Глава восьмая. Кочетов.

Егеря торопливо отступали по проторенной по болоту тропе, вынося четверых раненых. Тяжёлое вооружение и запас мин к миномётам пришлось бросить, иначе некому бы было нести эту четвёрку. Егеря, надрываясь с тяжёлой ношей, тащили на чёрных прорезиненных плащах своих товарищей. Измазанные болотной грязью лица с недоверием посматривали в сторону единственного живого офицера – вянрикки, от которого в огромной степени зависела их дальнейшая судьба. Олави Корхонен только на днях получил звание вянрикки (кандидат в офицеры), и это задание было для него первым в данном качестве. Но лейтенант, командовавший группой, был убит в самом начале боя, к которому финны были явно не готовы. Предварительная же разведка показывала, что русские не имеют опорных пунктов на дороге к Поросозеру, и задача, поставленная полусотне егерей, казалась вполне выполнимой. Но на войне обстановка меняется ежечасно, и сведения, полученные ранее командованием финских частей, теснивших полк Каретина, сослужили плохую службу этой полусотне. Вянрикки был в растерянности: лишиться командира, потерять двенадцать солдат, всё тяжёлое оружие за несколько минут, даже не боя, а поспешного отступления. И ещё: наличие четверых раненых заставляло сомневаться в благополучном исходе предприятия. Корхонен периодически останавливался и долго смотрел назад, на тропу, но преследователей не обнаруживал. И это очень смущало его, так как, испытав на себе мощь встречного огня, он предполагал, что оборону на дороге держало не меньше роты русских, которые просто должны были попытаться добить их. Правда, они слышали взрыв одного из своих «сюрпризов», но это не должно было остановить русских. Тем более, что егеря столько времени продвигались у них на виду с обременительной ношей. Так рассуждал вянрикки, пропуская мимо себя своих солдат. Дал команду остановиться для отдыха. Измученные егеря, уложив раненых на относительно сухое место, свалились рядом, надрывно дыша и затравленно оглядываясь в сторону леса, где они только что встретились со смертью. Они понимали – эти опытные лесные солдаты: ведь им очень повезло, что русские миномётчики чуть запоздали с переносом отсечного огня в глубину, а то бы большинство из них навсегда осталось бы гнить перед русскими позициями. И всё же, двенадцати из них уже никогда не придётся вернуться в родные хутора. А их лейтенант уже не встретится со своей невестой из Иломантси, которой обещал дойти до Урала и преподнести ей, в качестве приданого, заслуженные полковничьи погоны.

Олави соображал: если русские, имея все возможности ещё потрепать его группу, не сдвинулись с места, значит, его соплеменников ждёт какая-то неприятность впереди, и более худшая, если бы «рюсся» бросились за ними по пятам. Тут стоило поразмышлять.

Не исключено, что группа была замечена ещё при пересечении открытого болота. И русские дали ей пройти, устроив засаду. И, чтобы наверняка добить их, такой же сюрприз устроили на тропе. Вянрикки внутренне согласился со своими доводами и решил изменить маршрут отхода, хотя это планом не предусматривалось даже в случае неудачи.

Он подозвал оставшихся капралов и согласовал с ними план дальнейших действий.

• Решим так: группа уходит с тропы. Слишком большая вероятность того, что там нас всё же поджидают русские, а мы все жаждем вернуться в свои семьи живыми. Поэтому: два отделения впереди, два – с ранеными. Не отставать. Надо попытаться обойти озеро Карниз по южному берегу, пересечь дорогу, и лесом выйти к разливу Куудамалахти. Это строго на север три с половиной – четыре километра. Там, по нашим сведениям, достаточно рыбацких лодок. На них и пойдем к Гимольскому озеру. А там до наших - всего ничего. Иначе с таким грузом из леса нам не выбраться. Если столкнёмся с русскими – пробиваемся с боем. Назад пути нет.

Через минуту, подхватив раненых, финны свернули с набитой тропы, держа курс точно на позиции Кочетова и тыловиков полка НКВД.

…Миронов, понаблюдав за отходящими финнами, решил, что нет никакого смысла держать остывающую тропу целым взводом, когда вероятна возможность прорыва егерей в тыл роты. Он не сомневался, что командир первого взвода примет необходимые меры по блокированию оставшихся финнов, но и помощь его взвода не будет лишней, тем более, что егерей оставалось не так уж и мало. И вооружены они получше, и настроены решительнее и злее из-за своей неудачи. Поэтому, оставив у тропы полдюжины бойцов с пулемётом, Миронов с остальными решил выйти к позициям роты основной дорогой, по пути прихватив миномётчиков, если они к тому времени уже не покинули место боя.

