_Вернуться в Россию стихами (поэзия РЗ)

ЕВГЕНИЙ

РАИЧ

Прав анархист. В кармане кулаки Сжимаются в неистребимом гневе:

Какого взрыва стоит этот мир,

Летящий к смерти, как карета Плеве.

И Гёте прав: как буйный ледоход Пройдет мятеж — тем лучше, чем скорее;

Трактир отцовский Герман переймет, Не оскудеет чрево Доротеи.

Отшельник прав: лишь плоть преодолев,

Ты высшего достигнешь совершенства; Прав Дон Жуан, который стольких дев

Освободил от тягостного девства.

Любовь и злость — одна другой равна;

Закон и месть — одна обоим мера;

Как в физике частица и волна,

Так правы и безверие и вера.

Так много правд столпилось на земле,

Что ни одна из них уже не мучит, Бессонница белесая во мгле Бесстрастию и равнодушью учит.

За истиной, неведомой другим,

Одни глупцы гоняются упрямо;

Все истины по стенам городским Расклеены веселою рекламой.

Но помолчи, и вслушайся, и что ж!

В разноголосице враждующих наречий Ты музыку услышишь и поймешь, Что в этом мире нет противоречий.

Последний снег, чернея, тает

На тротуаре, словно встарь; Весну сегодня обещает Неугомонный календарь.

Иду один в истоме сладкой, Меся ногами грязный снег, На людной площади украдкой

Целую тонкий, липкий, гладкий, Чуть распустившийся побег.

401

Не счесть обид и унижений,

Разуверений и утрат, Чему же ты, глупец весенний, Сегодня неразумно рад?

Но легкомыслие поэта,

Смеясь над мудростью сухой, Унылой памяти заметы Стирает легкою рукой.

Так ткань на солнце выгорает,

Так известь белит полотно, Так тонкий дым от трубки тает,

Струясь в открытое окно.

Бессмысленной и звонкой песни

Как в это утро не запеть?

Кто ты, что приказал "воскресни!”

Душе, уже готовой тлеть?

в.

Да будешь ты навек благословенна!

Ведь встреча каждая как светлый праздник нам. Молись со мной, послушно и смиренно,

Земной любви лукавым божествам;

Но не о том, чтоб повторились снова Неповторимые минуты и часы: Садилось солнце в облаке багровом Над озером, у ледяной косы;

Нависло в воздухе молчанье голубое,

И тень легла на низком берегу...

Нет, этот час нездешнего покоя Я даже вспомнить громко не могу.

Чтобы на путь сомненья и тревоги Нас злые мысли не могли увлечь, Молись о том, чтобы простили боги

Нам радость первых беззаботных встреч.

С.Ю. П рвгвль

Япомню пышные чертоги, Туман полуночных морей, В столице гнева и тревоги

Дворцы развенчанных царей;

402

ДАНИИЛ

РАТГАУЗ

В СВЕТЛОЕ МГНОВЕНЬЕ

Перестань тосковать, погляди — над тобой

Так широк, так глубок свод небес голубой, В мире есть красота, и любовь, и цветы, — Отойди же на миг от пустой суеты,

От слепцов, потонувших в болоте земном

Ине видящих свет в ослепленьи своем.

Эта жизнь для того тебе Богом дана,

Чтоб ты видел и понял, что вечна она,

Чтобы яркого солнца ликующий свет

Посылал в твое сердце свой жгучий привет,

Чтоб ты видел зарю, чтобы день полюбил

Ио том, что умрешь, навсегда позабыл,

Чтоб во всем ты слыхал мощный голос Творца:

"Нет начала тебе и не будет конца!.."

Не потому ль так жизнь темна, Что в нашей жизни мы незрячи,

Что задает нам всем она Неразрешимые задачи?

Быть может, то, что нам нельзя

Понять и в год, и в два, и вб сто, В разгадке тайны бытия

Так гармонично и так просто.

Это не песни, а мысли туманные, Гаснущий в мгле огонек.

Это какие-то отзвуки странные Сердце сжигавших тревог.

Все так темно в эти ночи глубокие,

Ясно одно — умереть!..

Песен, что пел я в те годы далекие, Мне уже больше не петь.

1926 г. Сентябрь

г. Прага

ТАТЬЯНА

р а т г а у з

ВЕСЕННЕЕ

По размытым дождями неделям,

Через свежесть туманную вброд Завершается новым апрелем Тяжелеющий солнцеворот.

Даже ты, утомленный от стужи,

Вгородском задыхаясь плену,

Вголубой распластавшейся луже Удивленно заметил весну.

И опять велика и бессонна Исступленная гулкость ночей,

От больного трамвайного звона, От мятущейся грусти твоей.

