Фрейлейн элизабет фон р.

Осенью 1892 года один мой друг и коллега предложил мне обследовать молодую даму¹, которая уже более двух лет страдала болями в ногах и с трудом передвигалась. Пригласив меня, он добавил, что сам считает это заболевание истерией, хотя обычные признаки невроза у больной не обнаруживаются. Он немного знаком с ее семьей, и, насколько ему известно, по­следние годы принесли этой семье больше бед, чем радости. Сначала умер отец пациентки, затем ее матери пришлось под­вергнуться опасной глазной операции, а вскоре и ее замужняя сестра скончалась после родов от застарелого сердечного не­дуга. Печали и хлопоты в связи с уходом за больными родствен­никами выпали в основном на долю нашей пациентки.

Мне не удалось намного пополнить свое представление об этом случае заболевания, когда я впервые увидел эту двадца­тичетырехлетнюю девушку. Она выглядела смышленой и нор­мальной в психическом отношении, сносила недуг, который мешал ей ходить и наслаждаться жизнью, с улыбкой на лице, надо полагать, с характерной для истериков belle indifference (Belle indifference (франц.) — показное равнодушие.)

При ходьбе она сгибалась в пояснице, но ни на что не опира­лась, походка ее не соответствовала ни одному из известных отклонений от нормы, да и каких-либо явных ее нарушений не было. Сама она жаловалась на сильную боль при ходьбе, очень быстро утомлялась, когда ходила или стояла, и нужда­лась в передышке, во время которой боль притуплялась, но не пропадала вовсе. Природа этой боли оставалась неясной, судя по всему, то была болезненная усталость. По ее словам, очаг болевых ощущений локализовался на довольно обширном участке с нечеткими контурами на передней поверхности пра­вого бедра, именно отсюда чаще всего распространялись боли и здесь достигали наибольшей силы. Кожа и мышцы в этом ме­сте были также крайне чувствительны к пальпации и пощипыванию, между тем как покалывания иглой воспринимались несколько безучастно. Подобная гипералгезия² кожи и мышц проявлялась не только в этом месте, но и на всей поверхности обеих ног. Мышцы были, скорее всего, даже более болезнен­ными, чем кожа, а наибольшей болезненностью, несомненно, отличались кожа и мышцы на бедрах. Двигательную силу ног нельзя было назвать незначительной, рефлексы были средней силы, иные симптомы отсутствовали, так что никаких основа­ний для того, чтобы предполагать наличие опасного органиче­ского заболевания, не было.

Мне было нелегко поставить диагноз, но я решил согласить­ся с моим коллегой по двум причинам. Во-первых, бросалось в глаза то, что все фразы такой смышленой пациентки о харак­тере боли звучали столь невнятно. Если пациент, страдающий от боли органического происхождения, не отличается вдоба­вок нервозностью, то боли свои он описывает точно и спокой­но, говорит, например, что они колющие, появляются с опре­деленными интервалами, распространяются от этого до того места и возникают, по его мнению, под влиянием тех или иных факторов. Неврастеник (Ипохондрик, человек, страдающий неврозом тревоги. - Прим. автора.), описывая свои болевые ощущения, производит впечатление человека, поглощенного тяжелым и непосильным для него умственным трудом.

Лицо его напрягается, черты искажаются, словно он нахо­дится во власти какого-то мучительного чувства, голос его ста­новится резким, он мучительно подыскивает слова, отметая любые определения, которые предлагает ему врач для обозна­чения этих болей, даже если впоследствии выяснится, что они были самыми подходящими; ему явно кажется, что язык слиш­ком беден, чтобы ссудить ему слова для описания этих ощуще­ний, да и они сами являют собой нечто исключительное, доселе небывалое, совершенно не поддающееся описанию, и поэтому он без устали добавляет все новые подробности, а когда ему приходится прерваться, его наверняка охватывает ощущение того, что ему так и не удалось донести свою мысль до врача. Происходит это оттого, что его внимание целиком приковано к собственным болевым ощущениям. Фрейлейн фон Р. вела себя совершенно иначе, и поскольку она все же придавала доста­точно большое значение болям, из этого следовало, что внима­ние ее было поглощено чем-то другим, возможно, мыслями и ощущениями, связанными с болями.

Еще более важным для понимания сущности этих болей пред­ставлялось второе обстоятельство. Когда раздражают участок с болезненной чувствительностью у человека, страдающего за­болеванием органической природы, или у неврастеника, то на его лице возникает выражение физического или душевного страдания, которое не спутаешь ни с чем; затем больной начи­нает дергаться, мешает продолжать обследование, сопротивля­ется. Но когда пальпировали и пощипывали болезненную кожу и мышцы на ногах фрейлейн фон Р., на лице ее появлялось странное выражение, словно она испытывала скорее наслаж­дение, чем боль, она вскрикивала - как мне показалось, точ­но от сладкой щекотки, - лицо ее краснело, она откидывала голову, закрывала глаза, корпус ее отгибался назад, все это не слишком бросалось в глаза, но проявлялось вполне отчетливо и позволяло согласиться с мнением о том, что болезнь эта была истерией, а раздражению подверглась истерическая зона.

Выражение ее лица передавало скорее не ту боль, что долж­но было вызывать пощипывание мышц и кожи, а сущность мыслей, сокрытых за этой болью и возникавших у больной, бла­годаря раздражению тех участков тела, которые с ними ассо­циировались. Я не раз наблюдал такое многозначительное выражение на лицах пациентов, которые, несомненно, страда­ли истерией, при раздражении зон с повышенной болезнен­ной чувствительностью; в других жестах явно просматривался тончайший намек на истерический припадок.

Объяснить столь необычную локализацию истерогенных зон поначалу не удавалось. Наводило на размышление и то обсто­ятельство, что болезненной чувствительностью отличались преимущественно мышцы. Наиболее распространенным забо­леванием, приводящим к обострению диффузной и локальной чувствительности мышц к пальпации, является ревматическая инфильтрация мышц, обыкновенный хронический мышечный ревматизм, о способности которого имитировать нервные за­болевания я уже упоминал. Данные о степени плотности бо­лезненных мускулов не противоречили этому предположению, в мышечной ткани обнаруживалось множество плотных спа­ек, которые отличались к тому же наиболее повышенной чув­ствительностью. Стало быть, в данном случае могло произой­ти органическое изменение мышечной ткани, к которому примкнул невроз и значение которого было преувеличено за счет невроза.

Исходя из предположения о смешанном характере заболе­вания, строилась и терапия. Мы порекомендовали по-прежне­му систематически проводить массаж и фарадизацию чувстви­тельных мышц, не обращая внимания на возникающую при этом боль, а я оставил за собой право на лечение ног с помо­щью искровых разрядов Франклина³, дабы поддерживать связь с больной. На ее вопрос о том, следует ли ей почаще ходить, мы ответили утвердительно.

Таким образом мы добились незначительного улучшения. По-видимому, она испытывала особое пристрастие к болезненным разрядам электростатического генератора, и чем сильнее они становились, тем дальше оттесняли собственные боли пациент­ки. Тем временем мой коллега подготавливал почву для психоте­рапии, и когда после четырех сеансов плацебо-лечения, проведен­ных в течение недели, я высказал такое предложение и рассказал пациентке о самом подходе и о том, каким образом он воздей­ствует, она отпиралась совсем немного и быстро согласилась.

Впрочем, работа, к которой я приступил, оказалась самой сложной за всю мою практику, и трудности, сопряженные с рассказом об этой работе, могут встать вровень с теми, что приходилось преодолевать тогда. Долгое время мне не удава­лось обнаружить даже связь между пережитой душевной бо­лью и самой болезнью, хотя она наверняка была вызвана и обусловлена именно этими переживаниями.

Прежде чем приступить к катартическому лечению такого рода, задаешься вопросом: известно ли самой пациентке о происхождении и причинах ее недуга? Если ей это известно, то, пожалуй, и не требуется никаких особых приемов для того, чтобы помочь ей воспроизвести историю появления болезни; достаточно выказать искреннее участие, проявить понимание и вселить в нее надежду на выздоровление, чтобы пациентка раскрыла свою тайну. В этом случае я с самого начала предпо­лагал, что фрейлейн Элизабет фон Р. известно о причинах ее болезни, и, стало быть, в сознании ее скрывалась лишь тайна, а не инородное тело. Выражение ее лица, по словам поэта⁴, «ум плутовской в ней выдавало» (Затем выяснится, что я все же ошибался. — Прим. автора.).

Итак, поначалу я мог отказаться от гипноза, разумеется, с тем условием, что воспользуюсь гипнозом позднее, если в ходе исповеди обнаружатся взаимосвязи, для уточнения ко­торых будет недостаточно ее воспоминаний. Таким образом, в процессе этого первого завершенного анализа истерии, предпринятого мною, я выработал подход, который впослед­ствии возвысил до уровня метода и применял с определен­ной целью, тот подход, рассчитанный на вычищение плас­тов патогенного психического материала, каковой мы часто и охотно сравнивали с приемами, используемыми при рас­копках погребенного в земле города. Сначала я выслушивал рассказ больной о том, что ей было известно, внимательно отмечая те места, где какая-нибудь взаимосвязь оставалась загадочной, где, по всей видимости, отсутствовало одно зве­но в причинно-следственной цепочке, а затем проникал в более глубокие слои воспоминаний, разузнавая об этом при помощи гипноза или подобных ему приемов. В основе рабо­ты лежало, конечно, предположение о том, что детерминиро­вание можно в полной мере выявить; о способах глубинного исследования речь пойдет чуть ниже.

Длинная история душевных страданий, поведанная фрейлейн Элизабет, была соткана из разнообразных мучительных пере­живаний. Во время рассказа она не находилась под гипнозом, хотя я велел ей лечь и закрыть глаза, но не помешал бы ей, если бы она на какое-то время открыла глаза, поменяла положение, присела и т. п. Когда какой-нибудь эпизод рассказа особенно глубоко ее трогал, она, казалось, произвольно погру­жалась в состояние, подобное гипнотическому. При этом она лежала неподвижно с крепко закрытыми глазами.

Постараюсь воспроизвести то, что составляло самый верх­ний пласт ее воспоминаний. Будучи самой младшей из трех дочерей, она испытывала нежную привязанность к родителям и провела юность в имении в Венгрии. Матери часто нездоро­вилось из-за глазной болезни и нервозного состояния. Так что душою девочка льнула к своему веселому и знающему жизнь отцу, имевшему обыкновение говорить, что дочь заменяет ему сына и друга, с которым он мог бы обмениваться мыслями. Сколь бы ни были живительны для ума девушки эти отноше­ния, отец все же замечал, что из-за этого ум ее приобрел чер­ты, далекие от идеала, воплощение которого желают видеть в девушке. В шутку он называл ее «дерзкой и настырной», пре­достерегал ее от чрезмерной уверенности в правоте собствен­ных суждений, от склонности безжалостно высказывать людям правду в лицо, и частенько говаривал, что ей будет тяжело найти себе мужа. В действительности, ей совсем не нравилось быть девушкой, она была преисполнена честолюбивых замыслов, собиралась учиться или заниматься музыкой, возмущалась при мысли о том, что из-за брака ей придется пожертвовать свои­ми увлечениями и свободой суждений. Между тем она горди­лась своим отцом, репутацией и общественным положением своей семьи и ревностно оберегала все, что было связано с этими благами. Впрочем, самоотверженность, с которой она в случае необходимости пренебрегала собой ради матери или старших сестер, вполне примиряла родителей с ее крутым нравом.

Когда девушка достигла определенного возраста, семья пе­ребралась в столицу, где Элизабет какое-то время могла наслаж­даться роскошной и беззаботной жизнью в лоне семьи. Но потом стряслась беда, которая разрушила семейное счастье. У отца было хроническое заболевание сердца, скрытое или про­сто не замеченное вовремя; однажды его привезли домой в беспамятстве после первого приступа из-за отека легких. За больным ухаживали в течение полутора лет, и все это время Элизабет не отходила от его постели. Она спала в отцовской комнате, откликалась по ночам на его зов, заботилась о нем в течение дня и заставляла себя принимать бодрый вид, между тем как он со снисходительной покорностью сносил свое без­надежное положение. Скорее всего, именно в ту пору, когда она ухаживала за больным отцом, у нее и появился впервые этот недуг, поскольку она припоминала, что на исходе послед­них шести месяцев отцовской болезни ей пришлось провести почти два дня в постели из-за подобных болей в правой ноге. Впрочем, она уверяла, что боли вскоре прошли и она нисколь­ко не обеспокоилась и не обратила на них никакого внимания. По-настоящему больной она почувствовала себя лишь спустя два года после смерти отца, когда из-за боли утратила способ­ность ходить.

Пустота, которая образовалась со смертью отца в жизни семьи, состоявшей теперь из четырех женщин, изоляция от общества, потеря многих связей, суливших развлечения и на­слаждения, ухудшившееся здоровье матери - все это омрача­ло настроение нашей пациентки и одновременно заставляло ее страстно желать того, чтобы ее родным удалось отыскать ка­кую-нибудь замену потерянному счастью; всю свою любовь и заботу она обратила на оставшуюся в живых мать.

