IV. Гипноидные состояния

Утверждая в «Предуведомлении», что основой и условием истерии является существование гипноидных состояний, мы упустили из виду то обстоятельство, что Мебиус еще в 1890 году высказал точно такую же мысль: «Предпосылкой патогенного воздействия представлений является, с одной стороны, врож­денная предрасположенность к истерии, а с другой стороны -особое душевное состояние. Ничего определенного об этом душевном состоянии сказать невозможно. Оно должно напо­минать гипнотический транс, при погружении в который в сознании возникает пустота, поэтому в этот момент может появиться любое представление, не наталкиваясь на сопротив­ление со стороны другого представления, и, как говорится, тут правит бал первый встречный. Нам известно, что в подобное состояние человек может погрузиться не только под воздей­ствием гипноза, но и вследствие душевного потрясения (от испуга, от ярости и т. д.) и физического истощения (от бессон­ницы, голода и т. д.)».

Сначала Мебиус попытался подыскать более или менее вразумительный ответ на вопрос, который можно сформули­ровать следующим образом: как на основе представлений воз­никают соматические симптомы. Припоминая, что под воздействием гипноза это происходит с поразительной легкостью, он заключает, что аффекты воздействуют аналогичным образом. Мы уже достаточно подробно изложили наши соображения по по­воду воздействия аффектов, которые несколько отличаются от взглядов Мебиуса. Поэтому сейчас я не буду вдаваться в по­дробности и указывать на все несообразности, связанные с пред­положением М. о том, что от ярости «в сознании возникает пустота»⁶⁵ (хотя от испуга и при длительном пребывании в состо­янии тревоги она, и впрямь, возникает), не говоря уже о том, что сравнить возбуждение, вызванное аффектом, с покойным гипнотическим сном можно лишь с очень большой натяжкой. Впрочем, мы еще вернемся к предположениям Мебиуса, посколь­ку, на мой взгляд, в них есть зерно истины.

Мы всегда придавали большое значение «гипноидным» со­стояниям, то есть состояниям, подобным гипнотическому сну, поскольку они вызывают амнезию и создают условия для рас­щепления психики, о котором мы поговорим чуть позже и которое лежит в основе «сильной истерии». Мы можем повто­рить это и сейчас, но с одной существенной оговоркой. Кон­версия, преобразование возбуждения, связанного с представ­лениями, в соматический симптом, происходит не только на фоне гипноидного состояния. Фрейд установил, что почву для формирования комплекса представлений, изъятых из ассоци­ативного обращения, создает и произвольная амнезия, обу­словленная защитой, а не гипноидным состоянием. Но, несмот­ря на эту оговорку, я по-прежнему полагаю, что гипноидные состояния нередко являются основой и условием истерии, особенно в тех случаях, когда степень тяжести истерии высо­ка и болезнь вызывает многочисленные осложнения.

Разумеется, гипноидным состоянием является прежде всего истинный самогипноз, который отличается от искусственного гипнотического сна лишь тем, что в это состояние человек погружается самопроизвольно. Склонность к самогипнозу проявляют некоторые пациенты, у которых обнаруживается достаточно развитая истерия, хотя частота и продолжительность пребывания в этом состоянии могут меняться. Нередко крат­ковременный самогипноз чередуется с нормальным бодрство­ванием. Представления, возникающие у человека, который на­ходится под воздействием самогипноза, зачастую напоминают сновидения, поэтому подобное состояние можно назвать delirium hystericum⁶⁶. Во время бодрствования человек не помнит или по­чти не помнит о том, что происходило с ним, пока он пребывал в гипноидном состоянии, но, погружаясь в искусственный сон под гипнозом, обо всем вспоминает. Именно по вине амнезии невоз­можно обдумать и подправить во время бодрствования ассоциа­ции, возникшие на фоне гипноидного состояния. А поскольку под воздействием самогипноза способность критически оценивать возникающие представления и контролировать процесс их появ­ления, сопоставляя их с другими представлениями, подчас сни­жается, а чаще всего и вовсе пропадает, самогипноз может поро­дить совершенно безумные идеи, которые подолгу остаются в целости и сохранности. Например, более сложная «символическая взаимосвязь между побудительным случаем и патологическим фе­номеном», в основе которой зачастую лежат уморительные сло­весные ассоциации и созвучия, возникает почти исключительно в этом состоянии. Вследствие снижения критических способно­стей на фоне этого состояния очень часто производится самовну­шение, поэтому, например, после истерического припадка воз­никает паралич. Однако в ходе анализа наших пациентов нам так и не довелось обнаружить ни одного истерического симптома, воз­никшего подобным образом. Возможно, нам просто не повезло, но все изученные нами симптомы, в том числе и те, которые возникли по вине самогипноза, были обусловлены конверсией возбуждения, вызванного аффектом.

