиво подталкивать пациентов к разгадке, пускаясь вме­сте с ними в долгие и утомительные поиски, описанные в чет­вертой и пятой историях болезни.

Текущие представления, которые остаются бессознательны­ми, несмотря на то что живости и яркости им не занимать, мы предпочитаем именовать представлениями, не допущенными к сознанию⁶⁹.

Само существование представлений, не допущенных к со­знанию, суть патология. Здоровый человек мог бы осознать все текущие представления, если бы они были достаточно ярки­ми. У наших пациентов мы обнаруживаем крупные комплексы представлений, допущенных к сознанию, и мелкие комплексы представлений, не допущенных к сознанию. Стало быть, в дан­ном случае психическая деятельность, связанная с представле­ниями, охватывает область более обширную, нежели потенци­альное сознание, и распадается на деятельность сознательную и бессознательную, вследствие чего происходит обособление представлений, допущенных и не допущенных к сознанию. Так что этот процесс следует называть не расщеплением сознания, а расщеплением психики.

Подсознательные представления, в свой черед, не подвер­жены влиянию со стороны сознательного мышления, поэтому внести в них поправки невозможно. Зачастую к их числу от­носятся переживания по поводу событий, давным-давно утра­тивших былое значение, опасения, оказавшиеся на поверку напрасными, испытанный некогда ужас, который после спасе­ния уступил место бурному ликованию. Под влиянием чувств, сменивших первоначальные ощущения, сознательное воспоми­нание о подобном событии утрачивает былую эмоциональную окраску; но на подсознательное представление, вызывающее соматические феномены, эти чувства никак не влияют.

Позволим себе привести в пример один случай: на протяже­нии некоторого времени молодая дама была сильно обеспоко­ена тем, как складывалась судьба ее младшей сестры. Из-за постоянного волнения регулы начались у нее с опозданием на две недели, хотя обычно начинались вовремя, затем появились болезненные ощущения в левой части подчревной области, пациентка дважды падала в обморок, а очнувшись, обнаружи­вала, что лежит на полу словно парализованная. Вскоре у нее появились боли в области левого яичника и симптомы тяжело­го перитонита. Судя по тому, что у нее не было лихорадки, но возникла контрактура левой ноги (и спины), речь шла о псев­доперитоните. И действительно, когда пациентка спустя не­сколько лет умерла, при вскрытии выяснилось, что у нее раз­вилась «мелкокистозная дегенерация» обоих яичников, но никаких следов перенесенного перитонита не обнаружили. Со временем опасные симптомы исчезли, но она по-прежнему страдала от боли в области яичника, кроме того, у нее сохра­нилась контрактура левой ноги, а корпус из-за контрактуры спины словно одеревенел. Контрактуру левой ноги удалось устранить путем внушения под гипнозом. Контрактура спины сохранилась у нее в прежнем виде. К тому времени все дела ее сестры были улажены, так что не осталось ни малейшего повода для беспокойства. Однако истерические симптомы, ко­торые должны были после этого исчезнуть, так и не пошли на убыль. Возникало подозрение, что обусловлены они были из­менениями иннервации, которые уже не зависели от первона­чальных побудительных представлений. Но как только паци­ентку вынудили под гипнозом рассказать обо всех событиях, предшествовавших появлению «перитонита» (что она проделала весьма неохотно), она самостоятельно приподнялась в посте­ли, и с тех пор контрактура спины у нее больше не появлялась. (Боль в области яичника, которая наверняка была вызвана из­менениями, возникшими задолго до описанных событий, так и не исчезла.) Стало быть, на протяжении нескольких месяцев у пациентки не исчезали патогенные представления, связанные с прежними опасениями, и внести в них поправки с учетом произошедших событий было невозможно.

Допуская возможность существования комплексов представ­лений²², которые никогда не проникают в сознание во время бодрствования и не подвержены влиянию со стороны созна­тельного мышления, мы заодно признаем и то, что расщепление психики на две относительно независимые друг от друга части происходит даже при такой простой истерии, какую мы описали выше. Я не утверждаю, что в основе всех феноменов, именуемых истерическими, лежит подобное расщепление, но вполне допускаю, что «расщепление сознания, ярко проявля­ющееся в известных классических случаях в виде double conscience, в рудиментарной форме наличествует при любой истерии, а предрасположенность к такой диссоциации и погру­жению за счет нее в аномальное состояние сознания, которое мы кратко назвали бы "гипноидным", является основным фе­номеном этого невроза».

