Фидий в мрамор обращал богинь,
сказочно мерещилась Эллада
снам гиперборейского номада,
ищитом спартанским Фермопилы
пред Царя Царей несметной силой запирал бесстрашный Леонид,
Цезарь ждал зарю кровавых Ид,
ив снегу, медвежьей силе рад, бородатый скиф сажал на вилы
славой избалованных солдат?..
...Над Версалем вечереет —
осень...
В аллеях —
листья шуршат, как ушедших шаги...
Икажется, что на откосе
веером веет...
Не украшай бытия и не лги! Это ветер вздымает и носит
бумагу от бутербродов — мирное знамя свободных народов...
Итрудно поверить, что есть еще в мире герои,
ныряющие в косматое море, чтоб помочь
потерпевшим крушение,
что летчики задевают горы и разбивают
аппараты на глетчерах, чтоб спасти альпиниста без сил, и что даже в сиянии этого вечера где-то уже прозябают, как зерна
в подземном покое, участники небывалого приключения
на планетах, которых еще телескоп не открыл...
Трудно поверить!
Что дым в бесконечность,
вечер осенний уходит прочь...
И вот уже падает ночь
пустая, как вечность, где ни в одном окне свет не горит,
в паркете квадрат ни один не скрипит, даже не бродит бесплотный дух, не шебаршит и голодная мышь — мир нем —
мир глух —
мертвая тишь.
Вечная память всем!..
...Но, как жестокое, кровью налитое око, смотрит с Востока
Звезда Рока...
МЕТА
РООС
Лампадка теплится пред древнею иконой,
Итеплый свет ее по горнице разлит, Июльский вечер с сердцем говорит,
Имонастырские плывут и тают звоны.
Кругом покой, и я совсем одна, И тишина в мою нисходит душу.
Ее ни пением, ни словом не нарушу, Вечерним светом радостно полна.
Все та же аллея, и тот же на ней
Переплет знакомых теней,
Итот же высокий, темный забор Скрывает от глаз простор.
Итак же стоят и покорно горят
Фонари невеселые в ряд,
Иснова безлунная тянется ночь,
Иникто не может помочь.
ВЕЧЕР
Лиловый залив и закат багряно-лиловый. Все движения туч повторяет мерцание вод. И, быть может, близость любви
предчувствуя новой, В белой лодке задумчиво девушка песню поет.
Гаснут краски на небе, и воды тихо тускнеют. Закатилось усталое солнце за дальний лес.
Возвращается к берегу лодка, и следом
за нею Лентой розовой тянется волн вечерних разрез.
В ПОЕЗДЕ
Мяч взлетает в руках Навзикаи.
Ю. Терапиано
Струны телефонных проводов Тянутся, плывут, текут навстречу.
Плавной убаюкивает речью
Стук колес, как ряд знакомых строф.
Клонится устало голова. Ветер нежно волосы ласкает...
В памяти всплывает: Навзикая, Мячик и зеленая трава.
Вижу в полусказочной стране Солнцем озаренную поляну. Эта строчка из Терапиано
Позабытый мир открыла мне.
Вспоминаю: да, давным-давно
Это было. Смутно вспоминаю.
Я ловила мячик Навзикаи...
Может быть, она и я одно...
Г. РОСИМОВ (ЮРИЙ ОФРОСИМОВ)
Миги — белые птицы
В опрокинутом небе-чаше...
Радость так редко снится! Разве надо стыдиться,
Что светятся души наши?
—■Радость простится.
Но одно без названья — забыть
То, чем так больно, так надо жить — Белую церковь, нескошенный луг,
Хмурые лица и песни неконченной звук, Пыль по дороге, березы сухие,
Косоглазые, вросшие хаты — Все, что звалось когда-то
— Россия.
Упорный сон все чаще снится, Взметая душу резче слов —
Летят испуганные птицы От искр взмаяченных костров,
Ибесконечны вереницы,
Ибесконечен стынет зов...
Яне видал упорней снов — Страшнее могут ли присниться? — Ведь это мы летим, как птицы, От искр взмаяченных костров.
Значит, не все распято? — Сегодня чужая Москва Почтит Твою память свято.
И Твои прозвучат слова.
Значит, что-то осталось
Меж ними и нами здесь — И мы твердим сквозь усталость
Твою извечную весть.
Лишь на миг меж ними и нами Ты возникнешь, как белый флаг,
Ивздохнем одними словами
Яи мой непростимый враг.
А назавтра все то же, то же — Не забыть... не простить... О, нет! —
И опять на рычанье похожи Вскрики немых газет.
Ты пройдешь. Не с нами, не с ними. Взметнется седая бровь. Сохранили великое имя,
Потеряли простую любовь.
Вмоей шарманке скрипучей Есть один напев неизменный,
Сердце способный замучить — О весне, как радость, нетленной. И вижу слепыми глазами
Втоске и в темном бессилье,
Что у всех за кривыми плечами
Расцветают белые крылья.
За пределом небесной черты По лужайкам ходят святые, Голубеют восторгом цветы, Как глаза влюбленных впервые. Под кустами у райских дорог
Херувимы прозрачно дремлют — Отчего ты не видишь, Бог,
Как Твою распинают землю?
Встретились, как обычно, У пестрой, рекламной тумбы,
Резали глаз непривычно Осенние смятые клумбы.
Ветер у перекрестка Разметал листки и плакаты. Я чувствовал больно и жестко Невозвратимость утраты.
Звон церкви, густой и тяжелый, Запутался в редкой листве.