Как бы то ни было, как на фоне самогипноза «истеричес­кую конверсию» произвести проще, чем во время бодрствова­ния, так и вызвать у пациента галлюцинации, сопровождаемые соответствующими движениями, внушая ему определенные представления, куда проще во время искусственного сна под гипнозом. Но и в данном случае процесс конверсии возбужде­ния, по существу, развивается по той схеме, которую мы опи­сали выше. Если однажды была произведена конверсия, то со­матический симптом начинает возникать всякий раз, когда на фоне самогипноза появляется аффект. И по всей видимости, впоследствии сам аффект может вводить человека в гипноти­ческое состояние. На первых порах, пока гипноз чередуется с бодрствованием, симптом возникает только на фоне гипнотичес­кого состояния и с каждым разом все больше укореняется; од­нако осознать, оценить и подправить само побудительное пред­ставление невозможно, поскольку как раз в тот момент, когда человек бодрствует, оно вообще не возникает.

Например, у Анны О., описанной в первой истории болезни, контрактура правой руки, которая под воздействием самогип­ноза была увязана с чувством страха и образом змеи, на про­тяжении четырех месяцев возникала только на фоне гипноти­ческого (скажем — гипноидного, если первое определение кажется кому-то неуместным при описании весьма кратковре­менного помрачения сознания) состояния, хотя происходило это довольно часто. Аналогичным образом возникали и другие феномены, обусловленные конверсией, произведенной в гип­ноидном состоянии, поэтому исподволь у пациентки сформи­ровался комплекс истерических симптомов, которые прояви­лись в тот момент, когда продолжительность пребывания в гипноидном состоянии увеличилась.

Во время бодрствования эти феномены могут возникнуть только после расщепления психики, вследствие которого чере­дование бодрствования и гипноидного состояния прекращается и создаются условия для сосуществования комплекса нормаль­ных представлений и комплекса гипноидных представлений.

Возникают ли подобные гипноидные состояния задолго до начала болезни, и как это происходит? Ответить на поставлен­ный вопрос мне сложно, поскольку судить об этом мы можем лишь на основании наблюдений за одной-единственной паци­енткой, Анной О. В данном случае почву для самогипноза, не­сомненно, подготовила привычка пациентки грезить наяву, а затем при пособничестве аффекта, неотступного чувства тре­воги, склонность к самогипнозу развилась окончательно, ведь и одного этого аффекта бывает достаточно для того, чтобы ввести человека в гипноидное состояние. Можно допустить, что подобный процесс всегда развивается по этой схеме.

«Отрешенность» может быть обусловлена разнообразными состояниями, но лишь некоторые из них вызывают склонность к самогипнозу или ведут к нему прямиком. Чувства ученого, внимание которого приковано к одному вопросу, в какой-то степени атрофируются, поэтому он не может сознательно вос­принимать множество чувственных ощущений, как и человек, рисующий в воображении причудливые картины (достаточно вспомнить «мой театр» Анны О.). Тем не менее человек, пре­бывающий в таком состоянии, расходует высвобождающееся нервное возбуждение, энергично выполняя психическую ра­боту. Но когда все мысли разбегаются и человек впадает в полузабытье, внутримозговое возбуждение, напротив, вызывает сонливость; человек погружается в состояние, граничащее с дремотой и переходящее в сон. Если же в момент подобной «прострации», когда происходит торможение общего потока представлений, сознанием овладевает определенная группа ярких эмоционально окрашенных представлений, то наблюда­ется прирост внутримозгового возбуждения, которое можно использовать для конверсии, поскольку оно не употребляется для выполнения психической работы.