Прежде чем перейти к обсуждению этих феноменов, необ­ходимо сделать еще одно замечание по поводу бессознатель­ных представлений, которые дают повод для появления сома­тических симптомов. Довольно часто истерические симптомы подолгу не исчезают, как не исчезала контрактура у вышеопи­санной пациентки. Не означает ли подобная стойкость симп­томов, что все это время побудительное представление остает­ся неизменно ярким и насущным? Полагаю, что так оно и есть. Несомненно, у здоровых людей в ходе психической деятель­ности представления быстро сменяют друг друга. Но когда че­ловек погружается в глубокую меланхолию, им надолго овла­девает одно-единственное тягостное представление, которое все это время остается ярким и насущным. Более того, мы вправе предположить, что поглощенный заботами здоровый человек тоже не может избавиться от беспокойства, которое отража­ется на его лице, даже если сознанием его владеют совсем другие мысли. В той обособленной области, где разворачива­ется психическая деятельность, которая, по нашему мнению, связана у истериков с бессознательными представлениями, содержится так мало этих представлений и так редко происхо­дят перемены, поскольку она почти не подвержена влиянию внешних факторов, что там бессознательные представления вполне могут подолгу оставаться яркими.

Коль скоро мы, подобно Бине и Жане, утверждаем, что рас­щепление психической деятельности является ключевым моментом истерии, нам и следует по мере сил разобраться в этом явлении. Нет ничего проще, чем вообразить «сознание», «con­science», некой вещью, по инерции предполагая, что за суще­ствительным всегда скрывается сущность; из-за привычки к употреблению топографических метафор, вроде «подсознания», сама метафора со временем может позабыться, и останется голая идея, которой можно жонглировать как угодно, поверив в ее подлинность. Так и создается мифология.

Пространственные категории, словно назойливые провожа­тые, навязывают свою помощь нашему мышлению, поэтому и мысли свои мы описываем при посредстве пространственных метафор. Когда заходит речь о представлениях, обнаруживае­мых в светлых областях сознания, и тех бессознательных пред­ставлениях, которые никогда не выхватывает из мрака свет самосознания, мы почти невольно рисуем в воображении оза­ренную солнцем крону дерева, чьи корни погружены во тьму, или темный подвал большого здания. Но если мы отдаем себе отчет в том, что все эти пространственные образы по сути своей метафоричны, сколь бы соблазнительной не казалась возмож­ность приложить эти мерки к мозгу, то мы вольны вести речь о сознании и подсознании, не выходя за очерченные рамки.

Для того чтобы не заморочить себе голову собственными ме­тафорами, нужно постоянно помнить о том, что сознательные и бессознательные представления возникают в одном месте: в мозгу, а скорее всего, в коре головного мозга. Мы не знаем, как это происходит. Впрочем, мы и без того знаем так мало о психической деятельности, разворачивающейся в коре голов­ного мозга, что еще одна загадка едва ли преумножит наше бес­предельное неведение. Остается лишь констатировать, что во время бодрствования психическая деятельность у истериков отчасти не доступна сознательному восприятию, поэтому и происходит расщепление психики.

Общеизвестно, что подобное разграничение психической де­ятельности происходит на некоторых стадиях истерических припадков определенного рода. В начале припадка сознатель­ное мышление зачастую прекращается, но затем постепенно восстанавливается. Многие умные и образованные пациенты уверяют, что во время припадков их сознательное Я, прекрас­но отдавая себе отчет в происходящем, с любопытством и удив­лением взирает на их безумные выходки и внимает тому вздо­ру, который они несут. Ошибочно полагая, что при желании ничего не стоило в любой момент прекратить припадок, подоб­ные пациенты готовы возложить всю вину на себя и лишь се­туют на то, что «им не следовало так поступать». (Именно это ощущение чаще всего заставляет пациентов наговаривать на себя и уверять, что они симулировали болезнь.) Но вскоре случается еще один припадок, и сознательному Я опять не удается с ним справиться. В этом состоянии мышление и представления, от­носящиеся к сознательному Я, соседствуют с представлениями, которые прежде прозябали во тьме бессознательного, а ныне не только руководят мышечной и речевой функцией, но и завладе­вают существенной частью воображения, так что расщепление психики становится очевидным.

