Глава третья. Евсеев.

Оставив товарищей у ручья, Евсеев некоторое время двигался машинально, заново переживая последние трагические события. Он только сейчас, оставшись наедине с лесом и своими невесёлыми мыслями, стал осознавать величину потери для себя. Вася Громов, за недолгие недели подобных блужданий по карельским лесам, стал для него чем-то таким обязательным, что важность ощущения рядом почти родственной души воспринималась им как нечто такое, без чего существование самого Евсеева казалось лишённым смысла. Его спокойная деловитость, надёжность в любом деле, профессионализм лесного солдата, наполняли и самого Евсеева уверенностью в успехе дела почти на грани фанатизма, и необъяснимой крепостью духа в любых переплётах, которые нередко доставались на их долю. Тем не менее, даже убедившись в искренности своих чувств, он против своего желания почти не пытался сблизиться с ним, привычно оправдывая свою чёрствость уставными требованиями.

• А ведь лучшего друга у меня не было и теперь уже не будет, – горько прошептал Евсеев, грубо и больно смахнув с глаз подступившие слёзы.

Березняк закончился внезапно. Впереди расстилалось обширное сухое болото, с которого фактически и начиналась оборона финнов, а восточная часть этого обширного мшистого пространства отходила к зоне ответственности родного полка. Евсеев внутренне упрекнул себя за то, что необдуманно быстро пересёк участок леса перед самым болотом. Некстати, и очень густо заморосил дождь, поднялся необычно вязкий и густой туман. Евсеев поёжился.

• Повезло, что егеря не оставили здесь секретов, а то сам бы мог пропасть по собственной неосторожности и товарищей поставил бы в безвыходное положение, – крякнул про себя Евсеев, мягко опускаясь на мох и максимально напрягая слух и зрение: видимость была ни к чёрту.

Видимость, из-за низких тяжёлых туч и обрушившегося на лес ливня, была не далее полусотни метров, и даже вблизи большие кочки выглядели причудливо, и заставляли более внимательно присматриваться к ним. Легендарные белые ночи как-то незаметно уходили в небытие, а мрачная дождливая погода в союзе с ночными часами последних чисел июля, и дьявольским туманом в придачу, необъяснимым колдовством превращала всё самое обычное в нечто странное и подозрительное. Для Евсеева же подобные превращения были не в диковинку. Работа разведчика в основном ночная. Если неуверенно чувствуешь себя в ночном лесу, страшишься его – судьба разведчика не для тебя.

Однообразный шум всё усиливающегося дождя, ставшего сплошной серо-чёрной стеной, лишь изредка нарушался особенно громкими криками чем-то недовольной ночной птицы. Приглушённый же треск падающих с деревьев сучьев, не выдержавших натиска стихии, куда как более скромно дополнял звуковую палитру ночного леса. Перехватив в левую руку свой автомат, Евсеев кошкой пополз между намокшими кочками, по памяти выбирая направление на ближний хвойный островок. Из донесения Савельева он знал, что противника на нём тот не обнаружил. Но это не значило, что финнов там не было вовсе. Они вполне могли оставить засаду сразу после заварухи, учинённой Громовым и Мироновым, где они потеряли патруль из шести человек и не нашли виновников происшествия. Поэтому, логика возможных действий финнов была более или менее предсказуема. Подползал к островку рывками, на остановках максимально напрягая слух и зрение. Его мало беспокоил шум, производимый им самим – шелест дождя маскировал его случайные огрехи. Но из-за него Евсеев почти лишился возможности услышать что-либо первым. Хотя и предполагаемая финская засада могла быть в таком же положении. И дождь, и клубящийся туман, и эта неопределённость с врагом, его раздражали. При таком раскладе погодных случайностей приходилось полагаться в основном на собственные глаза. Хотя и они, заливаемые обильными струями, оказались не слишком верными помощниками. Тяжело дыша, но не от нагрузки, а от волнения, и, стараясь не спешить, огляделся. Но ничего полезного для себя не получил. Вроде всё было спокойно и подозрений местность не вызывала. Это-то и беспокоило. Евсеев отвлёкся от наблюдения, и стал с преувеличенным вниманием рассматривать болотные растения перед своим носом. Это простое занятие иногда помогало снять излишнее возбуждение и собраться с мыслями. Под тяжестью непрерывных струй дождя кустики незрелой голубики гнулись и раскручивались, демонстрируя разведчику непонятный танец. Евсеева почему-то потянуло назад, к товарищам, но возвращаться к оставленной группе было рано – до передовой оставалось ещё не меньше километра, а секрет финнов мог расположиться вплотную к нашим окопам. И сама погода способствовала им устроить засаду поближе к русским, и без особого риска - у егерей тоже имелись ребята не робкого десятка. Уж почти успокоившись, Евсеев вдруг насторожился - в привычные запахи болотных растений и еловой хвои бесцеремонно влез ещё один, чужеродный для леса запах, который он ненавидел с детства, когда на дух не переносил табачное баловство своих деревенских сверстников, глупо копировавших взрослых мужиков.