Когда минул год траура, ее старшая сестра вышла замуж за способного и честолюбивого человека, занимающего высокий пост, которому, благодаря его богатому уму, казалось, угото­вано было большое будущее, но который при ближайшем зна­комстве проявил болезненную чувствительность, эгоистично требовал выполнения всех своих прихотей и, самое главное, осмелился в кругу семьи пренебрежительно отнестись к ува­жаемой пожилой женщине. Этого Элизабет вынести не смог­ла; она чувствовала себя обязанной вступать в перепалку с зятем всякий раз, когда он подавал к тому повод, между тем как ос­тальные женщины легко терпели вспышки его взрывного тем­перамента. Она испытывала горькое разочарование из-за того, что все это помешало восстановить семейное счастье, и не могла простить своей замужней сестре то, что она, оставаясь по-женски уступчивой, старалась ни во что не вмешиваться. В па­мяти Элизабет глубоко запечатлелось множество сцен вкупе с претензиями к своему первому зятю, которые тогда отчасти остались невысказанными. Но пуще всего она упрекала его в том, что он, ради обещанного повышения в чине, перебрался со своей семейкой в отдаленный австрийский город и, дескать, тем самым усугубил одиночество матери. Когда это случилось, Элизабет остро ощутила свою беспомощность, свою несосто­ятельность, свою неспособность возместить матери утрачен­ное счастье, всю безнадежность того, что она намеревалась сделать после смерти отца.

Замужество второй сестры, казалось, сулило семье более счастливую будущность, ибо второй зять, хотя и уступал пер­вому в уме, пришелся по душе женщинам, наделенным дели­катными чувствами и с детства приученным строго соблюдать приличия, и, благодаря его манерам, Элизабет стала терпимо относиться к браку и смирилась с мыслью о связанных с ним жертвах. Эта молодая пара тоже осталась под боком у матери, и ребенок зятя и сестры стал любимцем Элизабет. На беду, год рождения ребенка был омрачен еще одним событием. Из-за глазной болезни матери потребовалось несколько раз в неде­лю с лечебной целью находиться в темноте, и Элизабет сидела вместе с ней. Затем сказали, что ей необходима операция; волнительное ожидание операции совпало с приготовлениями к переезду первого зятя. Наконец операция была проведена искусным хирургом, три семьи встретились на даче, и теперь, когда эту семью впервые после смерти отца перестали терзать страдания и опасения, Элизабет, утомленная заботами за по­следние месяцы, могла бы хорошенько отдохнуть.

Но как раз во время летнего отдыха у Элизабет внезапно появились боли, и ей стало трудно ходить. С тех пор как боли стали более ощутимыми, они впервые резко усилились после приема теплой ванны в купальне небольшого курорта. Затем посчитали, что боли появились из-за продолжительной пешей прогулки, по существу, похода на полдня, устроенного накану­не, и всему сразу нашлось простое объяснение: Элизабет сна­чала «переутомилась», а затем «простудилась».

С этих пор Элизабет была в семье на положении больной. Врач посоветовал ей провести остаток лета на водах в Гастей-не⁵, куда она отправилась с матерью, впрочем, и на этот раз не обошлось без волнений. Вторая сестра была опять беременна, и, судя по письмам, состояние ее здоровья было довольно не­благоприятным, поэтому Элизабет чуть было не передумала ехать в Гастейн. Не пробыв в Гастейне и двух недель, мать и дочь вынуждены были вернуться, узнав о том, что больная, которая теперь не вставала с постели, чувствует себя плохо.

Сначала была мучительная поездка, от которой боли и опа­сения Элизабет усилились, затем на вокзале по лицам встре­чающих можно было понять, что ожидать нужно самого худ­шего, а потом, войдя в комнату больной, они воочию убедились в том, что опоздали и не застали ее в живых.

Едва ли не меньше, чем из-за утраты нежно любимой сест­ры, Элизабет страдала от мыслей, навеянных ее смертью, и перемен, которые она за собой повлекла. Сестра умерла от сердечной болезни, которая обострилась из-за беременности.

И тут у нее внезапно появилась мысль о том, что сердечное заболевание унаследовано от отца. Потом она вспомнила, что в девичестве покойная перенесла хорею, давшую легкое ослож­нение на сердце. Она укоряла себя и врачей за то, что они позволили сестре выйти замуж, даже несчастного вдовца она не могла избавить от упреков в том, что две беременности, последовавшие одна за другой без перерыва, повредили здо­ровью его супруги. С тех пор Элизабет овладели печальные мысли, возникшие под впечатлением от того, что даже при таком на редкость удачном совпадении всех обстоятельств, не­обходимых для счастливого брака, ему уготован подобный конец. Но кроме того она видела, что все то, чего она страстно желала для матери, снова разрушено. Овдовевший зять был безутешен и отстранился от семьи своей бывшей жены. Кажет­ся, его собственная семья, от которой он отдалился за недолгое время счастливого супружества, посчитала, что настал удачный момент для того, чтобы вернуть его в отчий дом. Со­хранить былую общность никак не удавалось; жить в одном доме вместе с матерью и с незамужней золовкой ему не позволяли приличия, а когда он не согласился уступить обеим женщинам ребенка, единственную живую память о покойной, они впер­вые обвинили его в черствости. В конце концов — и это было отнюдь не менее неприятно — до Элизабет дошли слухи о ссоре, вспыхнувшей между двумя зятьями, о причинах которой она могла лишь догадываться. Вдовец будто бы предъявил имуще­ственные претензии, которые другой зять счел необоснован­ными и, мало того, назвал шантажом, принимая во внимание недавнее горе матери. Такова была история страданий этой че­столюбивой и нуждающейся в любви девушки. Обиженная судьбой, огорченная тем, что мечты ее не сбылись, - а из всех, кого она любила, одни умерли, другие отдалились, а иные ста­ли чужими, — не стремясь обрести убежище в любви посто­роннего мужчины, уже полтора года она жила, почти ни с кем не поддерживая отношения, пестуя свою мать и свою скорбь. Если позабыть о более вопиющей несправедливости и пред­ставить себе, что должна при этом чувствовать девушка, не­возможно отказать фрейлейн Элизабет в искреннем челове­ческом сочувствии. Но что мог сказать врач об этой истории душевных страданий, о ее связи с болезненной слабостью ног, о том, каковы были шансы во всем разобраться и вылечить пациентку, судя по тому, что было известно об этих психичес­ких травмах?

Врача исповедь пациентки прежде всего разочаровывала. Ведь то была история болезни, состоявшая из обыкновенных душевных потрясений, на основе которой невозможно было объяснить, почему пациентка заболела истерией и отчего исте­рия в данном случае приняла именно форму болезненной аба-зии⁶. Ни причина, ни детерминирование истерии не выявлялись. Можно было предположить разве только то, что у пациентки возникала ассоциативная связь между ее болезненными душев­ными переживаниями и физической болью, которую она по случайному совпадению испытывала в то же время, и теперь это физическое ощущение стало для нее мнемоническим сим­волом душевного переживания. Чем могла быть мотивирована эта подмена и в какой момент она была произведена, - все это оставалось неясным. Искать ответ на такие вопросы вра­чи, пожалуй, еще не привыкли. Куда привычнее удовольство­ваться заключением, гласящим, что больная по природе своей истеричка и под давлением сильного возбуждения любого рода у нее могут развиться истерические симптомы.

Для исцеления пациентки исповедь ее сулила еще меньше, чем для понимания сущности болезни. Непонятно было, какое благоприятное воздействие могло оказать на фрейлейн Элиза­бет то, что хорошо известную всем членам ее семьи историю страданий, перенесенных за последние годы, она поведала постороннему человеку, который выказал ей умеренное сочув­ствие. Да и никакого улучшения, вызванного исповедью, замет­но не было. В течение всего начального периода лечения паци­ентка не уставала напоминать врачу, что чувствует она себя по-прежнему плохо, боли у нее так и не проходят, и когда при этом она бросала на меня лукавые и злорадные взгляды, я не­вольно вспоминал о приговоре, который вынес своей дочери престарелый господин фон Р., когда сказал, что она часто быва­ет «дерзкой» и «настырной»; впрочем, надо признать, она име­ла на это право.

Если бы я прекратил психотерапию на этой стадии, то слу­чай болезни фрейлейн Элизабет фон Р. не имел бы особого значения для теории истерии. Однако я продолжал анализ, поскольку был уверен в том, что сведения о причинах и детер­минировании истерических симптомов будут добыты из более глубоких пластов сознания.

Итак, я решил раздвинуть пределы сознания пациентки и спросить ее напрямик о том, с каким впечатлением, произве­денным на ее психику, она связывает первое появление болей.

Для этого пациентку следовало погрузить в глубокий гипно­тический транс. Но я, увы, заметил, что после соответствую­щих процедур состояние пациентки нисколько не отличалось от того, в котором она поверяла мне свою исповедь. Искренне порадовало меня лишь то, что на сей раз она не стала торже­ствующим тоном мне выговаривать: «Взгляните, ведь я не сплю, я не поддаюсь гипнозу». Оказавшись в таком затруднительном положении, я догадался воспользоваться тем приемом надав­ливания на голову, о первых опытах использования которого я подробно рассказал в предыдущем отчете о мисс Люси Р. Выполняя этот прием, я велел пациентке сообщить мне о том, что возникает перед ее внутренним взором или припоминает­ся ей в момент надавливания. Она долго молчала и, когда я ее поторопил, призналась, что припомнила о том, как однажды вечером ее провожал от гостей до дома один молодой человек, какой у них произошел разговор и с каким чувством она по­том вернулась домой, чтобы ухаживать за отцом.

Первое же упоминание об этом молодом человеке было подобно открытию новой штольни, из которой я теперь понем­ногу извлекал все залежи. Тут наверняка крылась какая-то тайна, ибо, кроме одной общей подруги, никто не знал об этих отношениях и надеждах, которые она на них возлагала. Речь шла об отпрыске одной давно им знакомой семьи, которая раньше жила по соседству с ними. Молодой человек, сам оси­ротевший, был беззаветно предан ее отцу, следовал его сове­там, делая карьеру, а его почтение к отцу распространялось и на всех женщин из этой семьи. Многочисленные воспомина­ния о том, как они вместе читали и обменивались мнениями, о его отзывах, которые ей потом передавали, позволяли судить о том, как мало-помалу крепло ее убеждение в том, что он ее любит и понимает и брак с ним не потребует от нее тех жертв, из-за каких ее всегда отпугивало замужество. К сожалению, он был лишь немногим старше нее и тогда еще не обрел само­стоятельность, но она твердо решила ждать его.

Из-за тяжелой болезни отца, за которым она взялась ухажи­вать, они стали встречаться все реже. В тот вечер, о котором она припомнила в первую очередь, чувства ее достигли преде­ла; но и тогда до объяснения дело не дошло. Поддавшись уго­ворам родных и самого отца, она согласилась отойти от посте­ли больного и отправиться в гости, где ее могла ожидать встреча с ним. Она спешила пораньше вернуться домой, но ее упраши­вали остаться, и она уступила, когда он пообещал ее проводить. Никогда она не испытывала к нему такой нежности, как во время тех проводов; но когда она, не помня себя от счастья, поздно вернулась домой, оказалось, что отцу стало хуже, и она принялась жестоко укорять себя за то, что убила столько вре­мени ради собственного удовольствия. Больше она ни разу не оставляла больного отца без присмотра на целый вечер; с дру­гом своим она видалась очень редко; после смерти отца он, по-видимому, держался в стороне из уважения к ее трауру, а за­тем пути их разошлись; мало-помалу она уверилась в том, что его интерес к ней потеснили другие увлечения и для нее он потерян. Однако ей до сих пор причиняло боль любое воспо­минание об этой несбывшейся первой любви.

Стало быть, эти отношения и вышеописанная сцена, кото­рая из-за них разыгралась, и могли стать причиной первого появления истерических болей. Из-за контраста между блажен­ством, отпущенным ей тогда, и жалким состоянием, в котором она застала отца по возвращении домой, произошел конфликт, обнаружилось несоответствие. В результате данного конфликта эротическое представление было вытеснено из этой ассоциа­ции, а присущий ей аффект поспособствовал усугублению или новому обострению появившихся тогда же (или немного рань­ше) физических болей. Следовательно, в данном случае дей­ствовал механизм конверсии с целью защиты, который я по­дробно описал в другой работе (Защитные нейропсихозы (Die Abwehr-Neuropsychosen). Neurologisches Zentralblatt, 1. Juni 1894. — Прим. автора.).

Разумеется, многое оставалось неясным. Я должен подчерк­нуть, что мне не удалось обнаружить в ее воспоминаниях пря­мого указания на то, что конверсия произошла именно в тот момент, когда она вернулась домой. Поэтому я взялся разуз­нать об аналогичных событиях, произошедших в период ухода за больным отцом, и она припомнила ряд эпизодов, в частно­сти, вспомнила о том, как однажды вскочила с кровати, разбу­женная настойчивыми призывами отца, и босиком через холодную комнату бросилась к нему. На мой взгляд, этот эпизод имел определенное значение, поскольку жаловалась она не только на боли в ногах, но и на мучительный озноб. Однако и на сей раз я не мог сказать наверняка, что именно в тот мо­мент произошла конверсия. Поэтому я уже готов был признать, что тут в объяснении зияет пробел, как вдруг припомнил, что появились-то у нее истерические боли в ногах вовсе не в пе­риод ухода за больным отцом. Она рассказывала лишь об эпи­зодических приступах боли, которые продолжались пару дней и на которые она тогда не обратила внимания. На сей раз я решил выяснить, когда она почувствовала боль впервые. Она припомнила, что именно тогда их навестил один родственник, которого она не смогла принять, поскольку лежала в постели, и которого, спустя два года, снова угораздило явиться к ним, когда она не вставала с постели. Но как я не старался, отыс­кать психическую причину первого появления болей мне не удавалось. Я счел возможным предположить, что впервые эти боли возникли и впрямь без психической причины, из-за лег­кого ревматического недомогания, и смог разузнать, что фи­зический недуг, послуживший образцом для истерического подражания, безусловно, предшествовал сцене проводов. По сути дела, можно было все же допустить, что эти органически обусловленные боли не исчезали, но на некоторое время по­утихли и не привлекали к себе особого внимания. Что же до неясности, возникшей от того, что из анализа следует, что конверсия психического возбуждения в физическую боль про­изошла тогда, когда больная, судя по ее воспоминаниям, такую боль, скорее всего, не испытывала, то эту задачу я надеюсь решить позднее, с привлечением других примеров (Я не могу исключить, равно как и доказать, что эти боли, ощущавшиеся преимущественно в верхней части бедер, были по природе неврастени­ческими. — Прим. автора.).