Стало быть, «отрешенность», сопровождаемая энергичной деятельностью, и полузабытье при отсутствии аффектов не являются патогенными в отличие от погруженности в мечты, проникнутые аффектом, и усталости, обусловленной затяжным аффектом. К числу подобных состояний относятся меланхолия, тревога, охватывающая того, кто проводит дни и ночи возле постели близкого человека, страдающего опасным заболевани­ем, мечты и грезы влюбленных. Сосредоточив внимание на группе аффективных представлений, человек становится по­началу «отрешенным». Поток представлений движется все медленнее и наконец замирает; однако аффективное представление и связанный с ним аффект остаются в силе и вызывают прирост возбуждения, которое не употребляется для выполне­ния каких-либо функций. Описанное состояние, несомненно, напоминает гипнотический транс. Если человека нужно погру­зить в состояние гипноза, он не должен засыпать, иными сло­вами, возбуждение у него в мозгу не должно снижаться до того уровня, при достижении которого наступает сон, но при этом необходимо вызвать у него торможение потока представлений. Тогда вся масса возбуждения окажется в ведении внушенного представления.

Скорее всего, некоторые мечтательные люди могут самопро­извольно погружаться в гипнотическое состояние, когда на фоне привычных грез возникает аффект. Возможно, в том числе и по этой причине в анамнезе истерии столь часто обнаруживаются два патогенных фактора, имеющих решающее значение; влюб­ленность и уход за больным. Тоскуя по недосягаемому возлюб­ленному, человек «уходит в себя», теряет чувство реальности, сознанием его овладевает аффект, и все мысли его замирают; необходимость соблюдать тишину во время ухода за больным, концентрация внимания на одном предмете, потребность при­слушиваться к дыханию больного - все это создает почти та­кую же атмосферу, в какой обычно применяются многие мето­ды гипноза, и вызывает у погруженной в забытье сиделки сильный аффект, чувство тревоги. Быть может, подобное состо­яние уступает самогипнозу только по силе воздействия, но, по существу, от него не отличается и в него переходит.

Единожды погрузившись в гипноидное состояние, человек начинает погружаться в него всякий раз, когда попадает в подобную обстановку, в результате чего два естественных душевных состояния, бодрствование и сон, дополняются тре­тьим гипноидным состоянием, что наблюдается и в том слу­чае, если человека часто погружают в искусственный сон под гипнозом.

Способен ли человек самопроизвольно погружаться в гип­ноидное состояние не только под воздействием аффекта, но и вследствие врожденной склонности к самогипнозу, я не знаю, но полагаю, что это вполне возможно. Ведь способности боль­ных и здоровых людей в этом отношении столь различны и некоторые из них с такой легкостью поддаются искусственно­му гипнозу, что само собой напрашивается предположение о том, что последние способны погружаться в гипноз и само­произвольно. Быть может, погруженность в мечты и не может обернуться самогипнозом, если у человека нет к нему пред­расположенности. Так что, я вовсе не намерен утверждать, что механизм возникновения гипноидного состояния, изученный на примере Анны О., действует у всех истериков.

Я веду речь о гипноидных состояниях, а не о самом гипнозе, поскольку разграничить эти состояния, оказывающие столь ощутимое влияние на развитие истерии, крайне трудно. Быть может, погруженность в мечты, которую выше мы назвали предварительной стадией самогипноза, и затяжной аффект сами по себе могут оказать такое же патогенное воздействие, какое оказывает самогипноз. По крайней мере, известно, что испуг подобное влияние оказывает. Торможение потока представле­ний, при котором сознанием овладевает яркое аффективное представление (об опасности), роднит состояние, вызванное испугом, с погруженностью в мечты, проникнутые аффектом; постоянно вспоминая об этом событии, человек снова и снова ввергает себя в прежнее состояние, вследствие чего возника­ет «гипноидное состояние на почве испуга», позволяющее про­вести или упрочить конверсию; таков sens, strict.⁶⁷ инкубаци­онный период «травматической истерии».

Называя «гипноидными» столь различные с виду состояния, которые приравниваются к самогипнозу на основании сходства их наиболее существенных признаков, мы можем выявить их внутреннее подобие и обобщить соображения, изложенные Мебиусом в статье, выдержки из которой были приведены выше.