Правда, о расщеплении самого сознания, а не только психи­ческой деятельности, можно вести речь преимущественно в свете исследований, проведенных Бине и Жане; как известно, этим исследователям удалось вступить в контакт с «подсозна­нием» пациентов, подступиться к той части психической дея­тельности, о которой сознательное Я пациентов не ведало; причем они обнаружили, что во многих случаях все психиче­ские функции, включая самосознание, оставались в силе, поскольку пациенты помнили о своих прежних душевных пе­реживаниях. Стало быть, эта половинчатая психика вполне са­модостаточна и сама по себе обладает сознанием. У наших па­циентов отколовшаяся часть психики была «в беспросветной мгле»²³, словно титаны, низвергнутые в жерло Этны, которые могут лишь сотрясать землю, но никогда не выберутся на свет. Жане описывает пациентов, у которых психическое царство распалось окончательно, хотя поначалу главенство принадле­жало лишь одной области. Но судя по известным случаям double conscience, это различие тоже стирается, когда две половинки сознания начинают проявляться поочередно, не уступая друг другу по части функциональных способностей.

Впрочем, вернемся к представлениям, которые, судя по нашим наблюдениям, послужили причиной появления истерических симптомов у наших пациентов. Мы бы многое упустили, если бы сказали, что среди таковых встречаются лишь представления «подсознательные» и представления, «не допущенные к созна­нию». Между сознательными представлениями, вызывающими необычный рефлекс, и представлениями, никогда не возникаю­щими во время бодрствования и доходящими до сознания лишь под гипнозом, почти непрерывной чередой растянулись представ­ления, которые характеризуются плавным снижением степени ясности. Тем не менее мы считаем доказанным тот факт, что при развитой истерии происходит расщепление психики, и полагаем, что одного этого факта достаточно для того, чтобы выдвинуть психическую теорию истерии.

Какие же предположения можно высказать по поводу наи­более вероятных причин и механизма возникновения этого феномена?

П. Жане, внесший неоценимый вклад в теорию истерии, выдвинул свою трактовку этого явления, под которой мы бы не подписались, хотя в целом наши мнения по поводу истерии совпадают.

По мнению Жане, предпосылки для «раздвоения личности» создает врожденная психическая неполноценность (insuffisance psychologique); нормальная душевная деятельность предполага­ет наличие более или менее развитой способности к «синтезу», позволяющей сводить воедино разрозненные представления. Эта способность необходима даже для обобщения ощущений, исходящих из органов чувств, благодаря которому возникает цельная картина внешнего мира; как раз эта психическая функ­ция у истериков заметно снижена. Сосредоточив все внима­ние на одном предмете, например на определенных ощущени­ях, нормальный человек может ненадолго утратить способность к сознательному восприятию и осмыслению ощущений, исхо­дящих из других органов чувств. Истерик не проявляет эту способность даже в тот момент, когда внимание его не прико­вано к определенному предмету. Если истерик что-то воспри­нимает, то все остальные ощущения до его сознания не дохо­дят. Более того, он не способен свести воедино и истолковать даже те ощущения, которые исходят из одного органа чувств; например, он может сознательно воспринимать лишь те так­тильные ощущения, которые возникают в одной половине тела; причем сигналы, поступающие из другой половины тела, до­стигают соответствующего центра и учитываются при коорди­нации движений, но не доходят до сознания. Это расстройство чувствительности называется гемианастезией.

У нормального человека при появлении представления воз­никает множество ассоциаций, поэтому одно представление увязывается с другими представлениями, которые способны его поддержать или удержать, и лишь под влиянием предельно яркого и мощного представления ассоциации могут остаться ниже порога сознания. У истериков это происходит сплошь и рядом. Сознательная психическая деятельность истерика столь ничтожна, что любое представление может овладеть всем его существом. Именно поэтому больные отличаются повышенной возбудимостью.

Эту особенность психики истериков Жане называет «суже­нием поля сознания» по аналогии с термином «сужение поля зрения». Ощущения, избежавшие апперцепции, и представле­ния, которые возникли, но не дошли до сознания, чаще всего бесследно исчезают, но иной раз объединяются в комплексы, образуя отторгнутые от сознания психические напластования: подсознание.

