НИКОЛАЙ
СВЕТЛОВ
ЦВЕТОК ВАН-ХАО
И з к и т а й с к о й ф и л о с о ф и и
Дивный цветок есть в роскошных долинах Китая, Юный и нежный, чудесный дар светлого рая.
Благоухая тончайшим святым ароматом, Радует глаз он своей неземной красотою.
Люди цветок тот чудесный назвали "Ван-Хао” ...
Радуйся, смертный, на чудо земное любуясь, Воздух, цветком опьяненный, восторженной
грудью вдыхая! Радуйся, смертный!.. На быстрых фантазии крыльях
В светлую высь далеко улетаешь ты в грезах
прекрасных, В волнах эфира качаясь, баюкаясь музыкой неба.
Смертный!.. Но только коснись дерзновенной рукою, Только сломи стебель нежный бутона Ван-Хао, — Диво чудесней увидишь ты, ужасом вдруг
пораженный:
Жизни и сил, красоты неземной, счастья светлого
полный,
Сладость дающий, таящий могучие чары, Вмиг умирает цветок... Лепестки, загибаясь, сереют...
Молодость, прелесть, волшебные силы и чары, —
Все покидает Ван-Хао... И вот, он уже бездыханный Серый бесцветный комок, смерти и тления символ...
"Страсти подобны Ван-Хао" — так некогда молвил Конфуций,
Древний китайский мудрец, седовласый почтенный
философ. Страсти красивы, пьянящие сладостью мига; Страсти могучи, манящие взор истомленный; Непоборимы — в своей чудодейственной власти. Но безобразны, бесцветны, мертвы и сухи Кажутся вдруг они нам, лишь блаженством
их сладким упьешься...
Будто с небесных высот вновь слетишь в царство зла и порока.
Да, наши страсти земные подобны расцветам Ван-Хао!
ОДИНОЧЕСТВО
Явлюбился в одиночество, В волю вольную мою.
Яиду, — куда мне хочется,
Что мне хочется — пою.
Всюду — в городе, в пустыне ли, Я — свободный человек.
Даже годы не накинули На глаза суровость век.
Полюбил я грусть туманную, Не отдам за миллион.
В высь, лучами осиянную, Взор мой вечно устремлен.
Я живу в несуществующей
Ярко-сказочной стране, Где летает мой ликующий Дух на розовом коне.
И таю мечту заветную, Что скопляются в тиши
Драгоценности несметные
В звучной пропасти души,
Что недаром в мгле безрадостной
Я пройду свой долгий путь, Что своею песней благостной Помогу кому-нибудь.
ИГОРЬ
СЕВЕРЯНИН
НЕ УСТЫДИСЬ...
Не устыдись, склонив свои колени, Благодарить в восторге небеса, Что зришь еще один расцвет сирени И слышишь птиц весенних голоса.
Земля цветет, вчера еще нагая,
Цветет душа, ее цветам внемля. Нисходит в сердце радость всеблагая. Ценней бессмертья — смертная земля!
Один лишь раз живя на этом свете И ощущая землю только раз,
Забудь о судьбах будущих столетий:
Вся жизнь твоя — в лучах раскрытых глаз!
1926
НА МОНАСТЫРСКОМ ЗАКАТЕ
Если закат в позолоте,
Душно в святом терему. Где умерщвленье для плоти В плоти своей же возьму?
Дух воскрыляю свой в небо...
Слабые тщетны мольбы: Все, кто вкусили от хлеба, Плоти навеки рабы.
Эти цветы, эти птицы, Запахи, неба кайма, Что теплотой золотится, Попросту сводят с ума...
Мы и в трудах своих праздны, — Смилуйся и пожалей!
Сам ты рассыпал соблазны В дивной природе своей...
Где ж умерщвленье для плоти В духе несильном найду? Если закат в позолоте —
Невыносимо в саду...
1927
ВСЕ ОНИ ГОВОРЯТ ОБ ОДНОМ
С. В. Рахманинову
Соловьи монастырского сада,
Как и все на земле соловьи,
Говорят, что одна есть отрада
Ичто эта отрада — в любви...
Ицветы монастырского луга
Слаской, свойственной только цветам, Говорят, что одна есть заслуга:
Прикоснуться к любимым устам...
Монастырского леса озера,
Переполненные голубым,
Говорят: нет лаэурнее взора,
Как у тех, кто влюблен и любим...
