Человек и мир

Die Menschen sind sehr dunkel in Ich und Du zerklüftet.

Die Fremdheit umschnürt sie geduckt mit zerquälendem Zahn!

Все человечество так странно на Я и Ты рассечено...

А. Абуш¹

Поэтические строки, сделавшие Ф. Верфеля мгновенно знаменитым, сконцентрировали в себе трагическую проблематику этой лирики:

Selbst der Schlag des Herzens ist geliehen!

Fremde sind wir auf der Erde Alle,

Und es stirbt, womit wir uns verbinden².

В переводе Б. Пастернака они звучат следующим образом:

Даже сердца судороги — ссуды!

На земле ведь чужеземцы все мы,

Смертно все, что прикрепляет к миру³.

Декларирование чужести «всего всему» — пароль и знамя эпохи:

Meine Seele ist so fremd

allem, was als Welt sich preist,

allem, was das Leben heißt⁴. —

Как душа моя чужда всем,

Кто жизнь поет и славит,

и всему, что миром правит.

Весь экзистенциальный вокабуляр человека эпохи модернизма сосредоточен в комплексе проблематики его глобального отчуждения: одиночество, бездомность, потеря ориентации, страх. В стихотворении А. Эренштейна чувство одиночества продекларировано как всепронизывающее и свойственное не только человеку в его боли и в его наслаждении, но и природе, и неживой материи:

Allein

Auf den Dunkel strahlenden Erde

Sehn ich mich nur noch: zu wandern.

Frei von Menschen,

Ohne Heim, unbehaust.

Denn allein ist der Schmerz

Und allein ist die Lust

Und allein ist der Tod

Und allein ist das Meer...¹.

Ничего не осталось ему на этой земле, «излучающей темень», кроме «тоски по странствию». Так и бредет, «от людей свободен, / без родины, в необжитости». Ощущение сиротства и вдовства столь безмерно, что притупляет даже любопытство к обычно привлекательным для путника неизведанным далям:

Ich habe viel Unglück genossen,

Einsamer treibt schon mein Schiff.

Mir stirbt selbst der Entfernte...².

В поэтическом воплощении такого ощущения потерянности в мире и во времени А. Эренштейна принадлежат несколько поэтических строк, входящих в золотую сокровищницу экспрессионизма, на которые обратил внимание еще К. Пинтус в «Сумерках человечества»:

So schneit auf mich die tote Zeit³.

Поэт сформулировал модную в поколении позицию «усталого нигилиста» — уставшего как от жизни, так и от смерти:

Ich bin des Lebens und des Todes müde⁴.

Он же поэтически закрепил в сознании тщету странствия и возвращения — «домой вернувшись, мы дома не находим»: «Heim kehr ich und finde nicht heim»⁵. Подведенный им итог безрадостен: всякий странник на этом пути не просто чужак всем — он еще и никому неинтересен: «никто не питает ко мне любви и ненависти не питает...». Он растерян от этой новой беды — даже в странствии нет облегченья: «Kein neues Land schenkt mir der Wind». Чуждая воля — демон — лишила его всякой надежды даже на самое призрачное, «сумеречное сладкое счастье» и поставила вне жизни, вне судьбы. «Никто не питает ко мне любви...»:

Niemand liebt mich,

Niemand haßt mich.

Zu Häupten euch,

Zu Füßen mir

Rollen blinkend Sonne und Mond.

Ich bin die tote Macht,

Euch aber gebiert der Tag die gute Nacht.

Selbst den Schatten umscheint euch die Sonne!

Kein neues Land schenkt mir der Wind.

Ich seh nur von fern

Der Andern Abendstern:

Das Wangenwunder weiß und rot,

Der Männer Blindekuhspiel.

Außer jedes süße Geschick

Stellt mich ein Dämon,

Mir dämmert kein Glück,

Niemand liebt mich¹.

Такая линия развития ощущения чужести на земле традиционно относится к разряду ведущих характеристик экспрессионистской лирики и вообще основных представлений о ней. Как правило, культивирование этого состояния приводит поэта и лирическое Я к чувству полного одиночества или формированию экспрессионистской мифологемы одинокого странника (einsamer Sreiter, Alleingeher):

Wir waren uns fremd².

Niemand ist in dieser Welt

einem Einsamen Gefährte³.

Ich bin der Alleingeher⁴.

При этом весь окружающий путника живой и неживой мир кажется ему одинаково чуждым, как это сформулировал А. Лихтенштейн в небольшом прозаическом фрагменте: « Ich fühle mich fremd bei allen Dingen. Sie drängen auf mich ein, als kennten sie mich nicht: die Straße und die Menschen und die Türen in den Häusern und die tausend Bewegungen. Wo ich hinschaue, werde ich verwirrt» — «Я чувствую себя чужим среди всех вещей. Они громоздятся на меня, толкают, теснят, словно и не знают меня вовсе: и улицы, и люди, и башни домов, и всякое движение. К чему бы я ни обратил взор свой, все стремится сбить меня с толку»⁵.