По мнению Жане, истерия, в основе которой лежит описан­ное расщепление психики, представляет собой «une maladie de faiblesse»²⁴; именно поэтому она развивается преимуществен­но в тех случаях, когда под влиянием каких-то обстоятельств изначально ослабленная психика еще больше слабеет или под­вергается нагрузкам, вынести которые ей явно не по силам.

Сказанного вполне достаточно для того, чтобы получить пред­ставление о том, что думает Жане по поводу предрасположен­ности к истерии, по поводу того, что можно назвать typus hystericus⁷⁰ (подразумевая под этим нечто вроде typus phthisicus⁷¹, к которому относят людей с узкой удлиненной грудной клеткой, маленьким сердцем и т. д.). Жане полагает, что пред­расположенность к истерии обусловлена особым врожденным слабоумием. Мы придерживаемся иного мнения, которое мо­жем вкратце сформулировать следующим образом: не слабо­умие пациентов вызывает расщепление психики, а как раз эта фрагментация психической деятельности, из-за которой функ­циональные способности сознательного мышления сохраняются лишь отчасти, придает пациентам сходство со слабоумными. Так что назвать слабоумие характерной чертой typus hystericus, квинтэссенцией предрасположенности к истерии, мы не мо­жем.

Это утверждение можно проиллюстрировать следующим примером. Когда мы занимались лечением одной дамы (фрау Сесилии М), состояние ее не раз менялось у нас на глазах. Поначалу она чувствовала себя довольно хорошо, как вдруг у нее появлялся истерический симптом: мучительная неотвязная галлюцинация, невралгия и т. п. Состояние больной ухудшалось, заодно убывали и ее умственные способности, да так заметно, что спустя пару дней любой человек, увидевший пациентку впервые, наверняка принял бы ее за слабоумную. Затем ей удавалось разрешиться от бремени бессознательного представ­ления (которым зачастую было воспоминание о давней психи­ческой травме); это происходило либо с подачи врача, под гипнозом, либо после того, как сама она, неожиданно распа­лившись, с большим чувством рассказывала о взволновавшем ее событии. Избавившись от мучительного симптома, она не просто успокаивалась и веселела, а менялась до неузнаваемо­сти, и всякий раз нам оставалось лишь поражаться ее уму, рассудительности, ясности и точности ее суждений. Она лю­била играть в шахматы и знала в них толк, причем охотно иг­рала по две партии одновременно, а это едва ли свидетельствует об отсутствии способности к синтезу. Оставалось предполо­жить, что в периоды плохого самочувствия доля психической деятельности, связанной с бессознательным представлением, с каждым днем увеличивалась, и по мере усиления влияния этого представления доля сознательного мышления постепен­но сокращалась и убывала до такой степени, что пациентка начинала напоминать слабоумную. Но когда пациентке удавалось «собраться с мыслями», как говаривала она сама, употребляя удивительно меткое венское выражение, она выказывала не­заурядные умственные способности.

В отличие от нормального человека, который способен на чем-то сосредоточиться, истерик может быть лишь чем-то «по­глощен». Когда нормальный человек всецело «поглощен» яр­ким представлением, например чем-то озабочен, его умствен­ные способности тоже снижаются.

На воззрения любого наблюдателя сильно влияет объект наблюдения, и скорее всего, суждения Жане в значительной степени продиктованы тем, что он проводил тщательное об­следование слабоумных истериков, которые содержатся в ле­чебницах или домах призрения, поскольку из-за болезни или слабоумия сами о себе позаботиться не могут. Занимаясь об­следованием вполне образованных и дееспособных истериков, мы склоняемся к совершенно иному мнению об их психике. Мы полагаем, что «среди истериков можно встретить людей, наделенных ясным и критическим умом, недюжинной силой воли и сильным характером». Истерия ни в коей мере не ли­шает одаренного человека умственных способностей, из-за болезни истерик подчас просто не может ими воспользовать­ся. Да и сама Святая Тереза²⁵, заступница и покровительница истериков, слыла женщиной гениальной и прекрасно разби­ралась в житейских делах.

