Катарина

Во время вакации в 189* году я отправился в Высокий Та-уэрн¹, дабы отвлечься ненадолго от медицины и особенно от неврозов. Это мне почти удалось, когда однажды я свернул с центральной улицы, чтобы взобраться на лежавшую неподале­ку гору, славившуюся открывавшимся с нее видом и хорошо сохранившимся горным приютом. Взобравшись наверх после утомительного путешествия, подкрепившись и отдохнув, я сидел, погруженный в созерцание восхитительной панорамы, и настолько забылся, что поначалу не понял, что обращаются ко мне, когда услыхал вопрос: «Сударь, вы доктор?». Вопрос, однако, был обращен ко мне, и задала его та самая девушка лет восемнадцати, которая обслуживала меня за обедом с до­вольно угрюмым выражением лица и которую трактирщица на­зывала Катариной². Судя по ее платью и манерам, она не мог­ла быть служанкой, а скорее приходилась трактирщице дочерью или родственницей.

Стряхнув оцепенение, я ответил: «Да, я врач. Откуда вам это известно?»

- Вы оставили запись в книге для постояльцев, вот я и по­ думала: может быть, господин доктор сможет уделить чуточку времени, - дело в том, что я больна нервами и уже была раз у одного доктора в Л., он мне даже кое-что прописал, но лучше мне пока что не стало.

Похоже, неврозы настигли меня и здесь, ибо едва ли у этой рослой и крепкой девушки с угрюмым выражением лица мог­ло быть что-то иное. Мне стало любопытно, насколько приволь­но чувствуют себя неврозы на высоте более 2000 метров, и я продолжил расспросы.

Нашу дальнейшую беседу я описываю в том виде, в каком она запечатлелась в моей памяти, сохраняя при этом особен­ности речи пациентки.

- На что же вы жалуетесь?

- У меня случается удушье, не всегда, но иной раз схваты­- вает так, что, кажется, сейчас задохнешься.

Поначалу мне показалось, что это не имеет отношения к нервам, впрочем, вместе с тем я допускал, что она могла по-своему именовать приступ страха. Из всего комплекса ощуще­ний страха она ошибочно выделяла лишь одно - стеснение дыхания.

• Присаживайтесь. Опишите мне, каково оно, это состоя­ ние удушья.

• Оно находит на меня внезапно. И тогда что-то начинает давить мне на глаза, голова так тяжелеет и шумит, что не вы­ нести, и все так кружится, что, кажется, упадешь, а потом грудь стискивает так, что не вдохнуть.

• А в горле вы ничего не ощущаете?

• Горло у меня сжимается, того и гляди задохнешься.

• А в голове что-нибудь происходит?

• Да, молоточки стучат, словно сейчас треснет.

• Понятно, а при этом вы ничего не боитесь?

• Мне всегда кажется, что сейчас я умру, а вообще-то я не робкого десятка, я повсюду одна хожу, в погреб и вниз по всей горе, но как со мной случается такое, мне в тот день повсюду становится страшно, все чудится, будто кто-то у меня за спи­ ной стоит и вот-вот меня схватит.

Это и впрямь был приступ страха с выраженными призна­ками истерической ауры³ или, лучше сказать, истерический приступ, содержанием которого был страх. Не было ли в нем какого-нибудь иного содержания?

• Вы все время думаете об одном и том же или, может быть, что-то видите перед собой, когда у вас случается приступ?

• Да, при этом я всегда вижу какое-то страшное лицо, ко­ торое так ужасно глядит на меня, что мне становится боязно.

Возможно, отсюда открывался путь, ведущий прямиком к сущности дела.

• Вы узнаете это лицо, я хочу сказать, - вы когда-нибудь видели это лицо наяву?

• Нет.

• Вам известно, почему у вас случаются приступы?

• Нет.

• Когда это произошло впервые?

• Впервые - два года назад, когда я еще жила с теткой на другой горе, у нее там раньше был свой горный приют, и вот мы уже полтора года здесь, а это все не проходит.

Решиться на анализ прямо здесь? Перенести на эти высоты гипноз я не отваживался, но, возможно, будет достаточно и простого разговора. Оставалось лишь положиться на удачу. Ведь мне столь часто приходилось констатировать, что страх у юных девушек возникает вследствие ужаса, который охватывает девственницу при первом знакомстве с миром сексуальности*.

