_Вернуться в Россию стихами (поэзия РЗ)
.pdfСЕРГЕЙ
КРЕЧЕТОВ
ЖЕЛЕЗНЫЙ ПЕРСТЕНЬ
Приветствую тебя, железный перстень мой. Судьба опять тебя мне возвратила.
Мы виделись не раз, старинный друг, с тобой,
Моя рука тебя носила.
Сподвижник Готфрида, суровый паладин,
Язнал -тебя у стен Ерусалима.
Япал тогда в бою, и видел ты один, Как в пене конь мой мчапся мимо.
Ты сорван был с меня неверного рукой
Исохранен, как память боевая,
Имерила, смеясь, тебя на пальчик свой
В гареме пленница младая.
Ивновь, в стране другой, за сладостную трель
Под говор струн, у замковой ограды Тебя я получил, влюбленный менестрель,
В залог пленительной награды.
Ты помнишь, в ту же ночь, под стрельчатым окном Ты видел блеск ревнивого кинжала
И слышал краткий стон, и по тебе потом Струя горячая бежала.
О, сколько разных рук и сколько разных чар
Ты все менял, холодный и послушный, Пока однажды мне случайный антиквар Тебя не продал, равнодушный.
С тех пор, что ты на мне, я чую каждый час
Твою в столетьях скованную силу.
Ты мой, железный друг! Ты мой в последний раз, И ты с о м н о й уйдешь в могилу.
БАНКИР
С. B irch -C risp
Встолице стерлингов, в угрюмо-душном Сити, Где в узких улицах неярок солнца свет,
Водном из низеньких домов на Риджент-Стрит, Смущенный, я входил в твой тесный кабинет.
271
Ряды расчетных книг, ресконтро и гроссбухи,
В чьих цифрах тысяч душ запечатлелся плен...
И мнилось, под стеклом в ловушке бьются мухи, Докучливо кружа среди прозрачных стен.
Известий биржевых белеющую ленту, Стуча, струил в углу бессменный телеграф. Гиероглифы цен... Гаити... Нобель... Рента...
Бразильские листы и рудники Эль-Гаф.
Весь в черном, ты с лицом, застывшим, словно маска,
Сидел, облокотись на старый темный стол,
Ини одна в лице не трепетала краска,
Ини на миг огонь во взгляде не прошел.
Ивесь ты был отлит, как будто бы из стали,
Аголос твой, как бой часов издалека.
Вдруг, на краю стола, в изогнутой эмали,
Мне бросились в глаза два бледные цветка.
Как! Значит, был и ты ликующим ребенком.
Как! Значит, знал и ты и шум, и крик, и смех,
Иплакал на траве над выпавшим щегленком,
ИБогу поверял твой первый детский грех.
О, сколько долгих лет слепой, бездушной силе Пришлось тебя ломать, и унижать, и гнуть, Чтоб люди навсегда тебя ожесточили
Иоблекли в гранит твой беспощадный путь.
Имолча я смотрел... Но был ты весь из стали,
Иголос твой, как бой часов издалека...
Ав тонком хрустале тихонько умирали,
Роняя лепестки, два бледные цветка.
ВОЖАТЫЙ
Ты замолчала, тиха и безгневна. Солнце палит. Золотится песок.
Это твой город, твой город, царевна! Час торжества твоего недалек.
Видишь, то башни, то мраморы зданий
Нам открывает, волнуясь, туман. Завтра исчезну, как призрак, в тумане. Нынче я твой и веду караван.
272
Звонки звонки у двугорбых верблюдов,
Бег их колышет твой пестрый завес,
Дали сожженной земли Иегудов Скоро сменит пышнолиственный лес.
Завтра тебя поутру не встревожит Жалобным воем пустынный шакал.
Ждет тебя пурпур и золото ложа, Пышность и блеск изукрашенных зал.
В чашу бассейна спадая напевно,
Будет журчать без конца водомет, Будет жених твой... Ты плачешь, царевна?
Плакать не надо! Что было, пройдет.
Было ли, нет ли, я только вожатый.
Мало ль что снится средь желтых песков,
Ты эти сны навсегда запечатай,
Кинь их для новых, для царственных снов.
Долог был путь в раскаленной пустыне. Много забытых осталось в пути.
Все это было, чтоб снова отныне В блеске венца ты могла расцвести.
Смеет ли раб, награждаемый златом, Жаждать иных, недоступных наград.