Разумеется, чрезмерная глупость, неприкаянность, беспо­мощность и безволие не спасают от истерии. Даже не прини­мая в расчет тех пациентов, чьи умственные способности по­страдали уже в ходе болезни, следует признать, что чаще всего среди больных, страдающих истерией, встречается именно тип слабоумного истерика. Но и эти больные отличаются не тупо­умием и флегматичностью, а скорее чрезмерной живостью ума, из-за которой они становятся рассеяннными. О врожденной предрасположенности к истерии мы поговорим чуть позже, а пока лишь отметим, что мы категорически не согласны с мне­нием Жане, согласно которому в основе самой истерии и рас­щепления психики лежит слабоумие.

Я придерживаюсь диаметрально противоположной точки зрения. В отличие от Жане, я полагаю, что предпосылки для распада психики создает чрезмерная психическая активность, обусловленная тем, что сосуществование двух групп гетероген­ных представлений становится привычным явлением. Уже не раз указывали на то, что человек способен не только «маши­нально» работать, пока в сознании у него возникают и тянутся вереницей представления, не имеющие никакого отношения к текущей деятельности, но и выполнять психические акты в тот момент, когда мысли его «заняты чем-то другим»; например, бывает, читаешь вслух без ошибок и с правильной интонаци­ей, а потом не можешь вспомнить ни строчки.

Многие люди не могут полностью сосредоточиться не толь­ко на занятиях, подразумевающих некоторую машинальность действий, например на вязании или исполнении гамм, но и на тех занятиях, которые требуют приложения некоторых ум­ственных усилий. Это относится прежде всего к людям деятель­ным и непоседливым, которых настолько утомляет однообраз­ная, примитивная, скучная работа, что поначалу они сами стараются думать о чем-нибудь ином, чтобы хоть как-то раз­влечься. (Достаточно вспомнить «мой театр» Анны О., описан­ный в первой истории болезни.) Нечто подобное случается и с тем, кому неожиданно приходят на ум интересные, но назой­ливые мысли, почерпнутые из книги, пьесы и т. п. Если в че­реде посторонних мыслей выделяются «эмоционально окрашен­ные» представления, связанные с волнением или тоской по возлюбленному, то они становятся более назойливыми. Чело­век, поглощенный подобными мыслями, погружается в состо­яние, о котором мы упоминали выше. Впрочем, это не мешает многим людям выполнять не слишком сложные обязанности. Светские условности зачастую вынуждают человека совмещать самые напряженные размышления с иными занятиями. Напри­мер, дама, принимающая гостей, может оставаться радушной хозяйкой, несмотря на то, что ее одолевает мучительное бес­покойство или сильное волнение. То же самое, хотя и с мень­шим напряжением, мы проделываем на службе; но каждый человек наверняка знает по собственному опыту, что аффективные представления, объединенные в группу, не просто воз­никают от случая к случаю, под влиянием ассоциаций, а подолгу владеют умом, ибо, единожды проникнув в сознание, они не исчезают и не утрачивают яркости до тех пор, пока их место не займет иное сильное впечатление или волеизъявление.

В сознании людей, не имеющих обыкновения предаваться мечтам, выполняя привычные обязанности, но вынужденных подолгу пребывать в определенном состоянии, наряду с мимо­летными впечатлениями и непосредственными реакциями на текущие события тоже присутствует группа эмоционально окрашенных представлений. «Post equitem sedet atra cura»⁷². Так происходит прежде всего в тех случаях, когда человек ухажи­вает за больным, который ему дорог, или питает к кому-то не­жные чувства. Судя по результатам тщательного анализа исто­рий болезни, в большинстве случаев главная партия в генезе истерии принадлежит именно уходу за больным и сексуально­му аффекту.

На мой взгляд, из-за того, что у человека, имеющего обык­новение предаваться мечтам или вынужденного в силу обсто­ятельств подолгу ощущать воздействие аффекта, психические способности удваиваются, может и впрямь развиться предрас­положенность к патологическому расщеплению психики. Рас­щепление психики происходит в том случае, если между дву­мя группами представлений, одновременно присутствующими в сознании, возникают расхождения из-за того, что содержа­ние одних представлений уже не соответствует содержанию других представлений, иначе говоря, если в одну из названных групп входят представления, не допущенные к сознанию: пред­ставления, от которых человек постарался защититься, или представления, возникшие на фоне гипноидного состояния. В этих условиях слияние двух потоков представлений, которые у здорового человека разделяются лишь эпизодически, прои­зойти не может, что позволяет упрочить положение отко­ловшейся области бессознательной психической деятельности. С «удвоением Я» здорового человека истерическое расщепление психики соотносится точно так же, как гипноидное состо­яние с нормальной мечтательностью. Гипноидному состоянию придает патологический характер амнезия, а расщеплению пси­хики — неспособность некоторых представлений проникнуть в сознание.