• Однако, покуривают, чухонцы - с каким-то злорадным удовольствием отметил про себя Евсеев.

Его порадовало то, что ему удалось не наскочить сдуру на затаившихся финнов, закуривших, вероятно, из-за доставшей и их промозглой сырости. Ветра не было, дождь не прекращался, и, поэтому, точно определить, где лежали егеря, сразу оказалось невозможным – ни голосов, ни посторонних шумов Евсеев не слышал, как ни напрягал слух. Оставалось только одно: деликатно продвинуться вперёд и уточнить место вражеской засады. Движение начал осторожно, как волк, верхним чутьём удерживая направление по запаху. Прохлюпав на животе с полсотни метров, он остановился - показалось, что он видит слева от себя огонёк сигареты. Евсеев чуть приподнялся, чтобы лучше рассмотреть то, что ему пригрезилось. И вот тут-то под руку подвернулась пустая консервная банка, каких много разбрасывала та и другая сторона перед своим передним краем. Он даже не успел осознать банальности своей оплошности, которая сводила к нулю все их страдания и надежды, как кто-то тяжелый и сильный молча навалился на Евсеева, старательно выворачивая ему левую руку с автоматом. Ноги сковало как обручем – на них тоже висел финн.

Страха не было. Он понял, что они пытаются взять его живым и стрелять не будут, так как на непонятный шум могут ударить из пулемётов с обеих сторон. А то и артиллерию пустят в ход. Тогда охотникам и дичи, в лице Евсеева, мало не покажется. И, поняв это, и налившись отчаянно злой силой, Евсеев, старательно удерживал левой рукой автомат, чем дал понять егерю, что с «суоми» его связывает последняя надежда на свободу. Затем страшным усилием подтянул ноги к животу вместе с повисшим на них финном, правой вытащил из-за голенища бритвенной остроты нож и, без размаха, вжал его в тело, висевшего на нём егеря. Тот без крика обвис, и горячая струя пахучей крови залила Евсееву грудь и лицо. До финна, который вцепился разведчику в ноги, видно что-то дошло, так как он внезапно отпустил ноги Евсеева и кинулся на него с тесаком. Евсеев это понял только тогда, когда острая боль трижды пронзила левое бедро и грудь, накатив тёплой волной слабости и тошноты. Но он заставил себя подавить эту слабость и боль, «подаренные» ему его сущностью и финнами, и, собрав всю волю воедино, которая только одна могла спасти его сейчас, Евсеев из последних сил оттолкнул взбесившегося врага, рефлекторно выбросив руку с ножом в направлении мятущейся серой тени. По слабому вскрику понял, что попал и на этот раз. Перекатился поближе к финну и, уже плохо соображая, несколько раз ударил в мягкое. Он ещё слышал хрипы умирающего егеря, когда, через недолгие секунды, освободившееся от туч небо вплотную приблизилось к его лицу, вошло в него слабыми искорками вновь родившихся звёзд, и обрушило его мозг в бездну забвения. Дождь прекратился.

…Прошло не менее часа с тех пор, как Евсеев оставил группу. Разведчики уже давненько перебрались вместе с пленным к условленному месту, и терпеливо мокли, и с нарастающим беспокойством считая долгие минуты в ожидании командира.

