СОФИЯ
ПРЕГЕЛЬ
В тех сугробах на гулкой окраине
Наш приземистый прятался дом.
Были накрепко лужи запаяны Синевато-мерцающим льдом.
Грелись окна под снежною ватою,
Распухали решетки садов. По утрам кучера бородатые
У трескучих топтались костров.
Солнце жгло, улыбалось и плавило, Забавлялось щенком на снегу,
На карнизах вороной картавило...
Помню — улица крылья расправила И промчалась, звеня на бегу.
Дождик осенний, поддакивай
Сердцу среди тишины: Радости все одинаковы,
Все предопределены.
Длинные сумерки велены,
Звездные ночи ясны, Плесенью осени зелены, Травами весны полны.
И, как мечту ни обманывай, Голову кружит не зря От голубого, желанного, От паутинного, пьяного
Воздуха октября!
Маленький город, уютный без меры, Там ли гуляли, девицам на страх, По вечерам господа офицеры И юнкера в голубых кителях?
Там ли вороны садились на плетни,
Был ли тот птичий, ликующий сад, Остров заглохший и дуб многолетний, Стройных акаций весенний парад,
Иторопливой гармошки коленца,
Ина закате цветной хоровод,
Длинные, вышитые полотенца, Дедовский, тяжкий, дубовый комод, —
Все, что для взора усталого ново
В радостной, русской своей простоте:
Клей на коре золотисто-вишневый, Божья коровка на смуглом листе,
Крыши пологие, сонные ставни,
Старая бочка с водой дождевой, В зарослях буйных днепровские плавни,
Небо, гудящее над головой,
Солнечный серп на туманном востоке, Полосы вздыбленной, древней земли?..
Видишь, подсолнух уснул на припеке! Слышишь, колодцев поют журавли!
ВЕСНА В ЕВРОПЕ
Ты пустым рукавом вечера туши,
Мокрый пепел сдувай со стены, Над косматыми крышами ратуши Две кровавые светят луны.
Чья могила снарядами вырыта?
Чья деревня врагом сожжена? Слышишь, ветки стучатся, как сироты, В одичалую темень окна.
Годы вечностью ржавой украдены, Задержало мгновенье полет, Ворон сгорбленный на перекладине Над повешенным песню поет.
Над чужими сухими равнинами,
Там, где неба сгорают края, Над мостов перебитыми спинами, Над твоими полями минными
Осыпается звезд чешуя.
Улицы праздной пенное мыло И дождевая в лужах вода, — Этого не было, это забыла.
Не повторится здесь никогда —
В полдень на Невском жаркое лето,
Желтых небес тяжелая ткань, Тени домов и дома-скелеты
И доцветающая герань.
Как приказать, чтоб не стало разлуки, Чем я сейчас тебя помяну,
Город видений и царственной скуки!..
Тянутся, тянутся слабые руки К воображаемому окну.
На заре мне больше не снится, Что вокруг лесов благодать, Что летит зеленая птица На неубранную кровать.
Что она уже прилетала,
Не одна ль из шумных подруг, По пути приняв одеяло За альпийский скошенный луг.
Что туман над тихими кленами, Что лучей колосья в окне, Что с судьбою наедине
Только я и птица зеленая,
Мной обманутая вдвойне!
Все те ж остались в разлуке, Чей узел не развязать,
Нетерпеливые руки,
Буравящие глаза.
Но взглядам я не отвечу, Не задержусь ни на миг:
Опять отменяет встречу
Беззвучным ставший язык.
Ив бездну катятся годы,
Ипорастают травой...
В докучную непогоду, Как пуля, свистит свобода
Над стынущей головой!
Фонари исчезли во мгле,
Их редеет легкая нить —
Больше некого на земле
Беспокойным счастьем дарить.
Опровергнуты все чудеса,
Ираскрыт высокий обман,
Явычеркиваю адреса Уходящих в поздний туман.
Иплывут по звездным следам Тех годов слепые шары...
Шар о шар — стучатся года. Мир о мир — стучатся миры.
АНН А
ПРИСМАНОВА
Жаждет влаги обугленный бор. Изогнулись дерев поясницы. Гробовой беспросветный укор
в кругляках остывающей птицы.
О, в жаровне над жаром оса!
Столкновенье зари с палачами! Сиротинушка, чьи волоса только солнце ласкает лучами.
Белый воздух, который висит
поутру над сырым листопадом. Белый лекарь, который косит,
чтоб с предсмертным не встретиться взглядом...
Что дороже нам: розы иль рожь? Днем — глаза мы за пазуху прячем.
(Теснота. Ослепление. Ложь.)
Ночь. И что ж? Мы от зрячести плачем.
1935
В л а д и сл а в у Х о д а сев и ч у
Разве помнит садовник, откинувший стекла к весне, как всю зиму блистали в них белые стебли мороза? Разве видит слепой от рожденья, хотя бы во сне, как, пылая над стеблем, весною красуется роза?
Проза в полночь стиху полагает нижайший поклон. Слезы служат ему, как сапожнику в деле колодка.
На такой высоте замерзает воздушный баллон,
на такой глубине умирает подводная лодка.
Нас сквозь толщу воды не услышат: кричи — не кричи.