После того как была определена побудительная причина первой конверсии, начался второй, плодотворный период ле­чения. Прежде всего пациентка вскоре после этого удивила меня, сообщив о том, что теперь ей известно, почему боли распространяются именно из того места в верхней части бедер и ( достигают там наибольшей силы. Как раз сюда она клала каж­дое утро ногу отца, когда меняла бинты, в которые оборачива­ли сильно распухшую ногу. Она проделывала это добрую сот­ню раз, но почему-то до сих пор это не приходило ей на ум. Таким образом, она наконец объяснила мне, как возникла одна нетипичная истерогенная зона. В дальнейшем боль в ногах стала то и дело «вторить» анализу. Я имею в виду следующее стран­ное обстоятельство: когда мы приступали к нашей работе, па­циентка чаще всего не испытывала боли, но стоило мне вос­кресить у нее в памяти какое-нибудь событие, задав вопрос или надавив рукой ей на голову, как у нее сразу же появлялись болевые ощущения, зачастую настолько сильные, что пациен­тка сжималась и тянулась рукой к больному месту. Пока паци­ентка находилась во власти этого воспоминания, острая боль не проходила, достигала наибольшей силы в тот момент, когда пациентка переходила к основной и самой важной части сво­его рассказа, и пропадала, когда звучали заключительные фра­зы. Мало-помалу я приноровился использовать эту острую боль как компас; когда пациентка умолкала, а боль все не проходи­ла, я понимал, что она рассказала не обо всем, и настаивал на продолжении исповеди до тех пор, пока она не выговаривала эту боль до конца. И только после этого я воскрешал у нее в памяти другое событие.

В течение этого периода «отреагирования» физическое и психическое состояние пациентки улучшилось столь заметно, что я стал полушутя уверять ее, будто каждый раз устраняю определенное количество побудительных причин боли, и ког­да уберу их все, она выздоровеет. Вскоре она уже перестала испытывать боль большую часть времени, согласилась почаще ходить и отказаться от прежнего затворнического образа жиз­ни. В течение анализа я руководствовался то произвольными изменениями ее самочувствия, то собственным мнением, если мне казалось, что какой-то фрагмент ее исповеди нуждается в дополнении. За время этой работы я сделал несколько любопытных наблюдений, практическая ценность которых подтвер­дилась при лечении других пациентов.

Прежде всего, я заметил, что решительно все спонтанные изменения ее самочувствия были спровоцированы ассоциаци­ями, возникавшими из-за текущих событий. Однажды она услы­шала в кругу знакомых рассказ о заболевании, в котором про­мелькнула деталь, напомнившая ей о болезни отца, как-то раз у них в гостях был ребенок умершей сестры, и его сходство с покойной разбередило ей душу, в другой раз она получила письмо от сестры, живущей вдали от них, и заметила в нем явные следы влияния бесцеремонного зятя и огорчилась, ког­да прочитала о новом семейном скандале.

Поскольку одно и то же событие никогда не подавало дваж­ды повод для появления болей, наша надежда на то, что таким образом удастся исчерпать их запас, не казалась безоснователь­ной, и я ничуть не стремился оградить ее от обстоятельств, способных воскресить новые воспоминания, которые еще не всплыли на поверхность, например, от посещения могилы сес­тры или визита в дом, где она могла встретить ныне возвра­тившегося друга юности.

Затем я понял, каким образом возникла истерия, которую можно назвать моносимптоматической. Я заметил, что во вре­мя гипноза у нее начинала болеть правая нога, когда мы за­трагивали воспоминания об уходе за больным отцом, об отно­шениях с друзьями детства и обо всем том, что происходило на начальном этапе патогенного периода, а боль в левой ноге напоминала о себе, как только мне удавалось воскресить вос­поминания о покойной сестре, об обоих зятьях, коротко гово­ря, одно из впечатлений, полученных на втором этапе периода страданий. Обратив внимание на эту стойкую реакцию, я про­должил расследование, и у меня сложилось впечатление, что данная реакция носила еще более частный характер, и каждое психическое переживание, дававшее новый повод для появле­ния боли, ассоциировалось с определенным местом на болез­ненном участке кожи ног. Исходные болевые ощущения в верхней части правого бедра соотносились с заботой о боль-ном отце, оттуда под влиянием новых травм они распростра­нились на другие области, поэтому в данном случае речь шла, строго говоря, не об одном соматическом симптоме, связанном с различными психическими комплексами воспоминаний, а скорее о множестве сходных симптомов, которые, с первого взгляда, казались слитыми воедино. Правда, я не попытался разграничить зоны болезненной чувствительности в соответ­ствии с отдельными переживаниями, поскольку мне показалось, что пациентка не обращает внимания на эту взаимосвязь.

Однако следом я решил выяснить, каким образом комплекс симптомов абазии распределен по зонам болезненной чувстви­тельности, и с этой целью задал ей несколько вопросов, -например, спросил о том, с чем связаны боли, возникающие, когда она ходит, стоит и лежит, — на которые она отвечала либо самостоятельно, либо после того, как я надавливал ей рукой на голову. При этом выяснились два обстоятельства. Во-первых, все эпизоды, которые произвели на нее болезненное впечат­ление, она разбила на группы сообразно с тем, в каком поло­жении она находилась в тот момент: сидела, стояла и т. п. На­пример, она стояла в дверях, когда внесли в дом отца, у которого был сердечный приступ, и от ужаса так и осталась стоять на том же месте как вкопанная. За рассказом о том, как она впервые «испугалась, когда стояла», следуют другие воспоминания, вплоть до воспоминания о том моменте, когда она, словно парализованная страхом, стояла у кровати умер­шей сестры. Всю эту вереницу воспоминаний можно было рас­ценить как свидетельство того, что боль связана с ее пребыва­нием в стоячем положении, и к тому же счесть ассоциативным доказательством, нужно было лишь помнить о том, что во всех этих случаях следовало бы доказать наличие еще одного обсто­ятельства, из-за которого ее внимание — а впоследствии и конверсия — сосредоточилось именно на пребывании в сто­ячем (лежачем, сидячем и т. п.) положении. То, что внимание ее было обращено именно на это, можно было объяснить, по­жалуй, лишь тем, что хождение, пребывание в стоячем и ле­жачем положениях связаны с функциями и состоянием той части тела, на которой и располагались зоны повышенной чувствитель­ности, а именно с ногами. Таким образом, нетрудно было ра­зобраться во взаимосвязи между астазией-абазией и первым в этой истории болезни случаем конверсии.

Среди происшествий, из-за которых, судя по ее рассказу, она стала испытывать боль при ходьбе, выделялась прогулка, совер­шенная ею в большой компании на том курорте и будто бы слишком затянувшаяся. Восстановить ход событий во всех подробностях удалось далеко не сразу, и многое так и остава­лось неясным. В тот день она была настроена на редкость сер­дечно, охотно присоединилась к дружеской компании, погода стояла прекрасная, было не слишком жарко, мать ее осталась дома, старшая сестра уже уехала, младшей нездоровилось, но и удовольствие ей портить не хотелось, муж второй сестры поначалу заявил, что останется с женой, а потом предпочел отправиться на прогулку вместе с Элизабет. По-видимому, этот эпизод был тесно связан с первым появлением болей, поскольку она припоминала, что вернулась с прогулки очень усталой и ощущала сильные боли, но не уточнила, испытывала ли боль до того. Я рассудил, что едва ли она решилась бы отправиться в столь долгий путь, если бы ощущала сколько-нибудь значи­тельные боли. Когда я спросил, отчего у нее могли возникнуть боли во время прогулки, она в несколько туманной манере ответила, что больно ей стало из-за контраста между ее одино­чеством и супружеским счастьем больной сестры, о котором постоянно напоминало ей поведение зятя.

Другой случай, произошедший вскоре, сыграл определенную роль в процессе установления связи между болями и пребыва­нием в сидячем положении. Минуло несколько дней; сестра и зять уже уехали, на душе у нее было неспокойно и тоскливо, она встала ранним утром, взобралась на небольшой холм, туда, где они часто бывали вместе и откуда открывался великолеп­ный вид, и уселась на каменную скамью, предавшись своим мыслям. Она снова задумалась о своем одиночестве, об участи своей семьи, и ей страстно захотелось быть такой же счастли­вой, какой была ее сестра, о чем она сказала на сей раз без утайки. Вернувшись домой и пребывая под впечатлением от этих утренних размышлений, она испытывала сильные боли; в тот же день, вечером, она приняла ванну, после которой боли усугубились и приобрели затяжной характер.

Затем выяснилось, что боли, которые возникали у нее, ко­гда она ходила или стояла, поначалу утихали, когда она лежа­ла. Лишь после того, как она получила известие о болезни се­стры, покинула вечером Гастейн и всю бессонную ночь, пока она лежала в купе поезда, ее терзали разом тревожные мысли о сестре и лютая боль, возникла связь между пребыванием в лежачем положении и болью, и на протяжении долгого време­ни лежать ей было больнее, чем ходить и стоять.

Таким образом, во-первых, область болезненной чувствитель­ности увеличилась за счет того, что с каждым разом новые патогенные переживания, относящиеся к определенной теме, захватывали новый участок ног, во-вторых, каждый из этих глубоко запечатлившихся в ее памяти эпизодов оставил после себя след, поддерживая и поощряя дальнейший «захват» раз­личных функций ног, устанавливая связь между этими функци­ями и болевыми ощущениями; но формированию астазии-абазии, несомненно, содействовал и еще один, третий механизм. Когда в заключение своего рассказа обо всех этих событиях пациентка пожаловалась, что ей тогда горько было размышлять о своем «одиноком состоянии», а рассказывая о своих тщет­ных попытках восстановить нормальную семейную жизнь, не уставала повторять, что наибольшие мучения доставляло ей чувство беспомощности, ощущение того, что она «не может сойти с места», мне пришлось допустить, что ее размышле­ния тоже оказали влияние на формирование абазии, и предпо­ложить, что она старалась подыскать символическую форму вы­ражения своих мучительных размышлений, и такой формой стало усугубление болей. В «Предуведомлении» мы уже утверж­дали, что за счет подобной символизации могут возникать со­матические симптомы истерии; в своем эпикризе к этой исто­рии болезни я приведу несколько примеров, которые служат тому убедительным доказательством. В случае фрейлейн Элизабет фон Р. механизм символизации не был главным, не он сформировал абазию, хотя все свидетельствовало о том, что уже развившаяся абазия значительно усугубилась за счет него. Таким образом, эту абазию на стадии развития, на которой я ее застал, можно было уподобить не только психическому ас­социативному функциональному параличу, но и символиче­скому функциональному параличу.

Прежде чем продолжить историю моей пациентки, я хочу добавить еще несколько слов о том, как она вела себя в тече­ние второго периода лечения. На протяжении всего анализа я использовал метод, рассчитанный на то, чтобы путем надавли­вания рукой на голову вызывать у пациентки зримые образы и озарения, тот метод, который невозможно применять, если пациент не готов к тесному сотрудничеству и не хочет сосре­доточиться. Временами вела она себя как нельзя лучше, и в такие периоды меня поражало, насколько быстро ей припоми­наются и в какой безупречной хронологической последователь­ности выстраиваются отдельные эпизоды, относящиеся к пе­реживаниям определенного толка. Она словно листала детскую книжку с картинками, страницы которой пролетали перед ее глазами. Иной раз возникали помехи, о характере которых я тогда еще не имел представления. Я надавливал ей рукой на голову, она утверждала, что ей ничего не пришло на ум; я на­давливал сызнова, велел ей подождать, но так ничего и не появлялось. Когда она впервые выказала такую строптивость, я решил на время прервать работу, мне показалось, что просто этот день неудачный; но потом все повторилось. Со второго раза мое мнение изменилось. Во-первых, этот метод не действовал только в тех случаях, когда Элизабет была весела и не испы­тывала боли, и ни разу не подвел меня, когда чувствовала она себя плохо; во-вторых, она начинала утверждать, что ей ниче­го не является, выдержав продолжительную паузу, в течение которой лицо ее принимало напряженное и озадаченное вы­ражение, выдававшее то, что в душе ее что-то происходит. Поэтому я склонялся к предположению, что этот метод безот­казный и всякий раз, когда я надавливаю на голову Элизабет, ей приходит что-то на ум или является зримый образ, но она не всегда готова рассказать мне об этом и порой старается снова загнать поглубже то, что всплыло на поверхность. Такое замал­чивание могло быть мотивировано одним из двух: либо Элиза­бет, несмотря на отсутствие у нее таких полномочий, подходила к своим мыслям с критическими мерками, полагая, что они не­достаточно стоящие, не вполне подходят для ответа на постав­ленный вопрос, или боялась о них рассказывать, поскольку го­ворить об этом ей было слишком неприятно. Я стал вести себя так, будто был совершенно уверен в безотказности своих при­емов. Я перестал потакать ей, когда она утверждала, будто ей ничего не приходит на ум, уверял ее, что ей непременно долж­но что-то прийти на ум, просто она либо была недостаточно вни­мательной, и тогда я охотно надавлю ей на голову сызнова, либо решила, что сама эта мысль - неверная. Я говорил, что послед­нее ее совершенно не касается, она должна оставаться совер­шенно объективной и рассказывать обо всем, что пришло ей на ум, не думая о том, насколько это кстати, и под конец добавлял, что мне известно наверняка, что она о чем-то подумала, но ута­ила эту мысль от меня, хотя боли ее никогда не исчезнут, пока она что-то утаивает. Благодаря таким настойчивым увещевани­ям я добился того, что теперь надавливание на голову и впрямь ни разу не оставалось безрезультатным. Надо полагать, я верно расценивал положение, и за время этого анализа стал, на самом деле, безусловно доверять своим приемам. Зачастую она начи­нала говорить лишь после того, как я в третий раз надавливал ей на голову, но затем сама же добавляла: «Я могла бы сказать вам то же самое с первого раза».