Ты сказала: — Точно в Москве, Когда звонят у Николы.
Мы с тобою все те же...
Только взоры осенней,
Только встречи все реже,
Меньше в речи движений.
Ветром листья сбивало, Тени тучи сгустили.
Ты с улыбкой сказала:
— Мы когда-то любили.
Где-то поезд аукал,
Рельсы чуть напевали. Дятел в дерево стукал
Да цикады трещали.
Что же, жизни уступим, Ведь конец неизбежен —
Мы с тобою все те же — Только больше не любим.
ИРИНА
САБУРОВА
Быть может, в Конго — или в Аргентине
В чужой толпе услышу тихий смех И сразу вспомню: этот вечер синий, Твое лицо — и снег, и снег, и снег!
Быть может, в Чили — или в Парагвае,
Или в родном, единственном краю Любимый голос спросит: ” Не узнали?”
И я отвечу: ’’Нет, не узнаю".
Но все-таки — где б ни было на свете, Но этого — среди всего о всех — Я не забуду: наших улиц ветер,
Твое лицо — и снег, и снег, и снег!
...И почтальон забыл дорогу к дому, Но письма получаешь от друзей.
О том, что жить, конечно, тяжелей, И что один, конечно, враг другому.
Но есть письмо, которого не ждешь.
Так — есть слова, но их никто не слышит. Так письма — есть. Их только не напишут.
И счастье — есть. Но только — не найдешь.
Горит румяным яблоком заря, В осеннем небе гаснет понемногу.
Скользит вдоль окон, в вечер октября
От фонарей зеленая дорога.
Как много значат вспышки на пути Огня в окне. В глазах. Хотя бы в мыслях. Как было б трудно без тепла пройти Сквозь холод жизни, разума и чисел!
Горят огни в раздвинутых путях.
Как боль горит и жжет под левой грудью!
Ия боюсь канунов декабря,
Ихолода, который еще будет.
Одиночество, это: мысли,
Произносимые вслух. Скользящий снег или листья,
Касающиеся, как друг.
Умиротворенность раздумий
И даже счастья кусочек:
Одинокий человек — умный,
Знает ■— и ничего не хочет.
Упасть и не подняться. Не могу Идти я больше. Господи, помилуй! Я думала, что память сберегу,
А я и память вынести не в силах.
Запуталась. Разбилась. Не дано Ни жить самой, ни жизни дать другому.
Какою бы дорогой все равно Мне не идти — я не дойду до дому.
На всех путях поставлены кресты.
На всех крестах прибито слово "милый"
Гвоздями в сердце. Господи, хоть Ты, Хоть не меня, кого-нибудь помилуй!
Могла бы рассказывать много О том, как зеленый мир Учил меня верить в Бога, И жить, и любить учил.
Яснее всех философий, Прекрасней, быть может, любви,
Моя синеокая осень, Лесные молитвы твои!
Но тем, кто на камне вырос, Цветы — это лишний хлам. Те петь не пойдут на клирос
В самый весенний храм.
Ате, кому радуга в небе — Самый крепчайший мост,
Кто знает не цену о хлебе,
А поле в цветах, где он рос, —
Те знают, кто создал листья,
Икак в тишине трава Иначе врастает в мысли,
Иим не нужны слова.
ИВАН
САВИН
Помните? Хаты да пашни.
Луг, да цветы, да река.
В небе, как белые башни,
Долго стоят облака.
Утро. Пушистое сено Медом полно. У воды
Мельница кашляет пеной,
Пылью жемчужной руды.
Помните? Вынырнул вечер, Неповторимый такой.
Птиц многошумное вече, Споря, ушло на покой.
Тени ползут, как улитки,
В старом саду. В темноте
Липы шуршат. У калитки Странник поет о Христе.
Помните? Ночью колеса Ласково как-то бегут. Месяц прищурился косо
На полувысохший пруд. Мышь пролетела ночная.
Выплыл из темени мост,
С неба посыпалась стая Кем-то встревоженных звезд...
1924
НА САЙМЕ
Чего здесь больше, капель или игл? Озерных брызг или сосновых хлопьев? Столетний бор, как стомачтовый бриг,
Вонзился в небо тысячами копьев.
Сбегают тени стрельчатой грядой
На кудри волн по каменистым склонам, А лунный шар над розовой водой Приколот одуванчиком зеленым.
Прозрачно дно. Озерные поля
Расшиты желтыми шелками лилий. Глухой рыбак мурлычет у руля Про девушку, которую убили.
В ночную воду весла уронив,
Дремлю я, сердце уронив в былое. Плывет, весь в черном бархате, залив И, все в огнях, кольцо береговое.
Проснулся ветер, вынырнул из трав, Над стаей туч взмахнул крылом незримым...
И лунный одуванчик, задрожав,
Рассыпался зеленоватым дымом.
1925
У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ
И. Бунину
По дюнам бродит день сутулый,
Ныряя в золото песка.
Едва шуршат морские гулы, Едва звенит Сестра-река.
Граница. И чем ближе к устью,
К береговому янтарю, Тем с большей нежностью и грустью
России "здравствуй" говорю.
Там за рекой, все те же дюны, Такой же бор к волнам сбежал,
Всё те же древние Перуны Выходят, мнится, из-за скал.
Но жизнь иная в травах бьется,
Итишина еще слышней,
Ина кронштадтский купол льется Огромный дождь иных лучей.
Черкнув крылом по глади водной, В Россию чайка уплыла — И я крещу рукой безродной Пропавший след ее крыла.
1925
