Мои глаза не смогут потускнеть,
И обо мне не перестанут петь.
Но что мне жизнь без меры, без конца,
Мне, пережившей своего творца?
За что меня так наказал Господь, Что дал мне эту неживую плоть?
И я должна глядеть, глядеть в века,
Как будто бы задумавшись слегка...
Смотри, он нарядный, уютный,
Твой кукольный домик, твой рай: Быть может, порыв только смутный — Уход твой... Рассмейся... Играй...
Нет, кончился праздник счастливый,
Наряд маскарадный поблек, И шепот любовный и льстивый
Никак и ничем не помог.
Вглядись в этот дом, в эти стены.
Но мужу в глаза не гляди:
Ведь это страшнее измены...
Не слушай его, уходи...
Проходишь с опущенным взором — Ведь дважды цветам не цвести:
Ипрежней не будешь ты, Нора,
Итрудно свободной идти!
КОНСТАНТИН
ХАЛАФОВ
Бывают встречи — как постигнуть нам
Их тайный смысл, высокий и печальный?
Они торжественны, как вешний храм,
Исладостны, как благовест пасхальный.
Ипристален пытливый милый взор,
Догадки смутной полон — и испуга,
Как будто, не видавшись с давних пор,
Вчужой толпе вновь встретились два друга.
Иблизкую предчувствуя любовь,
Дыша вплотную несказанной тайной,
Себя — небесных — знаем вновь Под оболочкой тленной и случайной.
1929
ПТИЦЕ-ЛИРЕ
Мы с тобой одни, моя жар-птица. Чуть трепещут листья на ветвях.
Мимо нас, шумя, ручей стремится
И, ломаясь, пенится в камнях.
Бледный луч травинки разбирает,
И, переливаясь как звезда,
Капелька алмазная мерцает На подмокшем прутике гнезда.
Вот зажглась оранжевою точкой,
Вот другая вспыхнула огнем...
Медленно ступая по листочкам,
Луч обходит дерево кругом.
Лес продрог, и пар идет порою Из гнезда, прилипшего к скале.
Близко, рядом, за моей спиною Ты спокойно роешься в земле.
Вот пушок твой сыт, — и пятясь задом, Спрыгнешь ты — и вновь за червячков...
Разве так же не жили мы рядом
Перед тем за тысячи веков?
И не он ли к нам грядет сегодня, Сквозь времен несчетных бурелом, —
Тот блаженный Вертоград Господний, Наш с тобой, единый Отчий дом?
1959, Шербрук, Австралия
Блаженных слез бесценный дар
Под старость дал мне добрый гений,
Ивдохновенья юный жар,
Исвежесть новых впечатлений.
На музыки любимый зов, На звук воды, в камнях журчащей,
На шелест леса, ритм стихов,
На яркий луч в зеленой чаще, —
На все теперь душа в ответ
Дрожит Эоловою арфой. Зажегшись вдруг, как самоцвет, Марией становясь из Марфы.
М УЗЕ
Яне думал свидеться с тобою,
Заглянуть опять в твои глаза, И не ждал, что ты придешь такою,
Как когда-то, столько лет назад.
Не такою, нет, — проникновенней, Глубже и прекрасней стала ты,
Словно и взаправду светлый гений
Озарил насквозь твои черты.
Как вечерний благовест, плывущий Над листвой лепечущих берез, Чуть дрожит твой голосок зовущий От удержанных блаженных слез.
Жизнь почти прошла, но не исчезнет И навек останется в миру
Что, как сердце, бьется в каждой песне, И, как знамя, плещет на ветру.
И когда уйдем отсюда оба, То твоя наместница-тетрадь —
Здесь останется с живыми, чтобы
Трогать, утешать, благословлять.
ВЛАДИСЛАВ
ХОДАСЕВИЧ
Вдруг из-за туч озолотило И столик, и холодный чай. Помедли, зимнее светило,
За черный лес не упадай!
Дай посиять в румяном блеске, Прилежным поскрипеть пером.
Живет в его проворном треске
Весь вздох о бытии моем.
