Глава шестая.

Вернувшийся из разведки взвод рота встретила почти восторженно, но узнав о гибели шестерых товарищей, ребята приуныли – война оказалась не похожей на те военные приключения, о которых мечтает почти каждый мальчишка. И эта первая большая потеря в роте заставила призадуматься не одну «сорви-голову», а таких отчаянных парней в роте было предостаточно, учитывая весьма розовый возраст большинства. Тем не менее, первый боевой выход с успешным выполнением приказа командира полка стал тем катализатором победных настроений, которыё лучше всяких слов поддерживают в солдате боевой дух, помогающий не просто выживать на войне, но и перманентно побеждать куда более сильного противника.

После короткого построения взвод был отправлен на отдых и приведение в порядок личного оружия и обмундирования. Особенно это касалось одежды, так как лесной поход в Гимолы оказался весьма пагубным для неё: большинство бойцов выглядело настоящими оборванцами. Старшина роты, которому было поручено принять и привести в порядок взвод ввиду отсутствия командира, только вздыхал, ахал, и тихо матерился, подсчитывая ущерб и свои возможности.

- Ах вы, черти проклятущие. И где же вас носило приблудных и неумытых, что так изорвали даже исподнее. Где теперь набрать столько сносного обмундирования? – кряхтел старшина, обходя строй. – Ну, вот что: как бы вы не устали, а ложиться в эту грязь не позволю. На стирку час. Рубашки и кальсоны – заменю всем. Ужин давно готов. Постирать своё рваньё, принять пищу, - и спать. Подниму рано. Займёмся швейными работами по приведению в божеский вид ваших изодранных, при героическом отступлении, штанов.

Услышав чей-то недовольный ропот по поводу несправедливого к ним отношения, старшина тут же популярно объяснил:

- Война, дети мои непослушные, – это та же работа. Вы же попортили имущество, в которое вас, оболтусов, одел народ, чтобы вы били белофинских захватчиков не с голым задом, а прилично обмундированными, и не позорили чести бойца Рабоче-Крестьянской Красной Армии. И вообще: с этого момента мне приказано временно исполнять обязанности командира вашего взвода, вместо старшего сержанта Миронова, который, дай Бог ему скорейшего выздоровления, некоторое время пробудет в полковой санчасти. Геройский у вас командир, но и я – не промах.

Старшина с видимым удовольствием пригладил свои роскошные усы и, удовлетворённый внушительной тирадой воспитательного характера, распустил взвод. Бойцы вяло разошлись. Усталость брала своё, но приказ есть приказ, и все поплелись на Суну, благо берег был неподалёку. Григорьев, вместе с закадычным паданским дружком Колькой Грябиным, устроились на большом прибрежном камне. Разговор не клеился. Колька, намыливая свою гимнастёрку, постоянно упускал обмылок в воду, что приводило его в неописуемое бешенство.

- Вот, паразит старшина! Ведь знает, что мы с ног валимся, так нет – подавай ему чистоту немедленно. На дворе ночь, рук своих не видишь, а грязь – и подавно. А ему – стирай, и всё тут.

- Да прав он, Коля. Вдруг утром в бой, а мы чернее грязи. Заодно и сполоснёмся. А то всё тело чешется после этих болот и чёртовых переправ.

Вода в реке, нагретая за день солнцем, была довольно тёплой, что невольно спровоцировало весь взвод на ночное купание. Наплававшись до озноба, бойцы выскакивали из воды, и, похватав выстиранное обмундирование, мчались в расположение роты, где их ждал давно остывший ужин. Но большинство так и не прикоснулось к котелкам с кашей, густо сдобренной застывшим салом – усталость была чрезмерной. Некоторые так и засыпали в неудобных позах, и с котелками в руках. Через самое короткое время всесильный сон свалил даже самых неугомонных. Усатый старшина, снисходительно улыбаясь и добродушно ворча, ходил между спавшими, укрывая солдат шинелями.

- Ведь простудятся, бисовы дети! Нет на них родительского догляда. Совсем ещё мальчишки! – вздохнул старшина. - Да только пуля не посмотрит: кто старик, а кто ребёнок.