- Да, но почему же вы не рассказали мне об этом сразу?

- Мне показалось, что это неверно. (Или: мне показалось, что мне удастся от этого отделаться, но мне не удалось.)

В процессе этой тяжелой работы я стал придавать глубо­кое значение сопротивлению⁷, которое выказывала пациент­ка при воспроизведении своих воспоминаний, и тщательно фиксировал все то, что подавало повод для особенно замет­ного его проявления.

Пора перейти к описанию третьего периода нашего лечения. Пациентка стала чувствовать себя лучше, душевно ее ничего не тяготило, она обрела дееспособность, однако боли у нее не исчезли полностью, время от времени они появлялись снова, с прежней силой. Неполному лечебному эффекту соответство­вал незавершенный анализ, ведь я до сих пор не знал наверня­ка, в какой момент и за счет действия какого механизма по­явились боли. Слушая в течение второго периода ее рассказ о различных эпизодах и наблюдая за тем, какое сопротивление вызывал этот рассказ у самой пациентки, я начал кое-что по­дозревать; однако я еще не решался действовать на этом осно­вании. Одно случайное наблюдение убедило меня в этом окон­чательно. Однажды во время работы с пациенткой я услыхал мужские шаги в соседней комнате и приятный голос, звучавший, казалось, с вопросительной интонацией, и моя пациентка тут же попросила меня закончить сегодня на этом; ей послышалось, что пришел ее зять и спрашивает о ней. До сих пор она не испыты­вала боли, но после того как нам помешали, по выражению ее лица и по походке можно было угадать, что у нее внезапно по­явились боли. Мои подозрения подтвердились, и я решил, что пришла пора для решающего объяснения.

Итак, я спросил ее об обстоятельствах и причинах первого появления боли. Отвечая на мой вопрос, она завела речь о летнем отдыхе на курорте, где она была перед поездкой в Гастейн, и снова вспомнила несколько эпизодов, о которых преж­де рассказывала менее обстоятельно. Тогда она испытывала из­неможение после всех забот, связанных со зрением матери, и ухода за ней в ту пору, когда она перенесла операцию на гла­за, и окончательно разуверилась в том, что, будучи одинокой девушкой, сможет насладиться жизнью или чего-нибудь в жизни добиться. Прежде ей казалось, что у нее достанет сил, чтобы обойтись без покровительства мужчины, а теперь она почувствовала себя слабой женщиной, тоскующей по любви, и от этого чувства, по ее собственным словам, стало таять ее ледяное сердце. Счастливое замужество младшей сестры про­извело на нее, пребывающую в таком настроении, очень глубокое впечатление, ведь он так трогательно о ней заботился, им достаточно было одного взгляда, чтобы друг друга понять, и они так доверяли друг другу. Конечно, было досадно, что вто­рая беременность столь скоро последовала за первой, и сестра знала, что в этом кроется причина ее болезни, но с какой го­товностью переносила она эти страдания, ибо их виновником был он. Поначалу зять не хотел участвовать в прогулке, кото­рая была глубочайшим образом связана с болями, возникши­ми у Элизабет, он предпочел остаться с больной женой. Одна­ко та показала ему взглядом, что просит его пойти, поскольку ей казалось, что это порадует Элизабет. Во время прогулки он ни на минуту не отходил от Элизабет, они беседовали о самых разных, самых сокровенных предметах, все, что он говорил, было удивительно созвучно ее собственным мыслям, и жела­ние найти себе мужчину, подобного ему, овладевало ею. Спу­стя несколько дней, наутро, после того как они уехали, она и взобралась на холм, по которому они любили прогуливаться. Там она уселась на камень и снова стала мечтать о житейском счастье, какое выпало на долю сестры, и о встрече с мужчи­ной, который сумел бы пленить ее сердце, так же как зять. Когда она поднялась, она ощущала боль, которая, впрочем, опять утих­ла, и только ближе к вечеру, после приема ванны, ее внезапно пронзила боль, не оставлявшая ее с тех пор в покое. Я попытался выведать, какие мысли занимали ее, когда она принимала ванну; но выяснить удалось лишь то, что купальня напоминала ей об уехавшей сестре, поскольку она жила в том же доме.

Мне уже давно следовало бы все выяснить, но пациентка, по видимому, погрузилась в мучительно сладостные воспоми­нания, забыв о том, что она собиралась с их помощью объяс­нить, и продолжала свой рассказ. Она вспомнила о пребыва­нии в Гастейне, о тревожном ожидании писем, о том, как в конце концов пришло известие о плохом самочувствии сест­ры, о долгом ожидании вечера, когда можно было выехать из Гастейна, о поездке бессонной ночью, в состоянии мучитель­ной неизвестности, — все эти события, по ее словам, сопро­вождались резким обострением боли. Я спросил ее, не представляла ли она себе во время поездки возможность печально­го исхода, которая затем оказалась реальностью. Она ответи­ла, что старалась отгонять такие мысли, а вот мать, по ее мне­нию, сразу ожидала самого худшего. Тут она стала вспоминать о своем прибытии в Вену, о том, какое впечатление произвели на нее ожидавшие их родственники, о непродолжительной поездке из Вены на дачу неподалеку, где жила сестра, о том, как они приехали туда под вечер, быстро прошли через сад к дверям садового павильона, — в доме было тихо, царила гнету­щая темнота; зять не вышел их встречать; потом они стояли у кровати, глядя на покойную, и в тот ужасный миг, когда она воочую убедилась в том, что ее любимая сестра умерла, а они так с нею и не попрощались, не скрасили ее последние дни заботой, - в тот самый миг у Элизабет внезапно промелькну­ла и другая мысль, ныне неотвратимо возникшая снова, мысль, которая яркой молнией пронзила темноту: теперь он снова свободен, и я могу стать его женой.

Вот теперь все было ясно. Труды аналитика были щедро воз­награждены: идеи «защиты» невыносимого представления, воз­никновения истерического симптома за счет конверсии психи­ческого возбуждения в телесное, формирования обособленной части психики волевым актом, подталкивающим к защите, - все это предстало передо мной в тот миг с предельной ясностью. Все произошло именно так, и никак иначе. Эта девушка прониклась нежным чувством к своему зятю, против сознательного воспри­ятия которого восставало все ее нравственное существо. Ей удалось избавиться от мучительной мысли о том, что она влюб­лена в мужа собственной сестры, ценою физических болей, а в те мгновения, когда эта мысль неотвязно преследовала ее (во время прогулки с ним, тем утром, когда она грезила на холме, в купальне, перед кроватью сестры), за счет конверсии возни­кали физические боли. К тому времени, когда я взялся за ее лечение, обособление связанных с этой влюбленностью пред­ставлений от ее сознания уже произошло; в противном случае она никогда не согласилась бы на подобное лечение; ее упор­ное сопротивление воспроизведению травматических эпизодов действительно соответствовало той энергии, с которой невы­носимое представление было вытеснено из этой ассоциации. Однако терапевту поначалу пришлось несладко. Повторное восприятие вытесненного представления ошеломило бедняж­ку. Когда я подвел всему итог, сухо заметив: «Стало быть, вы были давно влюблены в вашего зятя», - она громко вскрикну­ла. Она пожаловалась на ужасные боли, мгновенно возникшие у нее, она еще предпринимала отчаянные попытки отбиться от правды: это неправда, это я ей внушил, этого не может быть, на такую подлость она не способна, этого она себе никогда бы не простила. Доказать ей, что ее собственные рассказы не до­пускают иного толкования, было нетрудно, но прежде чем все мои увещевания, попытки объяснить, что мы не несем ответ­ственности за свои чувства, и само ее поведение, ее заболева­ние красноречиво свидетельствует об ее нравственности, — так вот, прежде чем эти самые увещевания возымели над ней дей­ствие, прошло немало времени.

Теперь для того, чтобы успокоить пациентку, одного спосо­ба было недостаточно. Поначалу я собирался предоставить ей возможность избавиться от накопившегося за долгое время возбуждения посредством «отреагирования». Мы стали бесе­довать о том, какое впечатление произвел на нее зять при первом знакомстве, как она прониклась к нему симпатией, которая оставалась бессознательной. Ей припомнились все те незначительные предзнаменования и предчувствия, которым уже созревшая страсть задним числом придает столь большое значение. Впервые явившись к ним в дом, он принял ее за невесту, которую ему прочили, и поклонился сначала ей, а потом уже невзрачной старшей сестре. Однажды вечером они столь оживленно беседовали и, казалось, так хорошо понимали друг друга, что настоящая невеста прервала их полусерьезным за­мечанием: «Вы и впрямь прекрасно подошли бы друг другу». В другой раз на светском рауте, где еще никто не знал о помолвке, зашла речь об этом молодом человек, и некая дама указала на один изъян в его внешности, который она сочла при­знаком ювенильной остеопатии. Невеста осталась невозмутимой, а Элизабет вскочила и принялась пылко уверять, что у ее будущего зятя стройная осанка, хотя потом сама не могла по­нять, отчего так горячилась. Пока мы разбирали все эти воспо­минания, Элизабет поняла, что нежное чувство к зятю уже давно дремало в ее душе, возможно, с тех самых пор, как они познакомились, и все это время таилось под маской дружеской симпатии, за которую выдавало его присущее ей чувство се­мейственности.

Это отреагирование, несомненно, пошло ей на пользу; но еще большее облегчение могло принести ей мое дружеское вмеша­тельство в ее нынешние дела. С этой целью я постарался встре­титься для разговора с госпожой фон Р., которая оказалась да­мой отзывчивой и чуткой, хотя и удрученной постигшим ее несчастьем. От нее я узнал о том, что при ближайшем рассмот­рении обвинение в грубом шантаже, предъявленное вдовцу старшим зятем и больно уязвившее Элизабет, оказалось не­обоснованным. Молодой человек ничем не омрачил свою ре­путацию; столь неприятный с виду инцидент вызван был всего лишь недоразумением, ибо нетрудно понять, что купец, для которого деньги являются рабочим инструментом, привык дорожить ими больше, чем чиновник. Я попросил мать Элиза­бет впредь разъяснять дочери все, что та пожелает узнать, и впоследствии всегда проявлять готовность выслушать ее при­знания, на которую она наверняка привыкла рассчитывать за время общения со мной.

Разумеется, мне надлежало узнать и о том, может ли наде­яться девушка на исполнение своего желания, ставшего теперь осознанным. Тут обстоятельства складывались похуже. По словам ее матери, она уже давно заметила, что Элизабет не­равнодушна к зятю, хотя и не ведала о том, что эти чувства возникли еще при жизни сестры. Достаточно было взглянуть на них в редкие, впрочем, часы общения, чтобы не осталось и тени сомнения в том, что девушка старается ему понравиться. Однако ни она, как мать, ни люди, к мнению которых она прислушивается, не слишком благоволят этому браку. Смерть любимой жены нанесла удар по здоровью молодого человека, которое и без того не было крепким; к тому же нет никакой уверенности в том, что душевно он уже оправился от несчас­тья и готов к новому браку. Наверное, он потому и старается держаться в стороне, что, сам того не сознавая, хочет уклонить­ся от подобного разговора. При такой сдержанности с обеих сторон развязка, которой страстно желала Элизабет, вполне могла и не произойти.

Я сообщил девушке обо всем, что узнал от ее матери, успо­коил ее, разъяснив, как обстояло дело со скандалом из-за де­нег, и призвал ее спокойно отнестись к тому, что будущее ее остается пока неопределенным. Впрочем, уже наступало лето, и пора было заканчивать лечение. Чувствовала она себя луч­ше, на боли она перестала жаловаться с тех пор, как мы изучи­ли обстоятельства, которыми они могли быть обусловлены. Нам обоим казалось, что мы со всем справились, хотя я и понимал, что сдерживаемые нежные чувства не были отреагированы в полной мере. Я решил, что она выздоровела, еще раз заверил ее, что теперь, когда начало положено, дело пойдет своим че­редом, и она мне не возражала. Она отправилась вместе с матерью на дачу, где должна была встретиться со старшей сестрой и ее семьей.