Трепещущим, колючим током
С раздвоенного острия
Бежит — и на листе широком Отображаюсь... нет, не я:
Лишь угловатая кривая, Минутный профиль тех высот,
Где, восходя и ниспадая,
Мой дух страдает и живет.
1923
Все каменное. В каменный пролет Уходит ночь. В подъездах, у ворот —
Как изваянья — слипшиеся пары.
И тяжкий вздох. И тяжкий дух сигары.
Бренчит о камень ключ, гремит засов. Ходи по камню до пяти часов,
Жди: резкий ветер дунет в окарино
По скважинам громоздкого Берлина,—
И грубый день взойдет из-за домов Над мачехой российских городов.
1923
Интриги бирж, потуги наций.
Лавина движется вперед.
А все под сводом Прокураций Дух беззаботности живет.
Ибеззаботно так уснула,
Поставив туфельки рядком,
Неомрачимая Урсула
УАлинари за стеклом.
Ине без горечи сокрытой Хожу и мыслю иногда,
Что Некто, мудрый и сердитый, Однажды поглядит сюда,
Нечаянно развеселится,
Весь мир улыбкой озаря, На шаль красотки заглядится,
Забудется, как нынче я,—
И все исчезнет невозвратно
Не в очистительном огне, А просто — в легкой и приятной
Венецианской болтовне.
1924
БАЛЛАДА
Мне невозможно быть собой, Мне хочется сойти с ума,
Когда с беременной женой Идет безрукий в синема.
Мне лиру ангел подает, Мне мир прозрачен, как стекло,
А он сейчас разинет рот Пред идиотствами Шарло.
За что свой незаметный век Влачит в неравенстве таком
Беззлобный, смирный человек С опустошенным рукавом?
Мне хочется сойти с ума,
Когда с беременной женой Безрукий прочь из синема
Идет по улице домой.
Ременный бич я достаю С протяжным окриком тогда
Иангелов наотмашь бью,
Иангелы сквозь провода
Взлетают в городскую высь. Так с венетийских площадей
Пугливо голуби неслись От ног возлюбленной моей.
Тогда, прилично шляпу сняв, К безрукому я подхожу, Тихонько трогаю рукав
И речь такую завожу:
— Pardon, monsieur, когда в аду За жизнь надменную мою
Я казнь достойную найду, А вы с супругою в раю
Спокойно будете витать, Юдоль земную созерцать, Напевы дивные внимать,
Крылами белыми сиять, —
Тогда с прохладнейших высот Мне сбросьте перышко одно: Пускай снежинкой упадет На грудь спаленную оно.
Стоит безрукий предо мной,
Иулыбается слегка,
Иудаляется с женой,
Не приподнявши котелка.
1925
Трудолюбивою пчелой, Звеня и рокоча, как лира,
Ты, мысль, повисла в зное мира Над вечной розою — душой.
К ревнивой чашечке ее С пытливой дрожью святотатца
Прильнула — вщупаться, всосаться
В таинственное бытие.
Срываешься вниз головой В благоухающие бездны —
И вновь выходишь в мир подзвездный,
Запорошенная пыльцой.
Ив свой причудливый киоск Летишь назад, полухмельная,
Отягощаясь, накопляя
Илюдям — мед, и Богу — воск.
1923
ГРАММОФОН
Ребенок спал, покуда граммофон
Все надрывался Травиатой.
Под вопль и скрип какой дурманный сон
Вонзался в мозг его разъятый?
Внезапно мать мембрану подняла — Сон сорвался, дитя проснулось,
Оно кричит. Из темного угла Вся тишина в него метнулась...
О, наших бедных душ не потрясай
Твоею тишиною грозной!
Мы молимся — Ты сна не прерывай
Для вечной ночи, слишком звездной.
1927
СКАЛА
Нет у меня для вас ни слова, Ни звука в сердце нет,
Виденья бедного былого,
Друзья погибших лет!
Быть может, умер я, быть может — Заброшен в новый век,
А тот, который с вами прожит, Был только волн разбег.
Ия, ударившись о камни,
Окровавлен, но жив, —
Ивидится издалека мне,
Как вас несет отлив.
АЛЕКСЕЙ
ХОЛЧЕВ
НЕ НАДО
Мечтаю все о родине, о возвращенье грежу, И часто путаю действительность со сном.