Порызмыслив, я сказал: «Если вы сами не знаете, я скажу вам, отчего, по моему мнению, у вас возникли приступы. Од­нажды, тогда, два года назад вы увидели или услышали нечто такое, что вызвало у вас чувство неловкости, что вы предпоч­ли бы не видеть».

Она ответила: «Ой, Боже мой, да я же тогда застала дядю с девушкой, Франциской, моей кузиной!»

• Что это за история с девушкой? Не расскажите ли мне об этом?

• Доктору можно ведь обо всем рассказывать. В общем, знаете, мой дядя, - он был женат на моей тетке, которую вы тут видали, и прежде владел с ней на пару гостиницей на когель, теперь они в разводе, а все из-за меня, потому что это я рассказала про него и Франциску.

' Приведу в пример случай, благодаря которому я впервые обнаружил эту причинно-следственную связь. Я занимался лечением одной молодой жен­щины, страдавшей комплексным неврозом, которая все никак не согла­шалась с тем, что этот недуг появился у нее за время супружеской жизни. Она возражала, ссылаясь на то, что еще в девичестве у нее случались при­ступы страха, из-за которых она падала в обморок. Я продолжал настаи­вать на своем. Однажды, когда мы уже познакомились получше, она нео­жиданно сказала мне: «Теперь я хочу сообщить вам и о том, откуда у меня взялся страх в девичестве. Тогда я спала в комнате по соседству с опочи­вальней родителей, дверь была открыта, и на столе горел ночник. И вот тогда я пару раз видела, как отец забирается в постель к матери, и слыша­ла звуки, которые меня очень взволновали. Потом у меня и начались при­ступы». - Прим. автора.

• Понятно. Как вы об этом узнали?

• Это было так. Два года назад поднялись в гору два госпо­дина и велели накрыть на стол. Тетки дома не было, Францис­ку, которая обычно готовила, было нигде не сыскать. Дядя тоже куда-то запропастился. Ищем мы их повсюду, а этот мальчиш­ка, Алоиз, мой кузен и говорит: «Может, Франциска у отца».Тут мы оба засмеялись, но ничего дурного у нас и в мыслях небыло.Подходим к комнате, в которой жил дядя, а она заперта.Вот это меня уже удивило. Алоиз и говорит: «В коридоре есть окно, через него можно заглянуть в комнату». Пошли мы вкоридор. Сам Алоиз в окно смотреть не стал, сказал, что боит­ся. Тут я ему и говорю: «Ты глупый мальчишка, тогда я загля­ну, мне ни капельки не страшно». У меня и в мыслях ничего дурного не было. Глянула я, в комнате было довольно темно,но я разглядела дядю и Франциску, и он лежал на ней.

• Что дальше?

• Я тут же отпрянула от окна, прижалась к стене, почувство­вала удушье, которое у меня с тех пор, — мысли мои спутались,на глаза навалилась тяжесть и в голове заколотило и зашумело.

• Вы рассказали тете обо всем в тот же день?

• О, нет, я ничего не сказала.

• Отчего же вы так испугались, когда увидели их вдвоем? Вы что-нибудь поняли? Вы как-то истолковали увиденное?

• О, нет, тогда я ничего не поняла, мне было всего лишь шестнадцать лет. Не знаю,отчего я так испугалась.

• Фрейлейн Катарина, если бы вы сейчас вспомнили, что вы почувствовали в тот момент, когда у вас случился первый припадок, о чем вы тогда думали, вам можно было бы помочь.

• Да, если бы я могла, но тогда я так испугалась, что все позабыла.

(В переводе на язык нашего «Предуведомления» эта фраза означает: аффект самопроизвольно вводит в гипноидное состо­яние, производные которого не имеют ассоциативной связи с сознанием Я.)

- Скажите, фрейлейн, может быть, лицо, которое является вам в момент удушья, - это лицо Франциски, увиденное тогда?

• О, нет, оно таким страшным не было, и к тому же это лицо мужчины.

• Тогда, может быть, дядино лицо?

• Его лицо я не разглядела, в комнате было слишком темно, да и зачем ему было корчить такую страшную рожу?

• Вы правы. (Казалось, на пути неожиданно возникли пре­пятствия. Возможно, по ходу дальнейшего рассказа удастся что-нибудь выяснить.)