Следует вкратце сообщить и о том, как в дальнейшем про­текала болезнь фрейлейн Элизабет фон Р. Спустя несколько недель после того, как мы распрощались, я получил полное отчаяния письмо от ее матери, в котором сообщалось, что при первой же попытке поговорить с Элизабет о ее сердечных делах она страшно возмутилась, и с тех пор у нее снова появились боли, она рассержена на меня из-за того, что я раскрыл ее тайну, совершенно замкнулась, и лечение оказалось бесполезным. Как им быть теперь? Обо мне она и слышать не хочет. Я не отве­тил; избавившись от моего влияния, она, скорее всего, снова попыталась бы воспротивиться вмешательству матери и замк­нулась. Но я почему-то был уверен, что все утрясется и мои труды не пропали даром. Спустя два месяца они вернулись в Вену, и коллега, которому я благодарен за то, что он предста­вил меня этой пациентке, дал мне знать, что Элизабет совершенно здорова, ведет себя нормально, хотя временами у нее возникают боли. С тех пор она еще не раз посылала мне такие же сообщения, всегда при этом обещая меня навестить, и то, что она так и не выполнила своего обещания, характеризует личные отношения, которые складываются в процессе подоб­ного лечения. Как заверяет меня коллега, она выздоровела, положение зятя в ее семье не изменилось.

Весной 1894 года я узнал, что она посетит домашний бал, на который я мог раздобыть приглашение, и решил не упустить случая посмотреть, как моя бывшая пациентка кружится в стремительном танце. Она уже вышла замуж по любви за дру­гого человека.

ЭПИКРИЗ

Я не всегда был психотерапевтом, меня приучали к местным диагнозам и электропрогностике, как и других невропатологов, и мне самому странно видеть, что истории болезни, которые я пишу, читаются как новеллы и, так сказать, лишены серьезно­го отпечатка научности. Мне остается утешать себя лишь тем, что, по-видимому, эти результаты объясняются скорее сущно­стью предмета, чем моими пристрастиями; местная диагности­ка и электрические реакции никакого значения для исследо­вания истерии не имеют, между тем как подробное описание душевных процессов, какое привыкли ожидать от поэта, позво­ляет мне, лишь изредка используя некоторые психологические формулировки, проникать в сущность истерического процес­са. Такие истории болезни можно расценить как психиатри­ческие, но, по сравнению с последними, они обладают одним преимуществом, а именно показывают внутреннюю связь меж­ду историей душевных страданий и симптомами болезни, ко­торую мы пока тщетно пытаемся отыскать в биографиях с описанием других психозов.

Все разъяснения, какие я мог дать по поводу случая заболе­вания фрейлейн фон Р., я постарался вплести в повествование об истории ее выздоровления; но, пожалуй, не мешает повторить здесь в связном виде самое главное. Я описал нрав паци­ентки, ее черты, которые можно обнаружить у многих истери­ков и которые действительно нельзя отнести на счет дегенера­ции: ее даровитость, ее честолюбие, ее нравственные качества и деликатность, ее крайне сильную потребность в любви, ко­торая поначалу удовлетворялась в кругу семьи, ее независи­мый характер, не вмещающийся в рамки идеала женственно­сти и находящий себе выражение в виде изрядного своенравия, готовности к борьбе и замкнутости. По словам моего коллеги, достоверных сведений о сколько-нибудь значительной наслед­ственной предрасположенности в обеих семьях не было; хотя мать ее и страдала долгие годы от невротической дисфории, которая обстоятельно не изучалась, ее сестер, отца и членов его семьи можно назвать уравновешенными, не нервными людь­ми. Среди ближайших ее родственников нейропсихоз никто не перенес.

На душу ее повлияли лишь мучительные переживания и в первую очередь изнуряющий и продолжительный уход за боль­ным отцом.

Если уход за больным играет столь заметную роль в предысто­рии истерии, то на это есть веские причины. Некоторые из них очевидны: расстройство физического здоровья из-за недосыпа­ния, пренебрежение правилами гигиены, влияние постоянно гложущей тревоги на вегетативные функции; однако главное заключается, на мой взгляд, в другом. Человек, ухаживающий за больным и поглощенный всевозможными хлопотами, кото­рые необозримой чередой растягиваются на недели и месяцы, с одной стороны, привыкает ничем не выказывать свое волнение, а с другой стороны, перестает обращать внимание на собствен­ные впечатления, поскольку у него нет ни времени, ни сил на то, чтобы оценить их по достоинству. У него в избытке накапли­ваются эмоциональные впечатления, которые едва ли воспри­нимаются достаточно отчетливо и уж точно не сглаживаются за счет отреагирования. Таким образом создается материал для ретенционной истерии. Если больной выздоравливает, то все эти впечатления, разумеется, теряют силу; но если он умирает, то наступает пора скорби, когда заслуживающим внимания кажется лишь то, что имеет отношение к покойному, вот тогда и при­ходит черед тех впечатлений, что рвутся наружу, и после ко­роткой передышки возникает истерия, начало которой было положено во время ухода за больным.

Иной раз такое же последующее избывание травматических переживаний, накопленных в период ухода за больным, наблю­дается и в тех случаях, когда общее ощущение болезни не возникает, но можно заметить действие механизма истерии. Например, я знаком с одной высокоодаренной дамой, страда­ющей от легких нервных недомоганий, в которой все выдает истеричку, хотя она никогда не обременяла своими заботами врачей, ей ни разу не приходилось отказываться на время от выполнения своих обязанностей. Эта дама уже похоронила трех или четырех родных, за каждым из которых ухаживала до полного физического истощения, но и после этих скорбных трудов не заболела. Однако вскоре после смерти больного в ее душе начинается работа по воспроизведению впечатлений, в процессе которой эпизоды его болезни и смерти вновь прохо­дят у нее перед глазами. Она заново переживает каждый день, каждое событие, плачет из-за этого и утешается этим, - мож­но сказать, на досуге. Она избывает эти переживания, не пре­рывая свои обычные ежедневные занятия, но одно другому не мешает. Ее воспоминания следуют в хронологическом поряд­ке. Вспоминает ли она в определенный день именно то, что произошло в этот же день в прошлом, я не знаю. Полагаю, что это зависит от того, сколько времени для досуга позволяют ей выкроить текущие домашние дела.

Кроме «оплакивания вдогонку» покойного по истечении ко­роткого промежутка времени после его смерти эта дама каж­дый год периодически переживает заново все прежние беды, которые когда-либо с ней стряслись, и вот тогда яркие зритель­ные образы и чувства, запавшие ей в память, воспроизводятся день в день. Например, я застаю ее в слезах и сочувственно осведомляюсь, что стряслось сегодня. Она несколько раздражен­но отмахивается от моего вопроса: «Ах нет, просто сегодня сно­ва приходил надворный советник Н. и дал нам понять, что наде­яться не на что. Тогда мне было некогда плакать». Она ведет речь о последней болезни мужа, который умер три года назад. Мне было бы любопытно узнать, воспроизводятся ли во время этих периодически повторяющихся поминовений одни и те же сце­ны, или ей каждый раз предоставляются для отреагирования иные подробности, как предполагаю я, исходя из интересов своей теории*. (Как-то раз я с удивлением узнал о том, что подобное «отреагирование вдо­гонку», вызванное переживаниями, не имеющими отношения к уходу за больными, может стать содержанием невроза, который иным образом объяснить невозможно. Так произошло с одной привлекательной девят­надцатилетней девушкой, фрейлейн Матильдой X. Когда я увидел ее впер­вые, у нее был неполный паралич ног, но спустя несколько месяцев она поступила на лечение ко мне из-за того, что у нее изменился характер, она утратила интерес к жизни и уважение к матери, стала раздражительной и никого к себе не подпускала. В целом состояние пациентки не напомина­ло обычную меланхолию. Мне с величайшей легкостью удавалось погру­жать ее в глубокий сомнамбулический транс, и я воспользовался этой ее особенностью для того, чтобы всякий раз давать ей наставления и произ­водить внушения, которые она выслушивала, пребывая в глубоком сне и заливаясь слезами, но никаких иных изменений в ее состоянии мои слова не вызывали. Однажды она разговорилась в состоянии гипноза и сообщи­ла мне о том, что дурное настроение у нее из-за того, что несколько меся­цев назад была расторгнута ее помолвка. Познакомившись с обрученным поближе, она и ее мать все больше убеждались в том, что он им не нравит­ся, однако брак этот сулил слишком значительные материальные выгоды, чтобы можно было с легкостью от него отказаться: долгое время они коле­бались, она уже и сама не знала, как ей быть, впала в апатию, готова была на все что угодно, и в конце концов мать вместо нее сообщила жениху о категорическом отказе. Немного погодя она словно очнулась ото сна, на­чала усердно обдумывать уже принятое решение, взвешивать все доводы «за» и «против», и этот процесс все еще продолжался. Она словно жила в ту пору сомнений, каждый день ее настроение и мысли были под стать тому, что она чувствовала тогда, в этот же день, раздражительность ее в отношениях с матерью была мотивирована лишь тогдашними обстоятель­ствами, и нынешняя жизнь казалась ей на фоне этой мыслительной дея­тельности каким-то эфемерным существованием, вроде сна. Больше мне не удалось добиться от нее ни слова, я продолжал утешать ее, пока она пребывала в глубоком сомнамбулическом трансе, всякий раз видел, как она заливалась слезами, но всегда оставляла меня без ответа, и вот однаж­ды, приблизительно в годовщину помолвки, от ее дурного настроения не осталось и следа, что было сочтено большим успехом моего гипнотичес­кого лечения. — Прим. автора.) Но ничего определенного выведать об этом невозмож­но, эта умная и не менее сильная женщина стыдится пылких чувств, которые вызывают эти воспоминания.

Еще раз подчеркну: эта женщина не больна, при всем сход­стве с истерическим процессом отреагирование задним чис­лом все же таковым не является, можно задаться вопросом о том, по какой причине некоторые люди заболевают после ухо­да за больным, а иные избегают болезни. Объяснить это инди­видуальной предрасположенностью невозможно, ведь дама, о которой идет речь, имела к тому ярко выраженную предрас­положенность.

Но вернемся снова к фрейлейн Элизабет фон Р. Когда она ухаживала за своим больным отцом, у нее впервые появился истерический симптом: боль в определенном месте в верхней части правого бедра. На основе анализа можно разобраться в механизме возникновения этого симптома. В определенный момент комплекс ее представлений о своих обязанностях, свя­занных с уходом за больным отцом, вступил в противоречие с содержанием тогдашних эротических устремлений. Испыты­вая угрызения совести, она отдала предпочтение первому и ощутила при этом истерическую боль. Согласно трактовке, близкой конверсионной теории истерии, этот процесс можно было бы представить следующим образом: она вытесняет эро­тическое представление из сознания и преобразовала весь его аффект в соматическое болевое ощущение. Сталкивалась ли она с этим первым конфликтом один раз или неоднократно, выяснить не удалось, но вероятнее последнее. Совершенно такой же конфликт, — имеющий все же большее нравствен­ное значение и с еще большей степенью достоверности выяв­ленный в ходе анализа, - возник снова, спустя годы, и привел к обострению болей и распространению их за пределы облас­ти, захваченной ими поначалу. На этот раз в конфликт со все­ми ее представлениями о нравственности опять вступил комп­лекс эротических представлений, поскольку симпатию она испытывала к своему зятю, и при жизни сестры, равно как и после ее смерти? ей казалась неприемлемой сама мысль о том, что она мечтает именно об этом мужчине. Благодаря анализу удалось получить исчерпывающие сведения об этом конфлик­те, который занимает центральное положение в истории болезни. Скорее всего, симпатия к зятю зародилась в душе паци­ентки уже давно, развитию этих чувств поспособствовали фи­зическое истощение, вызванное недавним уходом за больным, и душевное истощение из-за сплошных разочарований в тече­ние нескольких лет, тогда душа ее смягчилась, и она призна­лась себе в том, что нуждается в любви мужчины. За несколь­ко недель близкого общения (на курорте) эти эротические чувства, равно как и болевые ощущения, окрепли, и, судя по результатам анализа, именно тогда пациентка находилась в особом психическом состоянии, рассматривая которое в соче­тании с симпатией и болями, по-видимому, можно осмыслить этот процесс в духе конверсионной теории.

Беру на себя смелость утверждать, что пациентка в ту пору сознательно не отдавала себе отчет в том, что испытывает сим­патию к зятю, какой бы сильной та ни была, за вычетом не­скольких редких случаев, да и тогда сознавала это лишь на мгновение. Если бы все было иначе, то она осознавала бы и противоречие между этой симпатией и своими представлени­ями о нравственности и испытывала бы такие же душевные муки, какие изводили ее у меня на глазах после нашего анали­за. Она не припоминала о подобных страданиях, она от них воз­держивалась, значит, и в симпатии этой себе отчет не отдава­ла; тогда, как и в начале анализа, любовь к зятю присутствовала в ее сознании подобно чужеродному телу, не соприкасаясь со всеми остальными ее представлениями. Она пребывала в сво­еобразном состоянии, при котором разом ведала и не ведала об этой симпатии, в состоянии, возникающем при наличии от­деленной психической группы. Только это я и имею в виду, когда утверждаю, что «сознательно» она не отдавала себе от­чет в данной симпатии, я не веду речь о том, что она сознавала это хуже или слабее, а подразумеваю под этим разрыв свобод­ной ассоциативной мыслительной связи с содержанием прочих представлений.

Но как могла столь заметная группа представлений оставаться изолированной? Ведь с ростом величины аффекта, связанного с определенным представлением, возрастает и значение этого представления для ассоциации.

Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно учитывать два обстоятельства, не подлежащих сомнению: во-первых, истерические боли появились одновременно с образованием обособленной психической группы; во-вторых, пациентка изо всех сил сопротивлялась попыткам установления связи между обособленной психической группой и прочим содержанием сознания, а когда они все-таки объединились, она ощутила острую душевную боль. Согласно нашей трактовке истерии, оба этих обстоятельства можно рассматривать в связи с расщеп­лением сознания и утверждать, что в первом случае имеется указание на мотив расщепления сознания, а во втором слу­чае - на его механизм. Мотивом послужила защита, неприя­тие всем существом этой группы представлений; действовал при этом механизм конверсии, то есть вместо сдерживаемой душев­ной боли появилась боль физическая, произошло превращение, выигрыш от которого заключался в том, что пациентка избе­жала невыносимого психического состояния, хотя и ценой психической аномалии, допустив расщепление сознания, и физических страданий, болей, послуживших основой для раз­вития астазии-абазии.

Правда, я не могу предоставить руководство по проведению подобной конверсии; выполняется это, очевидно, не так, как намеренное произвольное действие; процесс этот развивается в душе индивида под влиянием защитных мотивов, когда ин­дивид организует или видоизменяет его в соответствии с эти­ми нуждами.

Правомерно перевести теорию в практическую плоскость и задать вопрос: что же именно превращается в физическую боль? Соблюдая осторожность, можно ответить следующим образом: это нечто такое, из чего могла и должна была бы возникнуть душевная боль. Если осмелиться на большее и по­пытаться описать механику представлений в терминах алгебры, то можно сказать, что комплекс представлений об этой бессо­знательной симпатии обладает определенной суммой аффекта, величину которой можно назвать конвертируемым. Из этого напрашивается вывод, что «бессознательная любовь» настолько ослабляется за счет подобной конверсии, что низводится до уровня слабого представления; в таком случае она может су­ществовать в виде отделенной психической группы лишь бла­годаря ослаблению. Впрочем, этот пример не годится для того, чтобы наглядно разъяснить столь тонкие материи. Скорее всего, в данном случае речь идет лишь о незавершенной конверсии; судя по другим случаям, конверсия может быть и завершен­ной, и при такой конверсии невыносимое представление дей­ствительно «вытесняется» так, как можно вытеснить лишь очень слабое представление. После объединения всех ассоциаций пациенты уверяют, что с тех пор как у них возник истеричес­кий симптом, они перестали размышлять о невыносимом пред­ставлении.

Выше я утверждал, что все же в некоторых случаях пациен­тка, пусть и мимолетно, сознавала, что любит своего зятя. Это произошло, например, в тот момент, когда возле постели сес­тры у нее промелькнула мысль: «Теперь он свободен, и ты можешь стать его женой». Нужно сказать о том, какое значе­ние имеет этот эпизод для понимания сущности невроза в целом. Дело в том, что гипотеза «защитной истерии» изначально предполагает наличие, по меньшей мере, одного такого момента. Сознание не ведает заранее о том, когда невыносимое пред­ставление заявит о себе; ведь поначалу невыносимое представ­ление, которое впоследствии отстраняется и формирует вмес­те со всем, что имеет к нему отношение, обособленную группу, должно сохранять связь с остальными мыслями, иначе не воз­ник бы конфликт, повлекший за собой его отстранение (Все обстоит иначе при гипноидной истерии; в данном случае содержа­ние обособленной психической группы никогда не оказалось бы в со­знании Я. — Прим. автора.). Именно эти моменты и следует называть «травматическими»; тогда и происходила конверсия, которая привела к расщеплению со­знания и появлению истерических симптомов. В случае фрей­лейн Элизабет фон Р. все указывало на то, что таких моментов было много (на прогулке, во время размышлений поутру, в ку­пальне, возле кровати сестры). Такое обилие травматических моментов обусловлено тем, что переживание, подобное тому, что вначале привело к появлению невыносимого представле­ния, вновь вызывает возбуждение в отделенной психической группе и тем самым на время уничтожает результаты конвер­сии. Я приходится уделять внимание этому представлению, ко­торое внезапно высвечивается ярче, и затем восстанавливать прежнее состояние за счет повторной конверсии. Фрейлейн Элизабет, которая постоянно общалась со своим зятем, навер­няка была особенно подвержена новым травмам. Случай забо­левания, которое предваряли травмы, перенесенные исключи­тельно в прошлом, больше подошел бы для этого изложения. Пора рассмотреть то обстоятельство, которое затрудняет понимание вышеуказанной истории болезни. На основе ана­лиза я предположил, что впервые конверсия произошла у па­циентки в период ухода за больным отцом, а точнее говоря, в тот момент, когда она почувствовала, что обязанности сиделки противоречат эротическим устремлениям, и этот процесс по­служил образцом для того процесса, который позднее, во вре­мя пребывания на альпийском курорте, привел к внезапному появлению болезни. Но тут я узнаю от пациентки о том, что в пору ухода за больным отцом и в тот период, что за этим пос­ледовал и назван был мною «первым периодом», она вообще не страдала от болей и слабости ног. Хотя во время болезни отца она однажды слегла на несколько дней из-за болей в но­гах, ответить на вопрос о том, была ли уже тогда повинна в этом истерия, не удалось. В ходе анализа не были получены доказа­тельства наличия причинно-следственной связи между этими первыми болями и какими-нибудь впечатлениями, произведен­ными на психику; быть может, и даже скорее всего, тогда у нее появились обычные ревматические мышечные боли. Если даже предположить, что первый приступ болей явился резуль­татом истерической конверсии, произошедшей из-за неприя­тия тогдашних эротических мыслей, то как быть с тем фактом, что спустя несколько дней боли исчезли, ведь это означает, что в действительности пациентка вела себя тогда не так, как во время анализа. Когда она воспроизводила события, произошедшие в течение так называемого первого периода, все ее рассказы о болезни и смерти отца, о впечатлениях от общения с первым зятем и т. п. сопровождались болевыми ощущения­ми, тогда как в ту пору, когда она переживала все это в действи­тельности, боли она не ощущала. Не достаточно ли одного этого противоречия для того, чтобы разувериться в пригодности по­добного анализа для выяснения всех обстоятельств?

Я уверен в том, что можно разрешить данное противоречие, если предположить, что боли, будучи результатом конверсии, возникли не в течение первого периода, когда пациентка пе­реживала все это в действительности, а задним числом, то есть в течение второго периода, когда в памяти пациентки воспро­изводились полученные тогда впечатления. Конверсия произо­шла не сразу после того, как впечатления были получены, а в тот период, когда она вспоминала о них. Я даже полагаю, что необычным при истерии подобный процесс не является и все­гда вносит свою лепту в развитие истерических симптомов. Но поскольку одно такое утверждение наверняка никого не убе­дит, я попытаюсь подкрепить его другими примерами.

Однажды, когда я занимался аналитическим лечением тако­го рода, у одной пациентки возник новый истерический симп­том, так что я смог попытаться его устранить на следующий день после его возникновения.

Ниже я изложу в общих чертах историю этой пациентки; она довольно проста, хотя и не лишена интереса.

Фрейлейн Розалия X., двадцати трех лет, в течение несколь­ких лет старается выучиться на певицу, жалуется на то, что в некоторых тональностях ее красивый голос ей не повинуется. Она начинает ощущать спирание и стеснение в гортани и из­дает звук сдавленным голосом; из-за этого преподаватель до сих пор не разрешил ей выступать перед публикой; хотя этот изъян заметен только в среднем регистре, объяснить его орга­ническим дефектом все же невозможно; временами расстрой­ство полностью исчезает, и учитель заявляет, что он ею очень доволен, но иной раз от волнения, с виду тоже безо всякого повода, ощущение стеснения появляется снова, и она не может петь в полную силу. Нетрудно было признать в этом не­приятном ощущении истерическую конверсию; я не уточнял, не произошла ли на самом деле контрактура определенных мышц голосовых складок (Мне доводилось наблюдать за одной певицей, которая не могла петь из-за контрактуры жевательных мышц. Неприятные события в семье застави­ли юную даму пойти на сцену. Сильно взволнованная, она пела в Риме на репетиции, как вдруг почувствовала, что не может закрыть рот; она лиши­лась чувств и упала на пол. Послали за врачом, и тот через силу сжал ей челюсти; однако с тех пор больная не могла раскрыть рот больше чем на ширину пальца, и ей пришлось отказаться от недавно избранного попри­ща. Когда она, спустя несколько лет, поступила ко мне на лечение, оче­видно, от ее былого волнения не осталось и следа, поскольку массажа в состоянии легкого гипноза оказалосьдостаточно для того, чтобы она смогла широко раскрыть рот. С тех пор эта дама пела на публике. - Прим. ав­тора.). В ходе гипнотического анализа, предприня­того мною при лечении этой девушки, я узнал о ее судьбе, а стало быть, и о причинах ее недомогания следующее: она рано осиро­тела, и ее приняла в свое многодетное семейство тетя, в доме у которой она поневоле окунулась в ее совершенно несчаст­ную семейную жизнь. Муж тети, человек явно ненормальный, грубейшим образом помыкал женой и детьми, но больше все­го ее оскорбляло то, что он открыто волочился за живущими в доме служанками и нянями, и чем больше подрастали дети, тем неприличнее это становилось. Когда тетя умерла, Розалия ста­ла опекать стайку осиротевших и притесненных отцом детей. Она серьезно относилась к своим обязанностям, улаживала все конфликты, с которыми ей пришлось столкнуться из-за своего нового положения в семье, но при этом с трудом сдерживалась, чтобы не выказать ненависть и презрение к дяде (Примечание 1924 г. В данном случае это тоже был, в действительности, отец, а не дядя. - Прим. автора.). Тогда она впервые и почувствовала стеснение в горле; всякий раз, когда ей приходилось держать язык за зубами, когда она заставляла себя молчать в ответ на возмутительное обвинение, у нее на­чинало першить в горле, все сжималось, пропадал голос, сло­вом, возникали все те ощущения, локализованные в гортани и глотке, которые ныне мешали ей петь. Понятно было, что она стремилась обрести самостоятельность, дабы избежать волне­ний и мучительных переживаний, которые подстерегали ее каждый день в доме дяди. В ней бескорыстно принимал учас­тие один толковый учитель пения, который заверил ее, что с таким голосом она вполне может стать певицей. Она начала втайне брать у него уроки, однако из-за того, что часто спеши­ла на уроки пения, испытывая стеснение в горле после бурных домашних скандалов, между пением и истерической паресте­зией окрепла связь, возникшая уже из-за органического ощуще­ния во время пения. Аппарат, которым ей следовало бы сво­бодно распоряжаться во время пения, оказался во власти иннервации, оставшейся после многочисленных эпизодов по­давления возбуждения. С тех пор она покинула дом дяди, пе­реехала в другой город, чтобы держаться подальше от семьи, однако переезд не помог ей преодолеть это затруднение. Дру­гих истерических симптомов у этой красивой, необыкновенно смышленой девушки не было.

Я постарался справиться с этой «ретенционной истерией» при помощи воспроизведения всех взволновавших пациентку впечатлений и последующего отреагирования. Я велел ей бра­ниться, перестать сдерживаться, высказать дяде всю правду в лицо и т. п. Такое лечение ей очень помогло; к сожалению, пока она жила здесь, обстоятельства ее тоже не благоприятствова­ли лечению. Ей не повезло с родственниками. Она гостила в доме другого дяди, который оказал ей радушный прием; но именно поэтому она вызвала недовольство тети. Эта женщина подозревала своего мужа в тайном пристрастии к племяннице и решила сделать пребывание девушки в Вене совершенно не­выносимым. В молодости ей самой пришлось пренебречь сво­ими художественными склонностями, и теперь она завидовала племяннице, которая могла развивать свой талант, хотя реше­ние племянницы было продиктовано не любовью к искусству, а скорее стремлением к независимости. В их доме Розалия ис­пытывала такое стеснение, что не осмеливалась, к примеру, петь и играть на пианино, когда тетя могла ее услышать, и боялась играть и петь для престарелого, впрочем, дяди, брата своей матери, если тетя могла застать ее за этим занятием. Пока я старался стереть следы прежних волнений, отношения паци­ентки с хозяевам дома обернулись новыми волнениями, кото­рые, в конечном счете, помешали лечению и привели к преж­девременному его завершению.

Однажды пациентка явилась ко мне с новым симптомом, который появился от силы сутки назад. Она жаловалась на неприятную щекотку в кончиках пальцев, которая со вчераш­него дня регулярно возникала у нее с перерывом в несколько часов и заставляла ее чрезвычайно быстро шевелить пальца­ми. Сам припадок я не застал, иначе угадал бы его причину, взглянув на то, как она шевелила пальцами; однако я сразу же попытался установить мотивы возникновения симптома (соб­ственно говоря, незначительного истерического припадка) с помощью гипнотического анализа. Поскольку появился он совсем недавно, я надеялся, что мне удастся быстро все выяс­нить и уладить. К моему изумлению, пациентка - безо всяких колебаний и в хронологической последовательности - расска­зала о целом ряде эпизодов, начиная с детских воспоминаний, которые роднило то, что в этих обстоятельствах она безропот­но сносила несправедливость, хотя у нее могли при этом руки чесаться, например, в тот момент, когда ей пришлось в школе подставить руку под удар учительской линейки. Однако то были обыкновенные случаи, в праве которых на законное место в этиологии истерического симптома я бы скорее усомнился. Иначе обстояло дело с другой сценой, о которой она поведала следом и которая разыгралась в те годы, когда она была совсем юной девушкой. Однажды ее похотливый дядя, страдавший рев­матизмом, попросил ее помассировать ему спину. Она не осме­лилась ему отказать. Пока она массировала ему спину, он ле­жал в постели и вдруг откинул одеяло, приподнялся, попытался ее схватить и повалить на кровать. Она, естественно, прервала массаж и в следующее мгновение убежала и заперлась в своей комнате. Ей явно было неприятно вспоминать об этом проис­шествии и не хотелось говорить о том, что она увидела, когда дядя неожиданно оголился. Возможно, это ощущение в пальцах возникло из-за подавленного побуждения его наказать или просто объясняется тем, что в тот момент она проводила мас­саж Лишь завершив рассказ об этом эпизоде, она заговорила о вчерашних событиях, из-за которых дрожь и щекотка в паль­цах стали возникать у нее постоянно, как мнемонический сим­вол. Дядя, у которого она ныне жила, попросил ее что-нибудь для него сыграть; она уселась за пианино и стала себе акком­панировать, полагая, что тетя ушла. Неожиданно в дверях воз­никла тетя; Розалия вскочила, захлопнула крышку пианино и отшвырнула ноты; нетрудно догадаться, о чем она вспомнила в это мгновение и от каких мыслей ей пришлось защищаться, ее разозлило необоснованное подозрение, из-за которого ей при­шлось покинуть дом, хотя для продолжения лечения ей необхо­димо было оставаться в Вене, а другого крова у нее здесь не было. Когда она рассказывала об этой сцене, я заметил, что она чрез­вычайно быстро шевелит пальцами, словно хочет — в букваль­ном и фигуральном смысле — что-то от себя оттолкнуть, отбро­сить нотный лист или отмести несправедливое требование.