Так оно и вышло: миномётного расчёта на месте не оказалось. Погибших красноармейцев и трофейное оружие они захватили с собой. Бойцы ещё раз осмотрели место схватки и, стащив убитых егерей в небольшой придорожный карьер, прикрыли их ветками. Время для похорон врагов ещё не пришло.

…С началом боя у развилки Кочетов с товарищами устроился в свежевырытых ячейках, исторгавших густой, слегка тошнотворный, запах сырой земли и болота. Пулемётчики, коротая время, с подчёркнутым старанием занимались материальной частью: десятый раз протирали свой «РПД», проверяя и пересчитывая запасные магазины, вворачивая и выворачивая запалы в гранаты, уложенные в специально отрытые ниши. Даже пунктуальному Кочетову стала надоедать эта бесцельная возня. И он, чтобы не обидеть своих подчинённых, а с себя снять зуд желания остановить раздражающую его работу, повернулся к Григорьеву, лежащему рядом и прислушивающемуся к звукам близкого боя.

• Миша, знаешь, сквозь эти кусты никакого обзора. Видимость метров двадцать. Тут не воевать, а играть в «кошки – мышки». Если тебя не затруднит – залез бы ты снова на свою сосёнку, и посмотрел: чего деется. А то стрельба - то почти прекратилась. Паршиво как-то в неведении сидеть. Даже, как-то, неуютно. Слазай, а?

Мишка глянул на «комода», по достоинству оценив его предложение. Тем более что его самого «до смерти» интересовали события, поучаствовать в которых ему не «подфартило». Кивнув Кочетову в знак согласия, Григорьев сбросил сапоги, чтобы сподручней было лезть, закинул трофей за спину, и шустро добрался до удобной развилки. Долго приглядываться ему не пришлось - егеря оказались в какой-то полусотне метров от них, бесшумно пересекая чахлый березняк. Кричать Кочетову было уже бессмысленно, и, торопясь, Григорьев поймал в перекрестие прицела ближайшего финна и выстрелил. Реакция на его выстрел была как будто обычной - финн упал, но неизвестно от чего: то ли от мишкиной пули, то ли уходя от следующего «подарка судьбы». Остальные мгновенно бросились вперёд и растворились в зарослях. Внизу завопили обозники, что-то насчёт Мишкиной матери, которая родила такого обалдуя, без ума палящего в белый свет. Всё расставили на свои места гулкие выстрелы финских винтовок, бешеный треск десятка автоматов и ливень разрывных пуль в сторону кочетовской «дружины». Мишке некогда было обижаться на грубость «синего обоза» – он ловил в прицел то одного, то другого егеря, и стрелял, не особенно заботясь о результатах каждого выстрела. Впереди бухали винтовки тыловиков и молотил нескончаемо «дегтярь». Мишка понимал, что стрельба с обеих сторон была почти бесприцельной из-за густых зарослей, но у финнов было преимущество, и большое - они создавали настолько плотную стену огня, что не попасть в кого-либо, даже случайно, было просто невозможно. К тому же психологическое воздействие от множества разрывных пуль резко снижало эффективность ответного огня. А под шумок часть финнов, как правило, заходила в тыл обороняющимся, и всё заканчивалось трагедией для обороняющихся. Это была давнишняя излюбленная тактика финнов в лесной войне, прекрасно показавшая себя в ходе зимней кампании. Всё произошло так, как и было ими задумано. Пока Мишка торопливо набивал патронами магазинную коробку снайперской винтовки, прямо под ним раздалась длинная автоматная очередь.

Внизу стояли два финна – один прищёлкивал к автомату запасной магазин, а другой садил из «суоми» в спины тыловиков, отрывших ячейки недопустимо близко друг к другу. Скверная привычка не принимать всерьёз правила оборонительной войны, оказалась роковой для всех шестерых солдат. Финнам хватило нескольких очередей, чтобы навсегда уложить всех «рюсся» в могилы, вырытые их же руками. Лишь немногие успели повернуться на выстрелы с тыла, и то лишь затем, чтобы взглянуть в глаза собственной смерти.