И опять задрожит у запястья Кровь живым воскрешенным крылом, Чтоб к почти небывалому счастью Через сон полететь напролом.

Но так мало от счастья осталось

Взацветающем шуме, и вот:

Поцелуй и большая усталость

У распахнутых белых ворот.

От нежности тяжелой не уснуть Всю ночь. Не думать и не ждать рассвета. Пусть молодость еще одну весну

Встречает звонким исступленным цветом. Мы не услышим. Мы еще пьяны

Разлуки изнуряющим дурманом,

Иголос искупающей весны Взывает поздно или слишком рано. Спокоен сон не полюбивших нас.

Мы промолчим, не назовем их даже. Мы скроем пустоту бесслезных глаз

Идуш самодовлеющую тяжесть.

Ибудет ночь пустынна, как всегда,

На сквозняке больших бессонных комнат,

Когда любовь нахлынет, как вода,

И нас утопит в нежности огромной.

405

СЕРГЕЙ

рдфАЛОВИЧ

Кругом поля и роща за рекою,

На много верст другого нет жилья,

Над крышей только небо голубое, А под ногами мягкая земля.

Пред домом дуб, старей и выше дома;

Три комнаты под низким чердаком;

Такая тишина, что с дальнего парома

Мне каждый окрик слышен и знаком.

Проходят дни чредой однообразной Без торопливой, хмурой суеты,

И все мои заботы и соблазны

В саду, где птицы, фрукты и цветы.

Ав непогоду, если ломит кости, По вечерам и в тихий час ночной

Из шкапа книжного выходят гости

И о своем беседуют со мной.

Милы мне сказки о любви и славе, Но сказки не нарушат мой покой.

Так счастлив я, что не могу представить

Иную жизнь, счастливее такой.

Но если б явью стали эти бредни,

Как скоро наступил бы — знаю я — Тот день, когда б я жаждал, чтоб последним Он был из дней такого жития.

Париж

1923

Я устал — слова сказались сами,

Это страшно, внять еще страшней. Но гудит земными голосами Дальний хор моих забвенных дней.

Так привычны стали мне поминки,

Точно мертвых больше, чем живых; Замечаю тонкие былинки,

А дубов не вижу вековых.

407

Ина что мне пышность долголетий,

Медный звон во все колокола,

Если вечность — луч, пронзивший сети,

Или быстрый зов из-за угла?

Ине только ни жене, ни брату

Не понять, но сам не разберу,

За какую призрачную плату

Я служу нездешнему добру.

Париж

1924

Люблю уют жилых покоев, Ковер шершавый на полу,

Узоры выцветших обоев

И кресло низкое в углу;

На тахте мягкие подушки,

На полках книги; по столам

Разбросанные безделушки, —

Весь этот скарб и этот хлам.

От жизни долгой и упорной,

От чинных радостей и бед,

Как некий лик нерукотворный,

Остался всюду блеклый след.

Но знаю я часы иные, Когда под небом голубым, Неотвратимые, немые,

Предметы тают, словно дым:

Клубятся каменные стены, Струится под ногами пол,

Истол, такой обыкновенный, Уже совсем не прежний стол;

Исразу все, что было мило,

Ненужным станет и чужим:

Протяжный зов автомобиля

Игул над городом большим;

Втолпе лицо на миг родное,

Любовь сулящий трепет век,

Иласковый уют покоев,

Где жил и умер человек.

408

СЕРГЕЙ

РАФАЛЬСКИЙ

ВЕРСАЛЬ

Над Версалем зеленеет небо — осень...

Как всегда —

я здесь прошедшим пьян...

Как всегда —

скучая на откосе,

мраморная Геба

свой фиал с амброзией подносит

жвачным толпам праздничных мещан. О, Европа!

Нежная царевна, что ломала бровки мукой гневной, покоряясь дерзкому Быку,

а потом божественным наследьем —

в пляске муз и в боевой крови — показала всем земным соседям, что достойна Зевсовой любви...

А теперь

— дебелотелая, сытая, умелая

(и всегда с клиентом начеку),

седину замазав рыжим цветом,

влаковых копытцах ковыляя,

впарке предков празднично гуляешь,

соблазняешь перецвелым бабьим летом

итрещишь сорокой на суку...

И на фоне садов раззолоченных средь единственных, как Джиоконда, куртин —

оскорбительнее пощечины

господин, манекен с несложным механизмом,

с бутербродным радикал-социализмом твой супруг —

свободный гражданин!

Для него ль в тысячелетьях жили

гордые, как из огня литые, — возводили на зеленом Ниле царские громады пирамид,

уносили чуда золотые из заклятой рощи Гесперид,

тесным строем в мире шли герои,

Одиссей, отплыв от пепла Трои,

всех морей глухую мерил синь, пел Гомер, рассказывал Виргилий,

410