«Одинокий путник» Ф. В. Вагнера испытывает абсолютно аналогичный страх перед непонятностью и непроницаемостью всякой вещи и боль от столкновения с нею, дословно совпадая в формулировании такого ощущения с А. Лихтенштейном:

In mir ist Angst vor den Dingen.

Sie überwältigen mich.

So will mir nichts gelingen,

Alles verwirrt mich.

Mir ist als müßt ich sinken

Tief wie in ein Meer.

keine grünen Inseln winken

Mich zu sich her¹.

На мгновение посетившее было душу чувство просветления и «желание петь... / так светло и свободно / и так далеко» тут же нивелируется, отрезвляется, и душа возвращается в свое обычное «гнетущее и темное состояние»:

Meine Seele ist schwach, sie stößt sich

An allen Dingen,

Und manchmal stöhnt sie dumpf auf,

Dann möchte ich singen...

So frei, so hell, so weit... und kann nicht...

Etwas liegt auf ihr... schwer,

Und drückt und drückt und immer

Dunkler wird es um sie her².

Такой ход — шаг к сближению, попытка понять, вникнуть, проникнуть, объять, затем столкновение с препятствием, «чуждой волей» и откат, отход, отдаление, «сдача без боя» — обычное направление «движения к сути вещей» и разворот от нее:

Die Seele möchte alles umfassen,

Doch Dinge und Bilder sind zu viel³.

Самые радикальные строки, декларирующие глобальное отчуждение, рано или поздно «смягчаются» фигурой «и все же». И Ф. Верфель, прочитавший перед берлинской публикой «...на земле ведь чужеземцы все мы», в этой чужести все-таки уверен недостаточно, все-таки сомневается и на всякий случай не сжигает все мосты, восклицая:

Wie sind wir alle Fremde doch!⁴ —

Как чужды мы друг другу все же!

От какой точки отсчета отстраивается он этим «все же»? На что рассчитывает или надеется? За какие опоры пытается он ухватиться, «хватаясь за пустоту»?

«Путник» К. Бока полагает, что « далеко-далеко — где-нибудь — в кроне дерева тихо качает себя одинокая мелодия флейты Бога», и путь надо держать именно туда:

Weit — weit — irgendwo —

wiegt sich im Wipfeln

einsames Flötenlied des Gottes¹.

Deine Heimat — wo?

Du — bist mein eigen?

Wo wohnt Gott

außer uns?²

Как к Богу, так и к человеку взывает эта душа о любви и милости, разрываясь между любовью и ненавистью:

Ich gehe in den Tagen

Wie ein Dieb.

Und niemand hört

Mein Herz zu sich klagen.

Habt, bitte, Erbarmen.

Habt mich lieb.

Ich hasse euch.

Ich will euch umarmen³.

В полном разладе с самим собой, вдруг чудится человеку, что все же роднее самого себя и нет никого:

Zerrissen ist das Tiefste, das wir sind,

Und dennoch nur mit seinem Selbst vereint⁴.

И мир вещный внезапно приблизится и станет родным:

So nah. So ferne. Allen Dingen fremd. Und allen

zutiefst verwandt¹.

Но все это видимое родство тут же оборачивается самообманом:

Solch Leid hat keine Tränen... wie ein Kind,

Das am Ersticken ist, bevor es weint.

Das Niedrigste ist nichts, das Große ist zu groß,

Die Weisheit sagt: Hoffnung ist hoffnungslos². —

«B такой беде нет избавленья слез... как у ребенка, / что задыхается рыданьем, прежде чем заплачет. / Все низкое окажется ничем, великое — чрезмерным, / И истина гласит: надежда безнадежна».

И любовь сама пронизана этим же постоянным удалением — сближением, обретением и потерей. Единицами измерения любви становятся пространственные величины:

In jeder Nähe fühlst du ein Sichentfernenmüssen,

und alle Ferne, fühlst du, will sich dir nahe wissen;

von mir zu dir verdehnen und dunkeln sich die Flächen.

Ich habe nicht mehr Mut dich anzusprechen³. —

«И всякий раз, приблизившись, ты чувствуешь потребность отдалиться, / и знаешь также, что и в дали живет желанье сблизиться; пространство / между тобой и мной растянется, утратит очертанья. / Нет больше мужества во мне заговорить с тобою».

«Любовь обречена на вечное неисполненье, и никогда не подойдем друг к другу мы вплотную» — таков печальный вывод одинокого странника:

Wir kommen nie zueinander,

Unsere Liebe wird nie erfüllt⁴.

Любовная лирика экспрессионизма — блестящий пример амбивалентности в человеческих взаимоотношениях, представленных во всем богатстве своего спектра.