• Что же произошло потом?

• В общем, они, наверное, услыхали шорох. Вскоре они оттуда вышли. После мне было очень плохо, я все думала и думала об этом, а через два дня было воскресение, и я труди­лась весь день, а поутру в понедельник меня снова стало му­тить и вырвало, я не вставала с постели, и три дня подряд меня все рвало и рвало.

Мы нередко сравниваем истерическую симптоматологию с иероглифической надписью, которую пытаемся расшифровать, разгадав значение нескольких знаков. В этом алфавите рвота означала отвращение. И я ей сказал: «Если в течение трех последующих дней вас рвало, то полагаю, что тогда, заглянув в комнату, вы почувствовали отвращение».

• Да, отвращение у меня точно было, — промолвила она, поразмыслив. — Но отчего же?

• Возможно, вы увидели их наготу? В каком виде были оба в комнате?

• Было слишком темно, чтобы разглядеть, да и они были оба в одежде. Ума не приложу, откуда у меня взялось тогда отвра­щение.

Мне это было тоже неизвестно. Однако я попросил ее про­должить рассказ обо всем, что придет ей на ум, пребывая в твердой уверености, что ей придет на ум именно то, что необ­ходимо мне для объяснения этого случая.

Она рассказывает, что в конце концов сообщила об увиден­ном тете, заметившей в ней перемены и подозревавшей, что за ними скрывается какая-то тайна, а затем разыгрались край­не неприятные сцены между дядей и тетей, и дети стали невольными свидетелями таких разговоров, которые на многое открыли им глаза и которые им лучше было бы не слышать, после чего тетя решила приобрести местный трактир и пере­браться туда вместе с детьми и племянницей, оставив дядю наедине с забеременевшей к тому времени Франциской. Од­нако затем она, к моему удивлению, меняет тему разговора и излагает поочередно несколько историй, в которых воскреша­ются события, произошедшие за два-три года до травматиче­ского эпизода. Сперва она рассказывает о том, как сама не­сколько раз подверглась сексуальным домогательствам со стороны дяди, когда ей едва исполнилось четырнадцать лет. Однажды зимой они вдвоем спустились в долину и останови­лись на ночлег в тамошнем трактире. Он остался пить и играть в карты в зале, ее клонило ко сну, и она рано удалилась в пред­назначенную для обоих комнату на этаже. Она еще не успела крепко заснуть к тому моменту, когда он вошел, затем снова заснула, но неожиданно проснулась от того, что «почуяла его тело» в постели. Она вскочила и принялась укорять его. «Что это вы задумали, дядя? Почему это вы не в своей постели?» Он попытался ее уломать: «Перестань, дуреха, угомонись, ты и сама не знаешь, как это хорошо».

- Мне ничего хорошего от вас не надо, вы мне спать не даете.

Она держалась поближе к двери, готовая выбежать в кори­дор, пока он не успокоился и сам не уснул. После этого она легла на свою кровать и проспала до утра. Судя по описанному ею способу защиты, она не вполне догадывалась, что его домо­гательства носили сексуальный характер; когда я спросил, понимала ли она, что именно он собирался с ней сделать, она ответила, что поняла это лишь гораздо позднее. Тогда она воз­мутилась, поскольку ей просто не понравилось, что ее потре­вожили посреди ночи, а еще «потому, что так делать нельзя».

Об этом случае следовало рассказать подробно, поскольку он имеет большое значение для понимания всего того, что последует далее. Затем она рассказывает о том, как немного позднее ей снова пришлось защищаться от его домогательств в одном трактире, когда он напился до пьяна, и т. п. На мой вопрос о том, не ощущала ли она в эти моменты нечто наподо­бие нынешнего стеснения дыхания, она с уверенностью отве­чает, что всякий раз ей давило на глаза и грудь, но куда слабее, чем в момент разоблачения любовников.

Изложив подобные воспоминания, она сразу принимается за рассказ о других памятных ей случаях, которые привлекли ее внимание к тому, что между дядей и Франциской что-то про­исходит. Однажды, когда всей семье пришлось ночевать на се­новале прямо в одежде, ее неожиданно разбудил шорох; она заметила, что дядя, лежавший между нею и Франциской, пе­ревернулся на другой бок и прильнул к Франциске. В другой раз им случилось переночевать в трактире деревни Н., она была с дядей в одной комнате, а Франциска спала в соседней комна­те. Ночью она неожиданно проснулась и увидела высокую бе­лую фигуру возле дверей, намеревавшуюся провернуть двер­ную ручку.