1927
ДЕСЯТЬ ЛЕТ
Десять лет — грустных лет! — как заброшен в приморскую глушь я.
Труп за трупом духовно родных. Да и сам полутруп.
Десять лет — страшных лет! — удушающего равнодушья
Белой, красной — и розовой! — русских
общественных групп.
Десять лет! — тяжких лет! — обескрыливающих лишений,
Унижений щемящей и мозг шеломящей нужды. Десять лет — грозных лет! — сатирических строф
по мишени Человеческой бесчеловечной и вечной вражды.
Десять лет — странных лет! — отреченья от многих привычек,
На теперешний взгляд — мудро-трезвый — ненужно-дурных...
Но зато столько ж лет рыб, озер, перелесков, и птичек, И встречанья у моря ни с чем не сравнимой весны!
Но зато столько ж лет, лет невинных, как яблоней белых
Неземные цветы, вырастающие на земле,
Истихов из души, как природа, свободных и смелых,
Ипрощенья в глазах, что вслезах, и— любви на челе!
1927
ВДЕРЕВУШКЕ У МОРЯ
Вдеревушке у моря, где фокстрота не танцуют, Где политику гонят из домов своих метлой, Где целуют не часто, но зато, когда целуют,
Впоцелуях бывают всей нетронутой душой;
Вдеревушке у моря, где избушка небольшая
Столько чувства вмещает, где — прекрасному
сродни —
Вгород с тайной опаской и презреньем наезжая По делам неотложным, проклинаешь эти дни;
Вдеревушке у моря, где на выписку журнала Отдают сбереженья грамотные рыбаки
Икоторая гневно кабаки свои изгнала,
Потому что с природой не соседят кабаки;
Вдеревушке у моря, утопающей весною
Внезабвенной сирени, аромат чей несравним, — Вот в такой деревушке, над отвесной крутизною,
Яживу, радый морю, гордый выбором своим!
1927
ОТРАДА ПРИМОРЬЯ...
Изумительное у меня настроенье:
Шелестящая чувствуется чешуя...
И слепит петухов золотых оперенье...
Неначертанных звуков вокруг воспаренье...
Ненаписываемые стихотворенья...
— Точно Римского-Корсакова слышу я.
Это свойственно, может быть, только приморью,
Это свойственно только живущим в лесу, Где оплеснуто сердце живящей лазорью, Где свежаще волна набегает к подгорью,
Где наш город сплошною мне кажется хворью,
И возврата в него — я не перенесу!..
1927, март
В ГИЧКЕ
Речка, от ветра рябая,
Качкою гичке грозит.
Гичка моя голубая
Быстро по речке скользит.
Вдоль уводящих извилин
Встал увлекающий лес. Весело, как в водевиле, Плыть по воде на Земле.
Возеро к ночи въезжая —
Вглаз голубой Божества, — Шепчешь: Земля — не чужая Здесь я и раньше бывал...
Все мне знакомо земное
В дымке особой земной: Озеро ли голубое,
Взгляд ли очей голубой,
Лодочка ли голубая, Голубь ли в голубизне Неба, где грусть колебала Душу и мертвый грустнел...
ВАЛЕНТИНА
СИНКЕВИЧ
ПЛАЧ ПО ЗВЕРЮ
Ночь наступает рано.
Но может быть еще быть
запахам дня...
Где-то несется ветер и лай по травам,
юный ветер и лай
по весенним травам, не защищающим жизнь.
Ты уходишь туда,
где воздух непонятного
звука и запаха, —
будто спрятанный день.
Ты уходишь к другому огню —
туда, где нет моего голоса,
туда, где нет человека
инету зверя,
аесть тишина,
вкоторую ты веришь, вечная тишина,
вкоторую веришь. Ты убегаешь туда.
Я закрываю глаза, боясь высоты твоего бега.
Огромный земной хлеб моей нежности,
кормивший тебя на земле
горит.
Ипепел стелется по травам. Ты там, где меня нет.
Идом засыпает один,
смутно помня
запах бега, травы и листьев,
запах земли, и солнца, и тени, запах времен года,
изапах твоего имени.
Я называю его.
Но ты не слышишь меня.
ПРИ СВЕТЕ ЛАМПЫ
Лампа еще горит, но осень уже посетила мое тело, и листья падают, и на деревьях не горят.
А в тесном доме моем, когда лампа над книгой
горела,
я прислушивалась — что твои мысли мне говорят.