На примере истории болезни Анны О., на которую мне по­стоянно приходится ссылаться, можно показать, как это про­исходит. Будучи совершенно здоровой, девушка пристрасти­лась мечтать и размышлять о посторонних предметах, выполняя привычные обязанности. Когда обстоятельства благоприятство­вали самогипнозу, в мечты пациентки проник аффект страха, под влиянием которого она погрузилась в гипноидное состоя­ние, вызвавшее амнезию. Затем она стала погружаться в это состояние при любом удобном случае, так что запас гипноидных представлений постоянно пополнялся; впрочем, тогда гипноидное состояние еще чередовалось с нормальным бодрство­ванием.

Спустя четыре месяца гипноидное состояние овладело ею полностью; поскольку истерические припадки, носившие преж­де эпизодический характер, слились воедино, у нее развилась etat de mal, острая истерия в тяжелейшей форме. На протяже­нии нескольких месяцев пациентка не выходила из гипноидного состояния, которое принимало всевозможные формы (в течение определенного периода она пребывала в сомнамбули­ческом состоянии). Затем ее удалось силой вывести из этого состояния, после чего оно опять стало чередоваться с нормаль­ным психическим состоянием. Однако и на фоне нормального состояния не исчезали соматические и психические симпто­мы (контрактура, гемианастезия, парафазия), в основе которых, по нашим сведениям, лежали представления, возникшие у пациентки в гипноидном состоянии. Это свидетельствует о том, что «подсознание» остается в силе, комплекс гипноидных пред­ставлений не исчезает и расщепление психики сохраняется даже в тот момент, когда человек пребывает в нормальном со­стоянии.

У меня нет в запасе второго примера, но я полагаю, что и одного примера достаточно для того, чтобы пролить свет на процесс развития травматического невроза. В течение несколь­ких дней после несчастного случая потерпевший погружается в гипноидное состояние на почве испуга всякий раз, когда вспоминает об этом происшествии; но с каждым разом это воспоминание все меньше пугает человека, поэтому вскоре гипноидное состояние перестает чередоваться с бодрствовани­ем, и соответствующие представления просто присутствуют на фоне сознательного мышления. Коль скоро человек постоян­но пребывает в таком состоянии, соматические симптомы, которые прежде возникали во время приступов страха, не исчезают. Впрочем, по этому поводу я могу лишь строить пред­положения, поскольку анализировать подобное расстройство мне ни разу не доводилось.

Результаты аналитических исследований и наблюдений, про­веденных Фрейдом, свидетельствуют о том, что расщепление психики может быть обусловлено также «защитой», при кото­рой сознание умышленно ограждается от неприятного пред­ставления, но случается это лишь у некоторых людей, облада­ющих, по всей вероятности, какими-то особыми психическими свойствами. У обычного человека подобные представления либо подавляются и исчезают, либо по какой-то причине не подав­ляются и поэтому периодически возникают в сознании. В чем заключается своеобразие психики тех людей, которые приме­няют защиту, я сказать не берусь. Осмелюсь лишь предполо­жить, что при защите превращение конвертированных пред­ставлений в бессознательные представления, сопровождаемое еще и настоящим расщеплением психики, едва ли обходится без участия гипноидного состояния. Самогипноз создает, так сказать, пространство, в котором разворачивается бессозна­тельная психическая деятельность и в которое оттесняются представления, исторгнутые из сознания вследствие защиты. Как бы то ни было, нельзя не признать тот факт, что «защита» оказывает ощутимое влияние на развитие болезни.

Тем не менее, я не думаю, что генез расщепления психики исчерпывается этими более или менее изученными процесса­ми. Например, на начальной стадии развития истерии в тяже­лой форме чаще всего обнаруживается синдром, который можно назвать острой истерией. (В анамнезе болезни истериков мужского пола этот синдром фигурирует под названием «вос­паление мозга», а при обследовании истеричек в связи с жало­бами на боли в области яичников ставится диагноз «воспале­ние брюшины».)