Впрочем, это определение относится прежде всего к само­гипнозу, который способствует развитию истерических симп­томов, поскольку благоприятствует конверсии, не позволяет издержать конвертированные представления, вызывая амне­зию, и подготавливает почву для расщепления психики.

Коль скоро определенный соматический симптом обуслов­лен представлением и возникает всякий раз, когда появляется соответствующее представление, умные пациенты, способные на интроспекцию, надо полагать, должны были бы обратить внимание на эту взаимосвязь, зная по опыту, что стоит им лишь вспомнить о каком-то происшествии, как тотчас возникает этот соматический симптом. Разумеется, глубинная связь между причиной и следствием остается для них непостижимой; одна­ко же любой человек знает, какие представления заставляют его плакать, смеяться или краснеть, даже если не имеет поня­тия о нервном механизме возникновения этих идеогенных феноменов. Иной раз больные действительно обращают вни­мание на подобные совпадения и отдают себе отчет в том, что такая связь существует; например, по словам одной женщины, слабый истерический припадок (сопровождаемый тремором и учащенным сердебиением) случился с ней впервые из-за силь­ного душевного волнения, и с тех пор тремор возникает у нее всякий раз, когда какое-то событие напоминает ей о тех пере­живаниях. Но так происходит далеко не со всеми истеричес­кими симптомами. Чаще всего даже рассудительные пациен­ты не замечают, что тот или иной феномен возникает вслед за представлением, и принимают его за самостоятельный сома­тический симптом. Если бы все обстояло иначе, психическую теорию истерии создали бы уже давным-давно.

Возможно, интересующие нас симптомы изначально явля­ются идеогенными, но многократные рецидивы, по выражению Ромберга²¹, «навязывают» их телу, и отныне они зависят уже не от психического процесса, а от изменений, которым под­верглась за это время нервная система; таким образом, они об­ретают самостоятельность и становятся настоящими сомати­ческими симптомами. Я не стал бы с порога отметать это предположение, хотя, на мой взгляд, результаты наших наблю­дений позволяют обновить теорию истерии именно потому, что свидетельствуют о том, что, по меньшей мере, очень часто это предположение не соответствует действительности. Мы убе­дились в том, что всевозможные истерические симптомы, не пропадавшие годами, «исчезали раз и навсегда, когда удавалось со всей ясностью воскресить в памяти побудительное событие, вызывая тем самым и сопровождавший его аффект, и когда пациент по мере возможности подробно описывал это собы­тие и выражал аффект словами». В пользу этого утверждения свидетельствуют некоторые эпизоды из приведенных здесь историй болезни. «Перефразируя изречение cessante causa cessat effectus, мы вполне можем сделать из этих наблюдений вывод о том, что побудительное происшествие (т. е. воспоми­нание о нем) каким-то образом продолжает оказывать воз­действие еще в течение многих лет, но не косвенно, не по­средством промежуточных звеньев причинно-следственной цепочки, а непосредственно, как возбудитель болезни, подоб­но душевной боли, воспоминание о которой в состоянии бодр­ствующего сознания еще долго вызывает слезы: истерики стра­дают по большей части от воспоминаний».

Но если воспоминание о травме и впрямь напоминает чуже­родное тело, которое после проникновения вовнутрь еще дол­го остается действующим фактором, хотя сам больной не осоз­нает и не замечает это воспоминание в момент его появления, то следует признать факт существования бессознательных представлений и их влияния на состояние человека. Впрочем, в ходе анализа истерических феноменов мы не смогли обна­ружить разрозненные бессознательные представления и убе­дились в правоте известных и заслуживающих всяческих по­хвал французских исследователей, которые доказали, что крупные комплексы представлений и сложные психические процессы, имеющие большие последствия, остаются у многих больных совершенно бессознательными, хотя и соседствуют с сознательной психической деятельностью; кроме того мы убе­дились в том, что у больных происходит расщепление психики, изучение которого имеет решающее значение для понимания сущности истерии и вызываемых ею осложнений. Позволим себе совершить небольшой экскурс в эту неизведанную и труднопроходимую область; поскольку нам необходимо уточнить значение прозвучавших здесь определений, мы надеемся, что это обстоятельство в какой-то степени оправдает наши отвле­ченные рассуждения.