Старшина покачал головой, жалея измученных юнцов, ещё раз осмотрел своих подопечных, и отправился проверить посты. Ночи пошли тёмные, и хоть до переднего края далековато, но финская разведка может заглянуть и сюда. А манеры у этих лахтарей известные: обожают резать сонных и пленных. Некоторые «картинки» разбойничьей деятельности этих «мастеров лесной войны», как они себя называют, старшина уже видел в Зимнюю кампанию, да и этим летом тоже. Он помял козью ножку жёлтыми от махры пальцами, в сердцах сплюнул, и подумал, что если бы русский солдат перенял их скверные привычки, то вряд ли в Европе так скоро нарождались бы новые поколения, жаждущие потревожить Россию. Снисходительность и всепрощение по отношению к захватчикам хоть и в крови у русского человека, но слишком уж чрезмерна цена за эту врождённую отходчивость. И платим. Только всё кровью, и кровью. Всю историю России. Смирением бандита не остановишь. И как ни крути, а только сила русского оружия каждый раз охлаждала воинственный пыл разномастных охотников за русскими зипунами. Цивилизованными себя считают, а всё одно – разбойники да грабители. С такими невесёлыми мыслями старшина обошёл посты, заглянул в землянку командира роты. Грибов не спал, хотя был уже второй час ночи.

- Не спится, товарищ старший лейтенант? Может чайку сварганить?

- Нет, не стоит, Чернуха. Как там твой взвод? А то ведь всё из головы не выходят эти Гимолы. На первом же задании потерять шестерых! И Миронов ранен. Не знаю, что и писать их родным. Только ведь призвались, и добровольцы к тому же. Им бы ещё год, как минимум, можно было в тылу сидеть. Глядишь, и остались бы живёхоньки.

Чернуха выдержал паузу, чувствуя состояние своего ротного, и, с трудом ворочая вдруг не к месту распухшим языком, проговорил:

- В войну с белофиннами, товарищ старший лейтенант, мне пришлось со своей ротой брать один из финских дотов на линии Маннергейма. Так, вроде, они её окрестили. Страшно неприятная вещь, эти самые доты. Три этажа железобетона. Не всякая авиабомба их сможет потревожить. А нас бросили днём, в лютый мороз, на это чудовище. Несколько рядов проволоки мы преодолели, но перед самым дотом залегли – спасу нет, как плевался смертью. Потери у нас уже были большие, и это тоже не способствовало хорошему настроению. Вперёд никак: только голову кто поднимет – сразу дырка в башке. Снайперы у них повеселились всласть. Час полежали в снегу мокрые от беготни – стали замерзать. А финны из дота на каждое шевеление пулемётом реагируют. Приказ получили: отходить! А как тут отойдёшь, когда спереди пулемёты надрываются, а сзади – финские миномётчики очень грамотно заградительный огонь поставили. Пролежали мы так до темноты, и выползло нас с того предполья только шестеро из всей-то роты. И то, все помороженные. Те, кто там остались, не намного старше наших-то ребятишек. Такие, вот, дела, командир. Я этот дот часто во сне вижу. И друзей своих, побитых и замёрзших там. И лето на дворе, тепло, а меня от того декабрьского мороза нет-нет, да и познабливает. Жалеть людей надо, слов нет, да только всех одной жалостью не сохранишь – тут нужна жалость другого рода. Пока есть возможность, и нас не очень тревожат, то прививать надо военную науку нашей молодёжи, не иначе, как калёным железом. Ведь только настоящее умение убить врага позволит выжить большинству из них. И вы знаете это, товарищ старший лейтенант, не хуже меня.

- Всё так, старшина, - Грибов вздохнул. – И у меня, вот, друг погиб в Финскую. Вместе училище окончили перед самой войной. Красавец парень. А как на аккордеоне играл: заслушаешься! Талант. Товарищи-курсанты его просто обожали. А я любил, как брата. Под Питкярантой и убили. Снайпер, сволочь, подстерёг. Один сын был у матери. Страшная пустота в душе с того времени. Но если в ту пору, у меня было какое-то неотчётливое отношение к войне, к финнам вообще, то сейчас, с началом этой войны, в которой они стали на сторону гитлеровских бандитов и приобрели замашки садистов, в моей душе чётко выкристаллизовались только два чувства: злость и ненависть, ненависть и злость. И не знаю, чего больше.

Воспалёнными глазами ротный задержался на лице Чернухи, слегка попорченном чёрными пороховыми оспинами - следами давней детской шалости, и положил свою ладонь на руку старшины.

- Хороший ты человек, Пётр Максимович. И я очень рад, что мы оказались в одной роте. Уж знаю по опыту: кто похлебал кровавой юшки на войне, то на того можно положиться во всём. Давай Максимыч, к себе. Подъём в семь. Начнём изучать военное дело настоящим образом. И выжигать калёным железом, как ты говоришь, гражданскую расхлябанность и благодушие. Финны сейчас сильны и агрессивны, как никогда. И повозиться с ними ох как придётся.

Чернуха вышел, оставив командира заниматься своими печальными обязанностями. Ночное небо уже серело, но до восхода солнца было ещё часа два. Можно было и отдохнуть. Проводив взглядом смену караула, старшина вошёл в землянку командиров взводов, бросил в изголовье свой вещмешок, завернулся в потёртую шинельку и мгновенно уснул.