Она решительно уверяла, что не замечала этот симптом прежде, в связи с эпизодами, о которых она рассказала внача­ле. Стало быть, оставалось предположить лишь то, что вчераш­нее происшествие поначалу напомнило ей о других подобных событиях, а затем привело к созданию мнемонического сим­вола всей группы воспоминаний? С одной стороны, конверсии поспособствовало недавнее переживание, а с другой стороны -сохранившийся в памяти аффект.

Если хорошенько поразмыслить над всеми этими обстоятель­ствами, придется признать, что применительно к развитию истерических симптомов данный процесс следует считать ско­рее правилом, чем исключением. Чуть ли не всегда, когда я выяснял, чем детерминировано подобное состояние, я обнару­живал не одну побудительную причину, а группу аналогичных травматических случаев (см. прекрасные примеры в истории болезни фрау Эмми фон Н.). В большинстве подобных случаев выяснялось, что интересующий нас симптом возникал уже по­сле первой травмы, но вскоре исчезал до тех пор, пока очередная травма не вызывала его повторного появления и не приво­дила к его укоренению. Однако между этим временным прояв­лением симптома и его пребыванием в латентном состоянии после первых травм, послуживших поводом к его возникнове­нию, нет принципиальной разницы, и в подавляющем большин­стве случаев выяснялось, что первоначальные травмы не остав­ляли после себя след в виде симптома, между тем как травма, перенесенная позднее, вызывала появление симптома того же рода, формирование которого не обходилось, тем не менее, без влияния прежних травм, а для его разгадки необходимо было принимать в расчет все травмы. Если перевести это на язык конверсионной теории, то неоспоримый факт суммирования травм и первоначального пребывания симптома в латентном состоянии будет свидетельствовать о том, что конверсии могут с равным успехом подвергаться как недавние аффекты, так и аффекты, сохранившиеся в памяти, а это предположение в пол­ной мере проясняет кажущееся противоречие между историей болезни фрейлейн Элизабет фон Р. и ее анализом.

Само собой разумеется, что здоровые люди способны в зна­чительной степени выдерживать длительное пребывание в со­знании представлений, связанных с неизбывным аффектом. Принцип, который я отстаиваю, имеет отношение лишь к пове­дению истериков, а не здоровых людей. Все зависит от количе­ственных параметров, а точнее говоря, от того, сколько подоб­ного эффектного напряжения может выдержать определенная организация. У истерика оно тоже может до известной степени сохраняться, не будучи избытым; однако если оно возрастает за счет суммирования аналогичных травм до такой степени, при которой индивид уже не в силах его выносить, то возникает повод для конверсии. Стало быть, представление о том, что формиро­вание истерических симптомов может происходить и за счет аффектов, сохранившихся в памяти, является не каким-то эк­стравагантным измышлением, а скорее постулатом.

На этом я завершаю рассмотрение мотива и механизма развития истерии в данном случае; остается еще обсудить во­прос детерминирования истерического симптома. Почему замещать душевную боль должны были именно боли в ногах? Об­стоятельства болезни указывают на то, что это соматическое болевое ощущение не возникло из-за невроза, а лишь исполь­зовалось неврозом, усиливалось и сохранялось за счет него. Спешу добавить, что в большинстве случаев появления исте­рических болей, которым мне удалось найти объяснение, про­исходило то же самое; вначале пациенты всегда ощущали под­линную боль, вызванную органическими причинами. Чаще всего определенная роль в истерии отводится самым обыкно­венным, самым распространенным недугам человечества, преж­де всего периостальным и невралгическим болям при заболева­нии зубов, головным болям, возникающим по самым разным причинам, и не реже - столь недооцененным ревматическим мышечным болям. Боли, возникшие у фрейлейн Элизабет фон Р. в ту пору, когда она еще ухаживала за больным отцом, я счи­таю органическими по природе. Когда я пытался отыскать хотя бы один психический фактор, послуживший поводом для их по­явления, она ничего мне об этом не сообщила, а я, признаюсь, склонен придавать своему методу пробуждения скрытых воспо­минаний особое значение при дифференциальном диагности­ровании, если он применяется добросовестно. Ревматическая (А может быть, спинально-неврастеническая? — Прим. автора.) поначалу боль впоследствии стала для пациентки мнемониче­ским символом мучительного психического возбуждения, и, насколько я могу судить, на то была не одна причина. Пожа­луй, произошло это прежде всего и главным образом из-за того, что возникла она почти в то же время, что и названное воз­буждение в сознании; во-вторых, из-за того, что многое свя­зывало или могло связывать ее с содержанием представлений той поры. Возможно, эта боль была всего лишь отголоском той поры, когда она ухаживала за больным отцом, и ей, как сидел­ке, приходилось мало двигаться и плохо питаться. Однако па­циентка едва ли отдавала себе в этом отчет; пожалуй, привле­кает внимание то обстоятельство, что ей доводилось испытывать боль в знаменательные моменты в период ухода за отцом, например в тот момент, когда зимой в холод она вскочила с кро­вати и босая бросилась на зов отца. Но по-настоящему решающим для выбора направления конверсии должен был стать другой способ ассоциативной связи, продиктованный тем обстоятельством, что на протяжении многих дней одна ее болезненная нога соприкасалась с распухшей ногой отца, когда она меняла ему повязку. С тех пор определенное место на ее правой ноге, к которому прикасалась его нога, стало очагом и отправной точкой боли, искусственной истерогенной зоной, чье возникновение в данном случае вполне объяснимо.

Если бы кого-нибудь покоробила чрезмерная сложность и на­думанность такой ассоциативной связи между душевной болью и психическим аффектом, то я бы заметил в ответ, что подоб­ное удивление не более оправдано, чем удивление по поводу того, что «именно у богачей больше всего денег». Когда не имеется разветвленной связи, не возникает и истерический симптом, не открывается путь для конверсии; и я могу заверить, что заболе­вание фрейлейн Элизабет фон Р. в смысле детерминирования относится к числу простейших. Мне доводилось распутывать узлы и посложнее, особенно в случае фрау Сесилии М.

Каким образом на почве этих болей взросла астазия-абазия нашей пациентки после того, как открылся определенный путь для конверсии, я уже описал в истории болезни. Впрочем, я отстаивал там и мнение о том, что пациентка заполучила или усугубила функциональное расстройство за счет символизации, что для своей несамостоятельности, неспособности хотя бы что-то изменить в жизни она нашла соматическую форму выраже­ния в виде абазии-астазии, а такие выражения, как «не сойти с места», «не иметь опоры» и т. п., послужили мостом для это­го нового акта конверсии. Постараюсь подкрепить это утвер­ждение другими примерами.

По-видимому, для конверсии по причине синхронии при наличии ассоциативной связи от предрасположенности к ис­терии требуется совсем немного; для конверсии за счет сим­волизации, напротив, необходимо более сложное видоизмене­ние истерии, какое, судя по достоверным сведениям, произошло у фрейлейн Элизабет только на поздней стадии развития ис­терии. Наиболее показательные примеры символизации про­демонстрировала мне фрау Сесилия М., заболевание которой можно назвать самым сложным и поучительным случаем исте­рии в моей практике. Я уже указывал на то, что, к сожалению, не вправе подробно излагать эту историю болезни.

Помимо прочего, фрау Сесилия страдала от невероятно силь­ной лицевой невралгии, которая неожиданно появлялась у нее два-три раза в год, держалась на протяжении пяти-десяти дней, какое бы лечение не предпринималось, а затем сама собой резко исчезала. Невралгия затрагивала лишь вторую и третью ветви тройничного нерва, а поскольку у пациентки, безусловно, была уратурия и определенную роль в истории ее болезни играл не вполне понятный «острый ревматизм», все это наводило на мысль о подагрической невралгии. Врачи, собиравшиеся на консилиум и наблюдавшие за каждым приступом невралгии, разделяли это мнение; невралгию пытались лечить обычными методами, проводя электростимуляцию, предписывая употреб­лять щелочную воду и слабительное, однако на нее ничего не действовало до тех пор, пока ей самой не заблагорассудилось уступить место другому симптому. В прежние годы - а неврал­гия одолевала пациентку в течение пятнадцати лет - всю вину за поддержание невралгии свалили на зубы; их приговорили к удалению, и в один прекрасный день семеро злодеев были казнены под наркозом. Далось это не так-то просто; зубы си­дели настолько крепко, что корни их по большей части при­шлось оставить. Никакого облегчения пациентке эта жуткая операция не принесла, ни временного, ни стойкого. После этого невралгия свирепствовала у нее в течение нескольких меся­цев. Когда я взялся за ее лечение, при приступах невралгии все еще посылали за дантистом; он всякий раз заявлял, что отыщет больной корень, приступал к поискам, но, как прави­ло, его вскоре прерывали, поскольку неожиданно исчезала невралгия, а с нею и потребность в дантисте. В промежутках между приступами зубы не причиняли ей никакого беспокой­ства. Однажды, как раз в ту пору, когда у пациентки снова бушевал приступ, я провел по ее просьбе лечение под гипно­зом, энергично наложил на боли запрет, и с того момента они прекратились. Вот тогда у меня и появились сомнения в под­линности этой невралгии.

Приблизительно год спустя после того, как гипноз принес ей исцеление, болезнь фрау Сесилии приняла новый и неожидан­ный оборот. Внезапно у нее стали появляться ощущения, совер­шенно не похожие на то состояние, с которым она свыклась за последние годы, но, немного поразмыслив, пациентка заявила, что раньше с нею такое уже случалось и эпизоды эти были рас­сеяны по всему пространству ее болезни (растянувшейся на тридцать лет). И тут действительно обнаружилось на диво мно­го истерических эпизодов, которые пациентка могла датировать определенным моментом в прошлом, а вскоре выявились и за­частую весьма запутанные мыслительные связи, определявшие последовательность этих эпизодов. Это напоминало серию кар­тинок с пояснительным текстом. Наверное, нечто подобное имел в виду Питр⁸, когда вел речь о своем delire ecmnesique (Delire ecmnesique (франц.) — экмнезический бред⁹.). Весьма примечательно было то, каким образом воспроизводилось по­добное состояние, относящееся к прошлому. Сначала на фоне прекрасного самочувствия у пациентки появлялось особого от­тенка патологическое настроение, которое она всегда недооце­нивала и объясняла обыкновенными событиями, произошедшими за последние несколько часов; затем по мере помутнения созна­ния у нее появлялись истерические симптомы: галлюцинации, боли, судороги, продолжительный громкий бред, и, наконец, вслед за ними в виде галлюцинации воскрешалось событие про­шлого, которое могло послужить объяснением первоначально­го настроения и детерминировать соответствующие симптомы. После того как разыгрывалась заключительная сцена припадка, все снова прояснялось, недомогание исчезало, как по волшеб­ству, и она опять чувствовала себя прекрасно — до следующего припадка спустя полдня. Обычно за мной посылали, когда при­падок был в самом разгаре, и я при помощи гипноза провоцировал воспроизведение травматического события и искусствен­ным образом приближал окончание припадка. Пройдя с паци­енткой несколько сотен таких циклов, я узнал много нового о детерминировании истерических симптомов. Именно наблюде­ние за этой примечательной пациенткой совместно с Брейером послужило непосредственным поводом для опубликования на­шего «Предуведомления».

Наконец пришла пора и для воспроизведения событий, свя­занных с лицевой невралгией, лечением которой я сам зани­мался в свое время, когда приступ невралгии был текущим. Мне не терпелось узнать, не была ли невралгия обусловлена психи­ческими факторами. Когда я попытался воскресить в памяти пациентки травматическую сцену, она тотчас преисполнилась чувством глубокой обиды на мужа, рассказала об одной бесе­де, состоявшейся между ними, об одной его реплике, которую она расценила как жестокое оскорбление, затем неожиданно схватилась за щеку, громко вскрикнула от боли и промолвила: «Я восприняла это как пощечину». Но тут боль и приступ ра­зом прошли.

Не приходится сомневаться в том, что речь здесь шла о сим­волизации; ей показалось, будто она и впрямь получила поще­чину. Теперь меня спросят, каким образом ощущение того, что она получила «пощечину», могло привести к появлению вне­шних признаков невралгии тройничного нерва, затронувшей лишь вторую и третью его ветви, а также к обострению боли, когда она открывала рот и жевала (но не в те моменты, когда она говорила!).