• Эй, дядя, это вы? Зачем вы стоите возле дверей?

• Тихо, мне просто нужно выйти.

• Тогда вам в другую дверь.

• Я немного запутался и т. д.

Я спрашиваю ее, не возникло ли у нее тогда какое-то подо­зрение.

- Нет, я тогда ничего не подумала, просто удивилась, но не более того.

Это ее тоже напугало? Кажется, напугало, но на сей раз она не совсем в этом уверена.

Закончив рассказ и об этих воспоминаниях, она умолкает. Ее словно подменили, угрюмое и страдальческое выражение лица приобрело живость, взгляд прояснился, она выговорилась и облегчила душу. Меня же тем временем осенило; то, что она рассказала напоследок, казалось бы, безо всякого плана, слу­жит прекрасным объяснением того, почему она именно так повела себя, когда обнаружила любовников. Тогда в памяти у нее сохранялись все эти происшествия, хотя она ничего не по­нимала и не сделала из этого никаких выводов; при виде совокупляющейся пары она тотчас усмотрела связь между новым впечатлением и своими воспоминаниями, начала разом все по­нимать и отгонять эти мысли. Затем последовал краткий «ин­кубационный» период, после чего у нее возникли симптомы конверсии, суррогатом нравственного и душевного отвраще­ния стала тошнота с рвотой. Загадка была разгадана: тошноту у нее вызвал не сам вид любовников, а воспоминание, которое возникло при взгляде на них, и, судя по всему, вспомнить она должна была о последних домогательствах в ту ночь, когда она «почуяла тело дяди».

Когда она закончила свою исповедь, я сказал ей: «Вот теперь я знаю, о чем вы подумали, когда заглянули в комнату. Вы подумали: сейчас он делает с ней то, что собирался проделать со мной той ночью и еще несколько раз. От этого вас затош­нило, потому что вы вспомнили, как проснулись ночью и почу­яли его тело».

Она ответила: «Может быть, затошнило меня от этого и подумала я об этом».

• Скажите-ка напрямик, коль вы теперь взрослая девушка и все знаете...

• Да, теперь конечно.

• Скажите мне напрямик, какую именно часть его тела вы почуяли той ночью?

Однако она не дает мне внятного ответа, а лишь смеется от смущения, как тот, кого в чем-то уличили и кому приходится сознаться в том, что на поверхность вышла подноготная, о которой он уже не может говорить. Могу себе представить, что это было за прикосновение, объяснить которое она смогла лишь позднее; да и выражение ее лица убеждает меня в том, что я не ошибаюсь, но большего от нее никак не добиться; я и так должен быть ей благодарен за то, что с ней я могу говорить куда непринужденнее, чем с моими городскими пациентками, этими жеманными дамами, для которых все naturalia turpia'.

Казалось, все было ясно; но вот постоянно возникающая во время приступов галлюцинация, при которой она видит лицо, нагоняющее на нее ужас, - откуда взялось это? Я спросил ее об этом. Она сразу ответила, словно и сама стала понимать больше, пока мы беседовали: «Да, теперь я помню, это лицо дяди, теперь я его узнаю, но оно не такое, каким было тогда. Позднее, когда начались все эти ссоры, тогда дядя ужасно разозлился на меня; он все время говорил, будто я во всем виновата; дескать, если бы я не проболталась, то дело бы не дошло до развода; он все время грозился, что проучит меня; однажды увидал меня издали, лицо его искривилось от злобы, и он начал наступать на меня, подняв руку. Я всегда от него убегала и очень боялась, что он меня где-нибудь подстережет и схватит. Лицо, которое мне теперь постоянно является, это его лицо, каким оно было в тот момент, когда он злился».

Ее слова напоминают мне о том, что тошнота, которая была первым симптомом истерии, со временем исчезла, а вот при­ступы страха остались и наполнились новым содержанием. Стало быть, речь идет об истерии, в значительной степени от-реагированной. Ведь она почти сразу рассказала тете о своем открытии.

- Вы рассказали тете и о том, как он вас домогался?

