Еще полет. К созвездьям... за созвездья, В безбрежности небесной глубины.
Пытливости и смелости наследья
От Атлантиды духу вручены.
Идерзкий ум стремится за пределы Земных миров, туда, где Млечный Путь,
Туда, где наше невесомо тело
Итолько цифры значат что-нибудь.
Истраха нет, что в мире вычислений
Нарушена какая-то черта:
К четвертому приблизясь измеренью,
Вдруг станет тленной лучшая мечта.
Ичем мы ближе к этой тверди синей, Раскинувшей свой полог над землей,
Тем удаляемся мы дальше от святыни, От сокровенной тайны вековой.
За дерзостью полетов к достиженьям,
За эрой новой, созданной умом,
— Теряем мы великое значенье
Небес, чьей милостию мы живем.
КИРА
СЛАВИНА
ДЕНЬ ПОМИНОВЕНЬЯ
Идут... вместо ног — деревяшки. Идут... в волосах седина.
Друг другу кивают фуражки —
"Здорово, браток, старина!”
Трясутся обрубки, — не руки,
Вих черных, пустых рукавах.
Акто-то про жгучие муки
Впустых повторяет словах.
Но снова, как водится, страны
В сраженье отправят солдат.
Другие пойдут ветераны
На новый военный парад.
Ибудут мириться державы
Иснова к войне призывать За землю, за право, за славу Опять, и опять, и опять...
Весна — в календаре, но стужа — за окном.
Вернулся ты опять, настойчив, свеж и молод, Но мне весенний пыл так хорошо знаком, И так давно знаком мне твой осенний холод.
Апрельская любовь, — ты не был верен мне, Мои же чувства все в одном костре сгорели. Зачем же ты теперь в восторженном огне Предстал передо мной, и, как назло, в апреле!
У ДЕТСКОЙ ПЛОЩАДКИ
Ты еще играешь в куклы, деточка, Роешься лопаточкой в песке, А потом наденешь ты, Анеточка, Туфли на высоком каблуке.
Станешь ты блондинкой из брюнеточки, Ради моды брови подведешь, И за бывшей маленькой Анеточкой Будет увиваться молодежь...
Выйдешь замуж за дельца, аптекаря
Или адвоката средних лет,
За врача, механика иль пекаря, Будешь шить, стирать, варить обед...
Недуги, болезни, неурядицы
Выплывут из жизненных пучин,
А потом все временем загладится, Кроме мелких складок и морщин.
Ты пока играй и смейся, деточка, И не знай ни горя, ни тоски.
Как прелестны: платьице, береточка,
Туфельки и светлые носки!
НЕЗНАКОМ ЕЦ
Он подал мне бокал с вином
И весело сказал:
"Забыть поможет о былом
Сверкающий бокал. —
О том, что дорого тебе, Чего нельзя вернуть.
Встраницу о своей судьбе
Ты можешь заглянуть” .
Язалпом выпила вино
Втуманном полусне,
И вдруг ушедшее давно
Приблизилось ко мне.
Я крикнула: "Зачем ты лгал? — Видения не те!"
Но тот, кто подал мне бокал, Растаял в темноте.
Жара. Накаленные плиты.
Вагон для курящих. Гудки. Нет места, и нй пол сердито Бросают матросы мешки.
Иснова летишь почему-то,
Иснова — не зная куда...
Дареного счастья минуты Уносят во тьму поезда.
Я иногда забываю — Все мы должны умереть...
Я хорошо понимаю — Всё-таки нужно гореть,
Всё-таки нужно стараться
Что-то оставить другим. Стоит ли нам сокрушаться?
Скоро и мы догорим...
Так ведь, наверное, надо
И все равно почему.
Ядаже, кажется, рада, Что никогда не пойму.
В Л А Д И М И Р
СМОЛЕНСКИМ
В томлении смертном, на смятой постели,
Хрипя, задыхаясь, томясь
От боли и страха... Но ангелы пели,
Над комнатой душной кружась.
Никто их не видел, и пенья не слышал
— Все знают, что ангелов нет — Томилась душа и стонала все тише,
И гаснул за окнами свет.
Но ангелы пели, кружась над душою,
Целуя запекшийся рот,
Овечном блаженстве, о вечном покое,
Ославе надзвездных высот.
Мы вышли ранним утром
С тобой из кабака, Мерцала перламутром
И золотом река,
Звезда еще сияла,
Согнем зари борясь,
Иалым отливала
Уподворотен грязь.
Иоблако, укором, Или надеждой мне,
Божественным узором Летело в вышине.
Ибыло в синей дали,
Прохладе и весне, Все то, о чем мечтали,
Что видели во сне.
Лунного неба тоска и величье,
Девочки дикие очи...
Что-то есть легкое, синее, птичье В этой пленительной ночи.
Что-то есть райское и угловатое В детских плечах, и над ними Медленно облако голубоватое
Тает в серебряном дыме.
СТАНСЫ
Закрой глаза, в виденьи сонном
Восстанет твой погибший дом —
Четыре белые колонны Над розами и над прудом.
И ласточек крыла косые
Внебесный ударяют щит,
Аза балконом вся Россия,
Как ямб торжественный звучит.
Давно был этот дом построен, Давно уже разрушен он,
Но, как всегда, высок и строен, Отец выходит на балкон.
И зоркие глаза прищуря,
Без страха смотрит с высоты, Как проступают там, в лазури,
Судьбы ужасные черты.