Мишка, стараясь не привлечь внимания финнов, развернулся со своей длинной винтовкой, которая в этой ситуации была весьма неудобным оружием, и направил ствол на егеря. Оптика сейчас только мешала. Выстрелить он не успел. Откуда-то сбоку, молниеносно, вылетел Кочетов, с примкнутым к винтовке штыком. Егерь, который рвал автоматными пулями уже мёртвых, оказался ближе к «комоду», и штык вошёл ему в грудь наискосок. Финн выронил автомат, выплюнул кровавый комок изо рта и, надломившись как тряпичная кукла, завалился на левый бок. Кочетов попытался выдернуть штык, но не смог – видимо от сильнейшего удара четырёхгранник глубоко завяз в позвоночнике, и нужно было какое-то время, чтобы освободить его из тела врага. А дополнительное время противник в бою не дарит – оно слишком дорого. Второй финн, так и не присоединивший магазин, вовремя среагировал, оценив опасность - он откинул бесполезный автомат, и, выдернув тесак, накинулся на русского, который только что проткнул его товарища. По земле катался хрипящий клубок тел, и Мишка всё не мог решить дилемму: то ли стрелять, то ли слезть с дерева, и помочь Кочетову. Он только заметил, что тот сумел-таки отстегнуть с пояса «лимонку», и начал молотить ею финна по голове. А тот, в свою очередь, резал Кочетова, но без замаха. И ни у одного из них не получалось нанести смертельную рану противнику. Внезапная вспышка ослепила Григорьева. Его пребольно стегануло по голове, и картина схватки двоих провалилась в темноту вместе с Мишкиным сознанием.

…Очнулся Мишка от нестерпимой боли в боку – ремень, которым он пристегнулся к ветке и не дал ему свалиться с дерева под ноги атакующих финнов, врезался в рёбра и причинял жуткие неудобства. Тем более, висящему вниз головой. Редкая автоматная стрельба слышалась уже далеко в тылу.

• Значит, всё-таки финны прошли через нас, - дошло до Григорьева.

Левый глаз его ничего не видел и страшно болел, и это обстоятельство окончательно развеяло туман временного забытья. Поёрзав рукой по физиономии, он понял, что глаз только лишь залило кровью, излившейся из небольшой ранки по надбровью. Успокоившись на этот счёт, он с большим трудом вернул онемевшее от взрыва тело в развилку и отстегнул ремень. Осмотрелся. Под деревом валялся финн с штыком в груди, а чуть поодаль: и Кочетов в обнимку с егерем, все в крови, и с изувеченными взрывом гранаты головами. До Мишки дошло, что рана на его голове и временная потеря сознания – это случайный взрыв и осколок от гранаты Кочетова, который использовал её по собственному усмотрению.

• А может, и не случайный, - засомневался Мишка. – Кочетов, хоть и сильно правильный был сержант, но в такой яростной схватке на пределе возможностей любому будет наплевать на себя, лишь бы уничтожить врага, пусть даже ценой своей жизни .

Почувствовав, как непрошеные слёзы жалости к погибшему товарищу подступают к его глазам, Мишка осторожно сполз с дерева, подобрал, валявшуюся под деревом свою винтовку, и поплёлся, размазывая по лицу кровь, к месту, где должен был находиться расчёт «дегтяря». Он ожидал увидеть что угодно, но это зрелище поразило его больше смерти Кочетова. Весь бруствер неглубокого окопчика, и дно его, был завален стреляными гильзами, а «РПД» без магазина и сломанным прикладом валялся рядом с телами двух красноармейцев, с задранными на головы гимнастёрками. Собственно, голов то и не было – черепа были разнесены на куски разрывными пулями из автоматов егерей. Животы у обоих бойцов вспороты тесаками, и кровь обильно пропитала и выброшенную из окопов землю, и зелёный мох, который уже не был зелёным, напившись вволю человеческой крови. Перед самим окопом валялись семеро егерей, напоровшихся на пулемётный огонь расчёта «РПД». Финны убитых не забирали – им было уже не до этого.

Не имея больше сил смотреть на весь этот кошмар, Григорьев, уже не сдерживая вырвавшихся рыданий, и, почти ничего не видя из-за слёз, неверной походкой, иногда падая, стал подниматься по бугру в сторону окопавшейся роты.