—Да, но не сразу, а позднее, когда уже речь шла о разводе. Тетя тогда сказала: об этом пока забудем, вот если он начнет препираться в суде, тогда мы и об этом скажем.

Насколько я понимаю, именно с той поры, когда в доме участились скандалы, когда ее состояние перестало волновать тетю, целиком поглощенную раздором, — с той богатой на события и впечатления поры у нее и сохранился этот мнемо­нический символ.

Надеюсь, что откровенный разговор со мной принес какую-то пользу девушке, столь рано уязвленной в своих сексуаль­ных чувствах; больше я ее не видел.

ЭПИКРИЗ

Мне нечем возразить тому, кто при чтении этой истории болезни сочтет, что успех в данном случае был достигнут скорее благодаря разгадке, чем путем анализа. Больная признала вероятность всего того, что я интерполировал в ее рассказ; тем не менее она не могла пережить это заново. Полагаю, что для этого понадобился бы гипноз. Если предположить, что моя до­гадка была верной, и попытаться свести этот случай заболева­ния к схеме благоприобретенной истерии, составленной на ос­нове анализа в случае мисс Люси Р., то напрашивается сравнение первой и второй вереницы эротических переживаний, включа­ющих в себя травматические моменты и сцены обнаружения лю­бовников со вспомогательными моментами. Сходство заключа­ется в том, что в первых случаях создавалось содержание сознания, обособленное от мыслительной деятельности Я, меж­ду тем как под впечатлением от последней сцены произошло ассоциативное соединение этих отстраненных психических групп с Я. Вместе с тем имеются и отличия, которыми невоз­можно пренебречь. В данном случае причиной изоляции явля­ется не воля Я, как было в случае мисс Люси Р., а неведение Я, не обладающего еще опытом половой жизни. В этом смысле случай заболевания Катарины является типичным; в ходе ана­лиза любого случая истерии, в основе которой лежит сексуаль­ная травма, обнаруживаются впечатления предсексуальной поры, никак не повлиявшие на ребенка, а затем, уже будучи воспоми­наниями, обретшие силу травматического воздействия, когда де­вушка или женщина впервые узнала о том, что такое половая жизнь⁴. Отщепление психических групп является в некоторой степени нормальным процессом в ходе развития подростка, и вполне объяснимо то, что их последующее возвращение в Я довольно часто служит поводом для психического расстройства. Кроме того, тут мне хотелось бы выразить и сомнение в том, что расщепление сознания из-за неведения действительно от­личается от сознательного неприятия, а подростки и впрямь не обладают знаниями о половой жизни гораздо чаще, чем пола­гаем мы, да и они сами.

Психический механизм этого заболевания отличается еще и тем, что сцена обнаружения любовников, которую мы назвали «вспомогательной», заслуживает и названия «травматической».

N aturalia turpia (лат.) — естество низменно.

Она воздействует и сама по себе, а не просто воскрешает пред­шествующие травматические переживания, она разом облада­ет свойствами «вспомогательного» и травматического момен­тов. Однако, на мой взгляд, подобное совпадение не дает оснований для того, чтобы отказаться от мысли о наличии рас­хождения между этими понятиями, которому в иных случаях соответствует и расхождение во времени. Еще одной, давно уже, впрочем, известной особенностью заболевания Катарины является то, что конверсия, формирование истерических фе­номенов началось не сразу после травмы, а по прошествии ин­кубационного периода. Шарко предпочитал именовать этот про­межуток времени «периодом психической выработки»⁵.

Страх, изводивший Катарину во время приступов, является истерическим, то есть воспроизводит тот страх, который воз­никал у нее всякий раз при сексуальной травме. Здесь я не стану разъяснять сущность процесса, который, судя по многим моим клиническим наблюдениям, развивается непременно и за-клю-чается в том, что первые догадки о существовании сексуаль­ных отношений вызывают у девственниц чувство страха'.

Примечание 1924 г. Спустя столько лет я решаюсь раскрыть то, что сохра­нил тогда в тайне⁶, и сообщаю, что Катарина была не племянницей, а доче­рью трактирщицы, таким образом, девушка пострадала от сексуальных до­могательств со стороны собственного отца. Искажений, подобных тому, к которому я прибег в данном случае, вообще не следовало бы допускать в истории болезни. Разумеется, его значение для понимания не столь нич­тожно, как, скажем, перенос места действия с одной горы на другую. — Прим. автора.