На стадии острой истерии отчетливо проявляются признаки психоза: маниакальная взбудораженность, приступы ярости, быстрое чередование истерических симптомов, галлюцинации и т. п. В этих обстоятельствах процесс расщепления психики может развиваться иначе. Возможно, всю эту продолжитель­ную стадию следует рассматривать как период пребывания в гипноидном состоянии, из рудиментов которого и формирует­ся ядро комплекса бессознательных представлений, между тем как в сознательной памяти они не остаются. Поскольку чаще всего нам не удается узнать, каковы условия возникновения острой истерии (а я не решаюсь утверждать, что этот процесс всегда развивается так, как он развивался в случае Анны О.), психическое расщепление такого рода, в отличие от расщеп­ления, которое мы рассматривали выше, следовало бы назвать иррациональным⁷³. Наверняка расщепление может принимать и другие формы, еще неизвестные молодой науке о психоло­гии человека, ибо мы лишь приступаем к освоению этой обла­сти и новые знания, несомненно, внесут коррективы в наши нынешние представления.

Пришла пора выяснить, что нового мы узнали об истерии за последние годы, после того как был открыт и изучен феномен расщепления психики. Пожалуй, значение этого открытия для понимания сущности истерии невозможно переоценить.

Опираясь на новые знания, мы можем предполагать, что возникновение с виду сугубо соматических симптомов объясняется наличием неких представлений, даже если в сознании больного эти представления не обнаруживаются. Вряд ли нужно еще раз останавливаться на этом вопросе.

Благодаря этому открытию мы получили, по меньшей мере, некоторые доказательства того, что истерический припадок обусловлен воздействием комплекса бессознательных представ­лений (я имею в виду прежде всего исследования Шарко).

Изучив феномен расщепления психики, мы поняли, чем обусловлены многие особенности психического состояния истериков, и вот этот вопрос, скорее всего, стоит обсудить более подробно.

«Бессознательные представления» никогда или почти нико­гда не проникают в сознание во время бодрствования, но ока­зывают на него влияние. Во-первых, человек замечает резуль­таты их воздействия, когда, например, его изводит совершенно необъяснимая, бессмысленная галлюцинация, значение и мо­тивы появления которой раскрываются под гипнозом.

Во-вторых, они оказывают влияние на ассоциации, поскольку придают отдельным представлениям живость, которую те не смогли бы обрести, если бы не получили подкрепление из бес­сознательного. Поэтому больного с некоторой навязчивостью преследуют одни и те же представления, которые ему волей-неволей приходится обдумывать. (То же самое происходит в том случае, когда пациента, страдающего гемианестезией, опи­санной Жане, и не испытывающего никаких тактильных ощу­щений, пока врач пальпирует его бесчувственную руку, про­сят назвать любое число на выбор, и он неизменно выбирает именно то, которое соответствует количеству прикосновений.) В-третьих, бессознательные представления влияют на распо­ложение духа, на настроение. Когда Анна О. начинала припо­минать то, что предшествовало событию, которое впервые подало повод для возникновения некоего сильного аффекта, настроение ее сразу менялось под стать этому аффекту, и лишь через несколько дней ей удавалось вспомнить о самом собы­тии, да и то под гипнозом.

Это позволяет понять, почему у пациентов бывает такое «переменчивое настроение», почему настроение у них может испортиться, казалось бы, безо всякого повода, безо всякого разумного объяснения. Разумеется, впечатлительность истери­ков обусловлена по большей части чрезмерной возбудимостью, которая вообще им свойственна; но достаточно представить, что «отколовшаяся часть их психики» откликается на малей­шее раздражение как резонатор на звук камертона, чтобы понять, почему довольно незначительные происшествия могут не на шутку их взволновать. Стоит некоему происшествию вызвать у истерика «бессознательное» воспоминание, как на­ружу вырывается мощный аффект, которым проникнуто это неиздержанное представление, аффект, совершенно несораз­мерный тому, какой могла бы в одиночку произвести на свет сознательная психика.