Завтра останусь, как прежде, вожатым, Завтра наденешь твой царский наряд.
Ты молчалива, тиха и безгневна, Взор отуманен, как в росах заря.
Сон мой окончен. Прости же, царевна! Слезы отри, чтобы встретить царя.
ХРИСТИНА
КРОТКОВА
Знаю: телу нужен воздух, Быта чтит оно закон:
В меру усталь, в меру отдых, Теплый дом, еда и сон.
Что же дать мне этой темной,
Невнимательной душе, Непонятной, неуемной,
Замершей настороже?
Потому что все-таки нам надо,
Чтоб хоть кто-нибудь да слышал нас,
Чтоб тоску измученного взгляда Человеческий бы встретил глаз.
Потому что не для крови свежей
Был задуман первозданный снег. Потому что хочет правды здешней, Нескончаемой вовек, Неприявший злобы, неутешный, Уязвленный человек.
Замолкли шумы дня, Как голоса подруг. Я слушаю одна
Шагов старинный звук.
Крутой закинут мост Над ветхою рекой. Обломки тонких звезд
В ней тонут в час ночной.
Слетел душистый снег На зов нагих ветвей. Подков сребристый смех Все ближе, все слышней.
И, не поняв вины, Он затоптал, ездок.
Жасминной тишины
Опавший лепесток.
274
НА ПЕПЕЛИЩЕ
Внезапный луч — и в дивном ослепленье В дождливый день расцветшая сирень. Здесь все как было, только больше тени,
И только небо кажется серей.
Вступаю в сад, где радость и усталость
Привыкли коротаться без меня.
Я узнаю: здесь только тень осталась,
Да долгая ветшает тишина.
Сюда не надо звать воспоминаний,
Здесь дом их, здесь они всегда живут. Забыв года разлуки и скитаний, Я дома, я гляжу, я наяву!
Растет трава, густа, как на могилах. Заглушена старинная межа.
Я узнаю: здесь были души милых.
Здесь зазимует и моя душа.
Клянясь, поют веселые потомки Знакомых замолчавших соловьев.
Заря горит, златит сквозь воздух тонкий
Отеческий опустошенный кров.
Кончаем путь, глядим кругом,
И, плавно приближаясь к устью, Мы вспоминаем отчий дом, Откуда вышли без предчувствий.
И у границ земной страны, Иного бытия на утре, Душа и мир обнажены
В священнейшем из целомудрий.
Уж ни ошибок, ни удач Мы не оспорим, не повторим.
Под поздний, долгий ветра плач
Глядим на сад, цветущий горем.
ЮСТИНА КРУЗЕНШТЕРНПЕТЕРЕЦ
В каждой жизни хоть раз запевала свирель:
— Тиронтон-миронтон... тиронтель-миронтель...
И для нас по весне запевала свирель:
Для тебя — тиронтон... Для меня — миронтель.
Немудреная песня сегодня жива, Оттого, что в окошко ворвался апрель. Мы из веток черешни плетем кружева:
Тиронтон-миронтон... тиронтель-миронтель...
Кружева опадут... кружева упадут...
Не цветенье окутает душу, а цвель...
И осенние ветры затянут в саду,
Но не твой тиронтон... не мою миронтель...
ТУРГЕНЕВ
Эти грустные окна в паутинном уборе,
Синеватые окна, за которыми ныне Никого не обманет, ни улыбкой, ни взором,
Простодушная Лиза... И падает, словно иней Старина —
на приветливость тесную горницы,
На просторы зеркал... на точеные пяльцы, На тяжелые веки добровольной затворницы, Что колола иголкой дрожавшие пальцы.
И забвенье...
И холод...
И мука томления
Над роялем...
Но музыка вальса немецкого
Вдруг промчится по саду тревогой весеннею...
Зарыдает,
окликнет,
обнимет Лаврецкого.
ДОННА АННА
Тихими тяжелыми шагами В дом вступает командор.
А. Блок
Роли изменились, донна Анна.
В ложе — вы, которой бредил Блок.
Нынче я на сцене, как ни странно,
Начинаю вдовий монолог.
276
Анна, я старее вас намного,
Знаю, как мучительна тоска, Но скажите, вы ли, недотрога, Полюбить сумели пошляка?
Командор — не статуя, что просто И легко куда-то сдвинуть прочь. Вспомните — от свадьбы до погоста
Рядом с вами, день и ночь.