Не для зверя рожок, что трубит на осенней ловитве. Ведь и храм не услышит, как падает тело свечи, отдававшей по капле себя на съеденье молитве.
1936
СИЯНИЕ
П ам ят и Раисы Бл ох
Кто просит нас вникать в глаза слепых,
кто носит нас вокруг глухого слуха? То — сердце, натыкаясь на столпы,
летает вкруг сияния, как муха.
Сияют лампы письменных столов (так нам струя сияла бы в пустыне). Как мало стало путеводных слов, как мало звездочетов стало ныне!
Быть может, есть в исканьи недочет, быть может, есть в сиянии затменье,
ив нас, быть может, слился звездочет
скупцом, считающим свои каменья.
Но след сияния живуч всегда
(лучи луны сияют и над моргом), и в нас блестит, как некая руда, соединенье жалости с восторгом.
ЯД
Георгию И ван ову
Всю суть души мы отдали для пенья.
Для головы похерил тело Кант.
Художник под конец лишился зренья, и слуха — совершенный музыкант.
К потере сердца — пусть хотя бы части (но самой, по несчастию, большой), пришла и я, у слов своих во власти, без устали работая душой.
Слова мои ко мне приходят сами, во сне, когда совсем их не зову.
Ия с рассыпанными волосами,
Офелией, большие розы рву.
Итак живу я, от роду имея неизмеримо много сотен лет: мой яд еще у райского был змея,
иу Орфея — узкий мой скелет.
Не к раю приближаюсь я, а к краю мне данной жизни, плача и звеня...
От музыки, друзья, я умираю: вся сердцевина рвется из меня.
1938
ПРОСТИ
Когда надумает расстаться мое дыхание со мной,
я не смогу уже остаться
на затверделости земной. Когда в лампаде мало масла,
когда у свечки сала нет...
Но прежде чем она погасла,
она дает высокий свет.
\
Прости меня, что не блистала
яв полдень полной красотой,
зато полуночью листала
ялистья книги золотой,
той самой, что рассталась с глиной,
и всю меня несет туда, откуда кажутся равниной ущелия и города.
ГЕОРГИЙ
РАЕВСКИЙ
Зеленая волна, зеленая трава,
Иволосы твои оттенка изумруда,
Ильющихся небес густая синева, —
Какое празднество для глаз, какое чудо!
Свалившейся травой мелькнет ли жизнь моя, Волна ль ее умчит в стремительном теченьи, —
Что, милая, мне в том? — Сегодня видел я Природу и тебя в таинственном смешеньи.
Медлительным посохом мерно звеня,
Проходит один по дороге. Другой погоняет и хлещет коня
И скачет в смертельной тревоге.
Догнал, поравнялся — и вот уже нет: Лишь пыль завилась золотая.
И путник дивится и долго вослед Глядит, головою качая.
Сгорбились прямые плечи, Снегом тронуло виски,
Шумные когда-то речи И слова не так легки.
Но зато полнее цену Этой жизни знаем мы,
Глубже всматриваясь в смену
Света, сумерек и тьмы,
Слушая земные звуки, Шум знакомый и простой, Ласковей сжимая руки
Тем, кто послан нам судьбой.
Да, друзья, какой дорогой Ни пойдешь — когда-нибудь
Все приводят понемногу На прямой вечерний путь.
И проходишь, золотое Позднее сиянье дня
Благодарною душою
Осторожнее храня.
Не говори, что в пыль и прах и дым Все превратятся образы земные...
Так хорошо глядеть в глаза живым
И радоваться, что они живые.
Протянутая встречная рука —
Простейшее свидетельство о чуде,
Ибьющаяся жилка у виска,
Ипрядь седая... И не только люди.
Взгляни кругом: вот след от колеса На гравии, вот потемневший камень: Вот лужица воды, — но небеса
Вней синие со всеми облаками.
Ятоже знаю, знаю, как и ты,
Что все пройдет, что здесь ничто не вечно...
Но вот, кружась, спокойно с высоты Слетает клена лист пятиконечный, —
Итак он в длинных солнечных лучах
Прозрачно и прохладно золотится, Что кажется: один беззвучный взмах —
Ивремя остановится, как птица.
На миг один... Но вся душа твоя Затрепетав, замрет в сиянье этом,
Вот в этой милой точке бытия, Наполненной молчанием и светом.
СОСНА
Научи меня слушать часами, Так же просто и тихо, как ты, Как поет тишина голосами И земли, и травы, и звезды.
Лишь порою большими ветвями Им в ответ ты едва прошумишь.
Научи меня слушать часами,
Как ты молишься, как ты молчишь.
Ты с плачем входишь в мир, дитя. Его встречаешь ты со стоном...
Резвясь, играя и шутя,
В счастливом детстве полусонном.
Ты позабудешь этот крик,
Ты эти слезы позабудешь,
Рождения высокий миг Ты вспоминать уже не будешь.
А после — жизни грубый шум,
Ее поспешное волненье И сердце, и смущенный ум
Отравят горечью сомненья.
Лишь через много, много лет,
Земные исходив дороги, Увидишь ты простой ответ
На всю тоску, на все тревоги.
И из последних слабых сил Со вздохом руки ты протянешь:
Как, неужели?.. Где ж я был?..
— И замолчишь, и тихим станешь.