На следующий день у нее снова появилась невралгия, только на этот раз ее удалось устранить благодаря воспроизведению другой сцены, которая тоже была связана с оскорблением. Так продолжалось девять дней; судя по всему, на протяжении мно­гих лет оскорбления, особенно словесные, вызывали у нее новые приступы лицевой невралгии путем символизации.

В конце концов мы добрались и до первого приступа неврал­гии (случившегося более пятнадцати лет назад). В данном слу­чае произошла не символизация, а конверсия за счет синхронии; она уловила печальный взгляд и восприняла его как укор, который подал ей повод оттеснить вереницу других мыслей. Стало быть, в данном случае все сводилось к конфликту и за­щите; больше ничем объяснить появление невралгии в тот момент невозможно, если только не предположить, что тогда у нее слегка болели зубы и лицо, а это не так уж и маловеро­ятно, поскольку в то время она как раз была на первых меся­цах первой ее беременности.

Итак, судя по всему, эта невралгия стала отличительным признаком определенного психического возбуждения за счет обыкновенной конверсии, но в дальнейшем бередить ее могли созвучные ей ассоциации благодаря конверсионной символи­зации; собственно говоря, то же самое наблюдалось и в случае фрейлейн Элизабет фон Р.

Приведу второй пример, позволяющий показать, сколь дей­ственной бывает символизация в других условиях: как-то у госпожи Сесилии разболелась правая пятка, она чувствовала колющую боль в пятке при ходьбе и не могла на нее ступить. В ходе анализа ей припомнилось, как она некогда оказалась в одной лечебнице за границей. Восемь дней она пролежала в своей палате, а потом за ней зашел лечащий врач, чтобы впер­вые сопроводить ее к табльдоту. Она ощутила боль в тот мо­мент, когда взялась за его руку, намереваясь выйти из палаты; когда она воспроизводила эту сцену, боль исчезла, как только пациентка сказала, что тогда ею овладел страх, поскольку она не знала, сможет ли «правильно держать себя» в незнакомом обществе!

Этот пример возникновения истерического симптома за счет символизации на основе расхожей фразы кажется убедитель­ным, почти комическим. Однако при ближайшем рассмотре­нии всех обстоятельств предпочтительной представляется дру­гая трактовка. В то время у пациентки вообще болели ноги, именно из-за этого она так долго не вставала с постели; и нельзя не согласиться с тем, что под влиянием страха, овладевшего ею в тот момент, когда она сделала первый шаг, из всех ее тог­дашних болевых ощущений выбрана была именно подходящая для символизации боль в правой пятке, дабы преобразовать ее в психическую альгезию и сохранить надолго.

В этих случаях механизму символизации отводится второ­степенная роль, что в точности соответствует общему прави­лу, но я располагаю и другими примерами, подтверждающими возможность возникновения истерических симптомов исклю­чительно за счет символизации. Один из самых красноречи­вых касается все той же фрау Сесилии. Однажды, когда ей было пятнадцать лет, она лежала в постели под присмотром своей строгой бабушки. Неожиданно девушка вскрикнула, ощутив во лбу над переносицей сверлящую боль, которая продержалась у нее после этого в течение недели. В ходе анализа этого боле­вого ощущения, которое было воспроизведено ею спустя по­чти тридцать лет, она сообщила, будто бабушка бросила на нее тогда столь «сверлящий» взгляд, что тот словно пронзил ей лоб. Она боялась, что пожилая женщина смотрит на нее с недове­рием. Высказывая эту мысль, она неожиданно расхохоталась, и боль тут же прошла. Я усматриваю в этом не что иное, как механизм символизации, который в известном смысле пред­ставляет собой нечто среднее между механизмом самовнуше­ния и механизмом конверсии.

Во время наблюдения за фрау Сесилией М. мне удалось собрать настоящую коллекцию образчиков подобной символи­зации. Многие физические ощущения, которые обыкновенно считаются органическими по природе, имели у нее психиче­ское происхождение или, по меньшей мере, могли так истол­ковываться. Определенные переживания сопровождались у нее ощущением покалывания в области сердца («У меня от этого сердце закололо»). Истерическую боль, которая пронизывает голову, точно гвоздь, она старалась унять так, словно ее изво­дила какая-то мысль («У меня что-то засело в голове»); боль действительно проходила всякий раз, когда волновавшая ее проблема разрешалась. В момент оскорбления у нее возникало ощущение истерической ауры в горле, которому сопутствова­ли такие мысли: мне придется это проглотить. Насчитывался целый ряд сопутствующих друг другу ощущений и представлений, при которых то ощущение вызывало определенное пред­ставление, позволяющее его истолковать, то представление создавало за счет символизации определенное ощущение, а нередко бывало трудно разобрать, какой из двух элементов появился раньше.

На моей памяти ни одна другая пациентка не обращалась столь часто к символизации. Правда, фрау Сесилия М. была необыкновенно одаренной личностью, особенно в смысле художественном, об утонченности эстетического чувства ко­торой свидетельствовали изящные стихи, что она слагала¹⁰. Но я утверждаю, что индивидуального и произвольного в том, что истеричка находит соматическую форму выражения эмо­ционально окрашенного представления, меньше, чем может показаться. Когда она буквально воспринимает какое-нибудь выражение и принимает «укол в сердце» или полученную из-за оскорбительного замечания «пощечину» за подлинные со­бытия, она не утрирует, а лишь вдыхает новую жизнь в ощу­щения, на которых зиждятся расхожие выражения. Отчего бы нам вздумалось говорить, что от обиды может «кольнуть сердце», если бы обида и впрямь не сопровождалась похо­жими ощущениями в области сердца и не была бы именно этим примечательна? Почему бы не предположить, что вы­ражение «проглотить обиду», то есть смолчать в ответ на ос­корбление, не навеяно подлинными ощущениями, связанны­ми с иннервацией, которые возникают в глотке в тот момент, когда теряешь дар речи и не можешь ответить на оскорбле­ние? Все эти ощущения и виды иннервации являются «вы­ражением душевных порывов», в основе которых, как объяс­нил нам Дарвин, лежат функции, бывшие первоначально осмысленными и целесообразными; возможно, ныне они чаще всего столь ослаблены, что соответствующие им выра­жения представляются нам метафорами, но велика вероят­ность того, что некогда все это воспринималось буквально, и вполне закономерно, что при истерии обостренная иннер­вация заставляет возвращать словам их первоначальное значение. Возможно, даже неверно говорить, что истерия со­здает эти ощущения за счет символизации; быть может, истерия не берет за образец словоупотребление, а черпает вместе с ним из общего источника (Когда происходят глубокие психические изменения, случается и так, что более замысловатые обороты речи получают явное символическое выра­жение в виде чувственных образов и ощущений. Одно время все мысли фрау Сесилии М. превращались в галлюцинации, для разгадывания кото­рых зачастую требовалось недюжинное остроумие. Она жаловалась мне на то, что ей докучает одна галлюцинация, ей кажется, будто бы обоих ее врачей — Брейера и меня — повесили в саду на двух соседних деревьях. Галлюцинация исчезла после того, как в ходе анализа раскрылась следую­щая история: накануне вечером Брейер отклонил ее просьбу выдать ей одно лекарство, и тогда она понадеялась на меня, но я оказался столь же неуступчивым. Она рассердилась на нас и в сердцах подумала: один дру­гого стоит, один к другому довесок! — Прим. автора.).

ФРЕЙЛЕЙН ЭЛИЗАБЕТ ФОН Р.

¹ (стр. 171) Фрейлейн Элизабет фон Р. — Илона Вайс (род. в 1867 в Будапеште). Фрейд занимался лечением Илоны Вайс с осе­ни 1892 г. до лета 1893 г. (см. Jay Geller. Some more additional 'day residues': The first review of Studien тЬег Hysterie, Ilona Weiss and the dream of Irma's injection. Psychoanalysis & History, Vol. 2, No. 1 (Feb. 2000) (С.П.).

² (стр. 172) гипералгезия — (от греч. hyper — сверх и algo — боль) — повышенная болевая чувствительность.

³ (стр. 174) ...лечение ног с помощью искровых разрядов Франк­лина... — метод лечения «тихим» электрическим разрядом, назван­ным по имени Б. Франклина (1706-1790).

⁴ (стр. 175) ...Выражение ее лица, по словам поэта, «ум плутов­ской в ней выдавало»... — неточная цитата из «Фауста» Гете. Рас­суждая о проницательности Маргариты Мефистофель замечает: «Она, заметь, физьономистка // И раскумекала меня, // По-ви­димому, очень близко. // Ум плутовской давно смекнул, // Что хват я или Вельзевул» (Гете И.В. Фауст. Часть первая. Сцена пя­тая. Перев. Б. Пастернака).

⁵ (стр. 179) ...на водах в Гастейне... — Гастейн — популярный бальнеологический курорт неподалеку от Зальцбурга (СП.).

⁶ (стр. 180) ... абазия - (от греч. а— отрицат. частица, basis -шаг) нарушение способности ходить при сохранении способность к выполнению движений, составляющих ходьбу. Больной может совершать соответствующие действия, в необходимом объеме и с достаточной силой, лежа. Часто сопутствуется астазией.

⁷ (стр. 191)... В процессе этой работы я стал придавать глубо­кое значение сопротивлению... Здесь впервые речь идет о принци­пиальном для будущего психоанализа клиническом понятии «со­противление» [Widerstand]. Подробнее Фрейд говорит об этом феномене в заключительной части этой книги. Именно из-за силь­ного сопротивления некоторых пациентов Фрейд отказывается от гипноза и внушения; именно психоанализ и преодолевает, и ис­толковывает этот феномен (В.М.).

⁸(стр. 216) ...имел в виду Питр... - Питр, Жан Альберт (1848-1927), французский психиатр, ученик Шарко, занимавшийся исследованиями афазии и истерии. В 1891 году в Париже вышла его книга «Клинические лекции по истерии и гипнотизму». Предис­ловие к ней написал Шарко.

⁹ (стр. 216) ... экмнезический бред... — Экмнезия (от греч. ек — вне, за пределами, mnesis — память) — форма расстройства па­мяти, при котором стирается граница между прошлым и настоя­щим. Либо события прошлой жизни переносятся в настоящее, либо текущие события переносятся в прошлое. Один из учеников Шарко, Питр, на которого здесь и ссылается Фрейд, в «Клиничес­ких исследованиях истерии и гипнотизма» (1891) отмечает, что пациенты возвращаются к какому-то моменту в прошлом и ведут себя так, будто никаких событий после этого момента не проис­ходило (В.М.).

¹⁰ (стр. 220) ...Сесилия М. была необыкновенно одаренной лично­стью, об утонченности эстетического чувства которой свидетель­ствовали изящные стихи, что она слагала. — Любопытно отметить, что именно книга стихов Анны фон Либен (см. прим. 12 к стр. 94), изданная после ее смерти и обнаруженная в личной библио­теке Фрейда, помогла исследователю Свейлзу установить личность этой пациентки. (См. Swales, Peter. Freud, his Teacher and the Birth of Psychoanalysis. New Jersey: The Analytic Press, 1986) (СП.).

ЙОЗЕФ БРЕЙЕР

ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ

«Предуведомлении», предваряющем наши исследова­ния, мы изложили те мысли, на которые навели нас наблюде­ния, и я полагаю, что по существу они верны. Однако ради краткости нам пришлось по большей части ограничиться в «Предуведомлении» лишь намеками на наши соображения. Поэтому и позволительно теперь, когда соображения наши подкреплены историями болезни, изложить их более обстоя­тельно. Разумеется, мы и здесь не собираемся рассматривать «истерию в целом», да это и невозможно, однако следует бо­лее подробно, вразумительно, а может быть, и с известными оговорками разъяснить все то, что не получило в «Предуведом­лении» должного обоснования и было там лишь слегка наме­чено.

На нижеследующих страницах о мозге мы ведем речь ред­ко, а о молекулах и вовсе не упоминаем. Психологические про­цессы следует описывать на языке психологии, пожалуй, ина­че их и описать-то невозможно. Если мы заменили бы слово «представление» словосочетанием «возбуждение в коре голов­ного мозга», то последнее могло бы показаться нам понятным только потому, что, несмотря на новый наряд, мы угадали бы в нем черты старого знакомца и без лишнего шума восстано­вили бы в правах былое «представление». Ибо представления возникают у нас постоянно и известны нам досконально, а «возбуждение в коре головного мозга» представляется скорее неким постулатом, обозначением того, что мы только надеем­ся когда-нибудь познать. Подобная замена одних терминов другими напоминает бессмысленный маскарад.

Это может послужить оправданием того, что здесь в ходу почти исключительно психологические термины.

Вот еще к чему я заранее прошу проявить снисхождение. Когда наука стремительно развивается и совершенствуется, мысли, высказанные впервые одиночками, очень скоро становятся всеобщим достоянием. Взявшись изложить свои сообра­жения по поводу истерии и ее психических причин, уже не­возможно не высказать и не повторить множество тех мыслей, которые некогда были собственностью одного ума, а ныне при­надлежат всем. Едва ли теперь можно установить, кто выска­зал их первым, поэтому ничего не стоит принять чужую мысль за свою собственную. Надеюсь, это послужит нам оправдани­ем, если кому-то покажется, что мы приводим мало цитат и не проводим четкую границу между своими и чужими соображе­ниями. То, что изложено на нижеследующих страницах, мень­ше всего претендует на оригинальность.