В обидном одиночестве с привычной грустью нежу
Отверженность свою, как нищий под окном.
...Вот в дом вхожу, где много милых сердцу Осталось... где покой, казалось, нерушим.
Где вечерами зимними, открывши в печке дверцу И греясь, думал я: скорей бы стать большим.
Вот комнатка моя... Знакомый стол и книги...
Здесь юность в дерзких замыслах и планах протекла. Тогда еще не знал, что скоро сам вериги Одену тяжкие и встречу столько зла.
Какие чувства странные! И мертвое, забытое
Из-под обломков прошлого видением встает, Стучится в сердце бедное и так уже разбитое, Стучится все настойчивей и грусть у входа вьет.
...В простенках те же хмурые портреты в рамках
строгих, В передней тот же старенький потертый половик...
И как-то все не верится, что нет в живых уж многих
Из тех, кого я знал, к кому я так привык.
Уйди, уйди, тоска! С тобою неуютно, С тобою тяжело... Я отдохнуть хочу.
Не надо вспоминать, хотя бы даже смутно...
Не надо над усопшими приподнимать парчу.
В ЦЕРКВИ
Тяжелый замок распилили,
Отдвинули ржавый засов...
Иконы, седые от пыли, Взглянули на них из углов.
На паперти желтые пятна
Неровно разлила луна...
И мертвая тишь непонятна —
Пугает вошедших она.
Луной осиянно Распятье.
Как бледно лицо у Христа...
Богородица в выцветшем платье Прижалась в тени у Креста.
Какая ужасная мука
В глазах, подведенных углем.
Склонился к лицу близоруко: "Ты был Иудейским Царем?!”
Сухим и отрывистым треском Ответил рассохшийся крест,
Иконы, залитые блеском Луны, будто тронулись с мест.
Попятился в страхе зверином
И, пятясь, на руки взглянул — Испачкал отставшим кармином,
Когда Богоматерь толкнул.
Как кровь... Ерунда! Засмеялся,
Ободренный смехом других.
А стыдно, что так испугался "Раскрашенных кукол благих".
И, смехом вверху откликаясь, Сползла из-под купола жуть.
Бах!!! Выстрелил в воздух, ругаясь, Чтоб ужас трусливый спугнуть.
Все больше и больше куражится, Прицелился, щеку скривил, Да в месяц... Иль спьяна то кажется,
Иль вправду, а край отстрелил.
Не верит, глаза протирает...
А с неба осколок луны Лукавою рожей кивает,
Окрасив действительность в сны.
И снова к Христу близоруко:
— Ты был Иудейским Царем?! — Все та же нещадная мука
В глазах, подведенных углем...
Икраску сорвал под шипами. "Религия — это дурман!"
Блеснул золотыми зубами
Ибраунинг спрятал в карман.
НА БЕРЕГУ
Лежу на берегу, трава лицо ласкает, И первой звездочки затеплившийся луч,
Раздвинувши листву, тихонько отмыкает
В душе воспоминания, как чародейный ключ.
На небе пепельном мелькают силуэтом
Мышей летучих крылья-плавники,
По горизонту палевым багетом Легли зари закатной огоньки...
Но все не то. О чем-то позабыто...
Неуловимой ласточкой летает мысль одна,
И путаницей шелковой повита
Воспоминаний свежая копна...
Закрыл глаза... В песке шуршат ракушки,
Сморским прибоем шепчутся у синих берегов.
Ифанзы хрупкие японской деревушки,
Истатуи раскрашенных богов.
Луна, как лампа светлая перед раскрытой книгой. Стоит, задумавшись, над сонным островком...
И тень своею черною зубчатою мотыгой Окапывает домики и деревца ровком.
На небе очертания потухшего вулкана...
Просветы... тень разлитая, как тушь, Фигурка притаившегося спящим истукана, И море серебристое, и тишина, и глушь.
Опять не то. О чем-то вспомнить надо Другом, сверкающем, и мысли подстеречь;
Припев какой-то нежащий, как в древних песнях "Ладо".
Подслушать надо памятью и в сердце приберечь.