Выше мы сообщали об одной пациентке, чьи функциональные психические способности обратно пропорци­ональны яркости ее бессознательных представлений. В данном случае снижение умственных способностей лишь отчасти обус­ловлено своеобразной рассеянностью; после того как у нее на миг «помрачается сознание» - а иной раз сознание помрача­ется у нее беспрестанно, — она не может припомнить, о чем думала в момент помрачения. Она пребывает то в «condition prime»⁷⁴, то в «condition seconde», склоняясь то в сторону ком­плекса сознательных представлений, то в сторону комплекса бессознательных представлений. Однако умственные ее спо­собности снижаются не только по этой причине и не просто от того, что ею овладевает аффект, исходящий из бессознатель­ного. Пребывая в подобном состоянии, мыслит она вяло, рас­суждает, точно ребенок, поэтому, как уже отмечалось, ее можно принять за слабоумную. На мой взгляд, это обусловлено нехват­кой энергии, необходимой для сознательного мышления, по­скольку большое количество психического возбуждения зат­рачивается на бессознательную деятельность.

Если же отколовшаяся часть психики пребывает в состоя­нии возбуждения не эпизодически, а постоянно, что характер­но для страдающих гемианастезией пациентов Жане, у которых ощущения, возникающие в одной половине тела, воспри­нимаются только бессознательной психикой, то доля сознатель­ного мышления в деятельности головного мозга столь заметно сокращается, что одного этого факта достаточно для того, что­бы объяснить феномен психической неполноценности, како­вую Жане склонен считать врожденной. Пожалуй, немного наберется на свете людей, которым, подобно Бертрану де Борну Уланда²⁷, «не нужно больше половины их ума». Как прави­ло, при подобном сокращении общего объема психической энергии люди становятся слабоумными.

По всей видимости, именно по вине душевной слабости, обусловленной расщеплением психики, некоторые истерики легко поддаются внушению, что имеет для них серьезные по­следствия. (Отнюдь не случайно я написал «некоторые исте­рики», ибо среди подобных больных наверняка встречаются весьма рассудительные и недоверчивые люди.)

Говоря о внушаемости, мы имеем в виду прежде всего не­способность критически оценивать собственные представления и их комплексы (суждения), а также мысли, высказанные дру­гими людьми, почерпнутые из книг и т. п. Критическая оценка любых представлений, едва успевших проникнуть в сознание, заключается в том, что они ассоциируются с другими представ­лениями, среди которых попадаются представления, с ними не совместимые. Стало быть, сопротивление, на которое они на­талкиваются, обусловлено наличием противоречащих им пред­ставлений в потенциальном сознании, а сила сопротивления зависит от соотношения степени яркости новых представле­ний и представлений, возникающих в памяти. Даже среди людей, обладающих нормальными умственными способностя­ми, показатели эти заметно различаются. От этого по большей части и зависит так называемый душевный темперамент. Воз­можно, сангвиника приводят в восторг новые знакомства и свежие идеи именно потому, что образы, запечатленные у него в памяти, в отличие от образов, которые хранит в памяти урав­новешенный «флегматичный» человек, слабее новых впечат­лений. Когда человек пребывает в патологическом состоянии, степень сопротивления новым представлениям снижается из-за недостатка мнемонических образов, скудости и слабости ас­социаций; чем меньше возникает в этот момент мнемоничес­ких образов, тем значительнее становится перевес новых пред­ставлений над прежними; нечто подобное происходит во сне и под гипнозом, да и всякий раз, когда психическая энергия идет на спад, коль скоро это не влечет за собой заодно и снижение степени яркости новых представлений.

Отколовшаяся, бессознательная часть психики пациентов, страдающих истерией, легко поддается внушению, поскольку изначально вмещает в себя слишком мало представлений. Впро­чем, внушению легко поддается и сознательная психика неко­торых истериков. Скорее всего, это объясняется тем, что ис­терики вообще отличаются повышенной возбудимостью, поэтому новые представления всегда кажутся им необыкновен­но яркими. При этом их собственная мыслительная деятель­ность идет на спад, у них возникает меньше ассоциаций, по­скольку на сознательное мышление после отщепления «бессознательного» затрачиваются лишь остатки психической энергии.

Истерики слабо сопротивляются, а порой вообще не могут сопротивляться самовнушению или внушению, произведенно­му извне. Возможно, именно поэтому они легко поддаются чу­жому влиянию. Галлюцинации, при которых любое представ­ление об ощущении превращается в подлинное ощущение, напротив, подобно всем галлюцинациям, подразумевают повы­шение степени возбудимости органа восприятия, поэтому по­добная внушаемость истериков не может быть обусловлена ис­ключительно расщеплением психики.