• Что-то не нравится мне эта командирская прогулка, – пробормотал Савельев, скосив глаз на товарища и, видимо, ожидая ответа. - Самое время шевелить ногами. Через два часа рассвет. И дождь, вон, прекратился. Ещё чуток: и придётся опять лезть в ту канаву с микробами. А у меня ещё с того купания что-то шевелится в неприличном месте.

Миронов не отвечал, и Савельев, не дождавшись, что он разделит вслух его беспокойство, вздохнул и принялся за пресную трофейную галету, поругивая затянувшийся дождь, и раскисший от воды хлебный трофей. Миронов тоже нервничал, но старался удержать себя от лишних комментариев в адрес старшего группы. Время действительно поджимало, и провести ещё сутки в лесу ему тоже не улыбалось. Мучил голод, да и трое бессонных суток сделали из разведчиков качающихся призраков. Окружающее воспринималось как в тумане, а сознание порой выключалось, не спрашивая хозяев. А тут ещё пленный на шее. Помедлив, Миронов принял решение:

• Согласен: ждать больше нельзя. Ещё час такого приятного время провождения, и нам придётся кормить комаров и мокнуть ещё сутки, а то и больше. Саша, ты впереди, финн за тобой, я – замыкающим. Двигаем в стык между островками.

Торопились, и на болото вышли быстро. Дождь перестал поливать насквозь промокший лес. Но серая ночная темень оставалась довольно густой и прохладной из-за повисшего над болотом необычно сильного тумана. В пяти метрах человек уже превращался в неясную призрачную фигуру, почти сливавшуюся с водяными испарениями. И островки сосняка, с обеих сторон, только-только угадывались. Ползти на брюхе не было ни сил, ни желания. И время подталкивало. Савельев, шедший впереди, периодически останавливался и прислушивался. Мысли о Евсееве не оставляли его. Он никак не мог понять, что же помешало командиру вернуться к группе? И не было ничего такого, что указывало бы на финскую засаду, в которую мог попасть командир. Пройдя

несколько шагов, он остановился, поджидая Миронова с пленным, и тут его мокрую спину обдало жаром – одной ногой он стоял на чём-то неустойчиво плотном. Присмотревшись, сообразил, что кочка, на которую он приступил, не была таковой по сути. Пошарил руками, и похолодел - около него лежал мертвец, причём свежеиспечённый. Он наступил только на ногу покойника, а само тело в маскхалате завалилось в болотную промоину. Сзади напирал, основательно одуревший от всего пережитого, пленный радист, и Савельев толчком усадил того в мох. Подозвал Миронова.

• Коля, впереди убитый. Вроде, финн. Надо пошарить кругом - похоже, - это работа Севы.

И, как только Савельев отошёл шагов на десять в сторону, тут же раздался его свистящий шёпот.

• Миронов, давай сюда! Здесь он!

Миронов, торопясь и подталкивая финна, пошёл на едва различимую фигуру товарища, склонившегося над чем-то. Командир лежал на боку такой же серой моховой кочкой, как и окружавшие его моховые бугры, среди которых он и принял молчаливо-страшный бой. Не видя лица Евсеева, спросил, с надеждой:

• Ну, что с ним, Сашок?

Тот, страшась увиденного, дрожащими руками перевернул товарища, пытаясь выяснить причину этой пугающей неподвижности командира. Вся грудь Евсеева была мокрой и липкой. Но не от воды, а от крови. Савельев, не видя ран на теле Евсеева, и чувствуя липкую кровь на своих ладонях, готов был уже разрыдаться от собственной беспомощности, как внезапно ощутил, что его руки обнимают не мёртвое тело, а напрягшиеся на секунду мышцы.

• Живой, кажись. Только в крови весь, а ран не могу найти. Но, вроде, и не течёт уже.

Савельев содрал с себя маскхалат, порвав его на грубые полосы, и, интуитивно, стал обматывать те места, где, по его предположению, могли быть раны.