Пусть порою жизнь была не сладкой, Пусть она не все уберегла,
Но ведь и железная перчатка
Может быть по-своему тепла.
Страсть, безумье — разве это ново?
Это — то, что порастет травой. Анна. Страшно обмануть живого. Командор — он был живой.
Господи. Ну если бы за шторой, Где сейчас не видно нам ни зги, Если б моего мне командора
Услыхать знакомые шаги.
Как бы полетела я навстречу,
Как бы снова стала молода.
Анна. Анна. В зале гаснут свечи, Свечи гаснут от стыда.
ИЗ ЦИКЛА "МОЛОДОСТЬ"
Катер плыл по реке. Не река — синий ласковый плюш. Так всегда при любви, — и природа побаловать хочет. Говорили чуть слышно, наверно, какую-то чушь.
Разве можно сказать себе было тогда: "Удержись". Боже мой! Если вспомнить — что тою далекою ночью Зажигалась, как факел, моя сумасшедшая жизнь.
НИКОЛАЙ
КУДАШЕВ
ВНУК ДЕКАБРИСТА
Мой дед декабрист. В офицерском мундире
Был схвачен, но юности пыл В сырых казематах, в студеной Сибири, До старости в нем не остыл!
Я, внук его, той же дорогой тернистой Боролся с неправдой земной,
На мне повторилась судьба декабриста
— Я к тачке приник головой...
Его и меня за служенье народу Ждал тот же суровый конец...
Он жаждал свободы — я жертва свободы! Он сеятель смуты — я жнец!
Он в дебрях Сибири, а я вне России Платили предъявленный счет,— За то, что отдали сердца огневые Тебе, горемычный народ.
1925
Югославия
ТЕНИ
Вокруг неоглядные дали, На версты хлеба да камыш! До вечера там отдыхали Луна и летучая мышь...
На смену багряным закатам Спускалась бездонная тьма, — Пьянила степным ароматом, Привольем сводила с ума...
Сестра на скамье у беседки Белела неясным пятном, — К ней тополь протягивал ветки,
Разбуженный вдруг соловьем...
Плечо целовала прохлада, К ногам припадала роса, И в сумерках старого сада
Тонула тугая коса...
278
Не ценное сделалось ценно!
Дремучая русская тишь
Не снится ли здесь? Неизменно О ней наяву говоришь!
Но сгинули в тьме наваждений
И чаше, испитой до дна,
Мои ненаглядные тени, Отчизны моей целина.
1946
Бавария
ЛЕДЯНОЙ ПОХОД
Ветер поземку стелет, Треплет трехцветный флаг, —
Глушит порыв метели Топот и мерный шаг!
Это Бояр раскосый
Шел в ледяной поход!
Пели стальные осы,
Алый сочился мед...
Сам генерал Корнилов Родине обручил
Фронт, не имевший тыла, Кроме своих могил...
Сквозь ледяные реки Шли переправы вброд, — Видимо, в каждом веке Свой сумасшедший год!
Только Смертельный выстрел Или в упор картечь Право давали, быстро, Без приказанья лечь...
Перешагнув, живые Шли... соблюдать черед...
Только в одной России Мог быть такой поход!
1948
Бавария
279
ЭТАКИХ МЫ ИЩЕМ!
Когда дымились стены городов И факелом пылали эшелоны, —
Из лазаретов, от большевиков,
Брели на Запад раненых колонны.
На сером небе, видимо, пилот
Не опознал значительной добычи...
Казалось на земле, что время не идет! Казалось людям — ужас безграничен!
"Ложись!” — Легли покойникам под стать. На костыли обрушивались взрывы,
Чтоб ломаные кости доломать, Чтоб полумертвые не оказались живы!
А те, немногие, что медленно, с трудом
Еще смогли ползти до полустанка, — В летучке бредили, когда раздался гром
И лязг. С Востока подходили танки.
Дверь хлопнула... Сверкнул советский герб За кожанкой вошедшего брюнета...
Спросили русского: "Ты немец?” — "Нет, я серб!” "Не до тебя нам, некогда, а этот?”
Молчал сосед, оборотись к стене...
"Наверно, серб? Лежи, лежи дружище!”
— "Я русский офицер!” — раздалось в тишине. "Ага! Ты русский! Этаких мы ищем!”
Казалось людям — время не идет...
Гремели выстрелы, работали приклады...
Пропавших без вести за сорок пятый год
Ни забывать... ни ожидать не надо!
1950 Нью-Йорк