Ичтоб ему прибавить силы,
Ичтоб его поцеловать,
Из залы, или из могилы,
Выходит, улыбаясь, мать.
И вот, стоят навеки вместе Они среди своих полей,
И, как жених своей невесте,
Отец целует руку ей.
А рядом мальчик черноглазый
Прислушивается, к чему — Не знает сам, и роза в вазе Бессмертной кажется ему.
Душа во мгле проснулась,
Изаскулил щенок,
Ив облаках метнулась Луна, куда-то вбок.
Идождик чуть закапал,
Имутной пеленой
Покрылся мир, заплакал
Младенец за стеной.
Какая в мире слабость,
Безвыходность, тоска.. Бредет по лужам баба, Глядит на облака;
Мужик стругает палку Зазубренным ножом, Дымок струится жалкий
Над скудным очагом.
Ито сильней, то тише
Дождь льется без конца
На серенькие крыши,
На нищие сердца.
Язнаю, Россия погибла,
Ия вместе с нею погиб — Из мрака, из злобы, из гибла
В последнюю гибель загиб.
Но верю, Россия осталась
Встраданьи, в мечтах и в крови Душа, ты сто крат умирала,
И вновь воскресала в любви!
Явижу, крылами блистая,
Вмансарде парижской моей, Сияя проносится стая Российских моих лебедей.
И верю, предвечное Слово,
Страдающий, изгнанный Спас, Любовно глядит и сурово На руку, что пишет сейчас.
Недаром, сквозь страхи земные,
В уже безысходной тоске, Я сильную руку России Держу в моей слабой руке.
1955
ЮРИЙ
СОФИЕВ
Нас тешит память — возвращая снова,
Далекий друг, далекие года.
Икнижки со стихами Гумилева,
Мной для тебя раскрытые тогда.
И(помнишь ли?) далекие прогулки, Наивно деревенскую луну,
Ночной экспресс, сияющий и гулкий — Ворвавшийся в ночную тишину.
Ты помнишь ли? (банальные вопросы!)
Но сердце грустно отвечает: да! Следя за синей струйкой папиросы,
Тебя я возвращаю без труда.
И в суете подчеркнуто вокзальной — (Ты тоже помнишь небольшой вокзал.)
Сияют мне уже звездою дальней Лукавые и синие глаза.
Поговорим вполголоса о жизни. Твоя рука лежит в моей руке.
Мы граждане ненайденной отчизны, Которая нигде и вдалеке.
Да, да, конечно, надо жить и строить, Бороться, верить, жертвовать собой.
Да, да, не только надо, но и стоит. Но как же с грустью совладать такой!
Ведь самый верный друг тебя забудет. Любимая предаст тебя с другим.
Из века в век — так было, есть и будет.
Ичто ж? — сознаемся, договорим.
Иты предашь вернейшую подругу.
Ивот в какой-то день, в какой-то час, Как тетива натянутая туго, Вдруг сердце обрывается у нас.
Мы распрощались с другом на пороге.
— "До скорого!” И вот ночной Париж. От прежнего — неповторимы, строги —
Остались только очертанья крыш.
И утомленный болтовнею праздной, Отравленный вонючим табаком, По этим улицам, пустым и грязным,
Иду я медленно домой пешком.
Как холодно! Лет семь каких-нибудь, В такую ночь, каким огнем объята...
Постой, постой, дружок мой, не забудь!
— В тридцать девятом, а не в сорок пятом.
И ржавый, одинокий лист, шурша,
Гонимый ветром, кружит по аллее. Как страшно мне, что нищая душа Еще при жизни холодеет.
Весенний день цвел свежестью чудесной.
Стакан вина и дым от папирос.
Под хриплый граммофон, прижавшись тесно,
Танцуют пары... а скрипучий воз
Два грязных буйвола влекут неспешно.
Дорога пыльная уходит вдаль. Еще не распускаются черешни, Но розовый уже цветет миндаль.
И ослика под турком в красной феске Вдоль голубых маслин ленивый бег. Дым от костра плывет над перелеском, А на вершинах гор — февральский снег.
Где это было? В Греции. В те годы
Я много странствовал. Я молод был. Сиреневые горы в час восхода Над синим Геллеспонтом я любил.
Ах, я любил... и прошлое нежданно Вдруг ожило за столиком кафе, Чтобы в последней написать строфе:
— Земную жизнь любить не перестану.
СЕН-МАЛО
Древний, изъеденный ветром гранит. Синь и воздушный простор океана. Крест безымянный над морем стоит.
Мы на могиле Шатобриана.
Тяжко ложились на узкие плечи
Гордость, тоска, одиночество, честь.
С этого берега в пасмурный вечер
Гнал его ветер куда-то — Бог весть.
Ты мне сказала, прервавши молчанье:
’’Все, кто беду и нужду испытал, Все, кто был послан судьбою в изгнанье,
Все, кто судьбою скитанья избрал,
Все, кто дорожною пылью дышали, Ставили парус, садились в седло,
Все, кого солнце дорожное жгло —
Все эти люди нам братьями стали.
Кто-то им щедрою мерою мерил,
Каждого щедро бедой наградил.
В спящей Флоренции Дант Алигьери
Кутался в плащ и коня торопил” ...
Ты оперлась на меня. Перед нами Вспугнутой птицы сверкнуло крыло. Дни эти стали сочтенными днями
В древнем разбойном гнезде Сен-Мапо.