• Дышит. Видно, крови много потерял. Ножичком-то финны поковыряли его всласть. Рядом-то и второй лежит. Надо развязать «языка» - пусть поможет тащить Севу, а то вон как морда распухла от безделья.

Теперь, когда Савельев нашёл живого командира, к нему почти вернулось его обычное настроение. Он и пленный приподняли бесчувственного Евсеева, и поволокли на плащ-палатке, с надрывом дыша и тяжко проваливаясь в пружинистый мох. Миронов шёл впереди, отирая с лица дождевую воду, стекавшую с насквозь мокрой пилотки, и до рези в глазах всматриваясь в медленно приближавшуюся стену леса за бесконечным болотом.

К своему переднему краю вышли, к всеобщему удивлению, неожиданно быстро. На ощущении времени сказалась беспредельная усталость, туманившая сознание ошалевшим от недосыпа людям. Траншея боевого охранения стрелковой роты проходила по самой кромке болота, с которым разведчиков связывало так много неприятностей. Окликнули их вяло и буднично. Бойцы охранения уже давненько заприметили серые фигурки людей, копошащихся среди кочек, а услышали ещё раньше – Савельев, торопясь, споткнулся, пару раз упал и крепко ругался, что автоматически сняло необходимость серьёзного выяснения отношений. После формального обмена условностями, трое или четверо солдат из охранения выскочили из траншеи, переняли у разведчиков раненного Евсеева и понесли в глубину леса. Савельев с Мироновым доковыляли до ротной траншеи и молча, с полчаса, посидели, прислонившись к стенке. С понятной жадностью почти опустошили флягу тёплого некрепкого чая, любезно презентованного дежурным пулемётчиком. Не забыли и пленного.

• Отдай мою портянку любезный, а то, ишь, как вцепился в казённую вещь и всю изжевал, ровно пёс, - не удержался Савельев, вытаскивая кляп изо рта финна и протягивая ему полупустую посудину. Плохо, видно, вас дядя Маннергейм кормит: одни паршивые галеты.

Савельев в сердцах сплюнул и мечтательно произнёс:

• Как вернёмся к себе, первым делом озадачу старшину: предоставить всё, что было нам положено из довольствия, пока мы шастали по финским тылам. Ну, и - соответствующие граммы. Для веселья, так сказать. И бодрости духа в перспективе.

• И поспать минут, эдак..., - Савельев на секунду задумался, как бы не обмануть свой настрадавшийся организм, и добавил: - В общем, пока окончательно не выспимся.

• Ладно, Сашок, хватит мечтать. Сдадим чухонца, отдохнём, сколько дадут, да надо про командира справиться. Уж больно здорово ему досталось от «шюцкора», - Миронов зябко передёрнул плечами – стал донимать холод от промокшего обмундирования.

Оба тяжко вздохнули, вновь переживая всё случившееся с ними, вылезли из траншеи, беззлобно подтолкнули пленного, и вместе пошагали по тропе, выбитой сотнями ног ещё живых и уже погибших солдат. Надоедливый дождь окончательно перестал, но его дети-капли, всё ещё преследовали продрогших разведчиков, стекая с листьев и хвои ближних деревьев, смачно впивались в насыщенную водой землю, головы и плечи солдат. Неяркое утреннее солнце уже золотило стволы высоких молодых сосен, старательно выкуривая тяжёлый туман из низин, и пробуждая к дневной жизни бесчисленную птичью рать. Разведчики машинально передвигали ноги, и не было у них уже сил задумываться над тем, что вернулись они не с обычной прогулки по лесу, а с охоты за людьми, испачканные человеческой кровью выше всякой меры. Потому, что крепко усвоили, как знал погибший Громов и изрезанный Евсеев, что эти люди были беспощадным врагом, который пришёл на их землю, чтобы убивать, а не угощать галетами из сухпайков. И в этот раз они только добросовестно и честно выполнили свой солдатский долг. И не более того. И, без всяких сомнений, будут выполнять его и дальше, как многие и многие другие русские солдаты, пришедшие в эти леса, чтобы защитить силой оружия священное право на существование своей малой и большой Родины, выбравшей тысячу лет назад свой, особенный путь.