Тесно жить нам вдвоем, говорили они. Тесно.
День святой Валентины — день рожденья твоего
стиха. Мы с тобой одной крови, но все же из разного теста — только мало от святости — больше у нас от греха.
В тесном доме моем лампа горит ночами...
Старая мебель, книги и соломенный матрац — тот, из детства, — в моем кошмаре все вверх ногами —
то всплывает замок, то какой-нибудь Апькатрац.
А лампа горит. И рука выводит вот эту строчку.
Мысли твои говорят, что ничего уже не спасешь. Будто бы перед казнью — на груди ты рванул сорочку и кто-то из-за голенища вытаскивает острый нож.
Но все это бред. Вот мои книги — они со мной от самого детства.
Когда рушилось все — на шкафу в коробке
прятали фамильные образа. В тесном доме моем книги со мной, когда никуда не деться,
когда светит солнце, а кажется будто бы
разыгралась гроза.
В тесном доме моем картины шепчутся ночами —
может быть, они слышали твои мысли и волнуются
о моей судьбе, и стараются усыпить меня красочными своими
речами,
вкоторых столько неправды, красивой неправды
отебе.
Когда я пряталась в погребе и бежали чужие солдаты,
предвещая путь на Запад, откуда не возвращаются
поезда...
Вспоминается многое при свете лампы, но
забываются лица и даты
и забывается, с какими словами рифмовалась
настоящая беда.
В тесном доме моем находят приют звери и люди, книги с твоими картинами знают неведомую нам
ворожбу. Пусть говорят твои мысли, что в будущем ничего не
будет.
Все справедливо. И я благословляю свою судьбу.
ПОРТРЕТ
Янасильно вдвинута в эту тяжелую раму.
Якрасивым пятном вишу на стене.
Здесь я живу, переживая странную драму —
в этой комнате, в этом городе, в этой стране.
Меня создал художник, списывая с нарядной дамы — мертвой, только говорить и двигаться умела она.
А я живая — с понимающими и видящими глазами, но на безмолвие и неподвижность обречена.
Кто дал ему право на это, дал живые тона и краски? Знает ли он, как кровь моя кипит на холсте?
Он при мне обо мне говорил нелепые сказки
про любовь, про искусство, о недосягаемой их высоте.
Все это бред. Сам художник не верил в это.
Был он жесток и лжив. Но умел творить чудеса. Вот и создал меня. Я живу — которое лето! —
Ясмотрю на все, не в состояньи закрыть глаза.
Якляну его, ночью не давая ему покоя.
Он кошмарные видит сны, предо мной ощущая вину. Я его вдохновенье, двигаю его послушной рукою...
Все же он спит, а я никогда не усну.
Мне годами висеть в этой тяжелой раме. Он умрет, а я еще долго буду жива —
сотворенная им в трепетной красочной гамме, с неподвижной рукой, лежащей на кружевах.
ОЛЬГА
СКОПИЧЕНКО
ПАМЯТИ ПОГИБШИХ
Где-то в небе несколько страниц
Исписала гибель до конца.
Молчаливая угрюмость лиц...
Скованные холодом сердца...
И тянулся лентою обоз Ледяной, застывшею тайгой. Хоронили мертвецов без слез Под снегами чащи вековой.
Горе тем, что не смогли дойти! Горе тем, кто выбился из сил!
И росли бессчетно на пути Снеговые насыпи могил...
Прекрасный слог старинного стиха, Войди в мои тоскующие строки,
Пусть будет песнь размеренно тиха, Как шепот звезд, как шелест трав далеких.
Чеканность строк, тоску переборов,
Поможет жить надменно и спокойно, Есть много тайного в размере строгих слов, В напеве и пленительном, и стройном.
Не сможет жизнь их силу сокрушить,
Игорести напевность не изменят.
Ив панцирь творчества отчаянье души Оденут дни великих искуплений.
Все выстрадать, все вынести, как Рок, Дарованный во имя жизни свыше,
И перелить в созвучья строгих строк, Чтоб слышал тот, кому дано услышать.
Во имя творчества я жизнь свою люблю
Иодинаково приемлю радость с горем,
Иулыбаюсь сумрачному дню
Улыбкой, равной смелости героя.
Аесли радость тихо, не спеша,
Вокно заглянет таинством волшебным, Сорвется гимном радостным душа,
Встихи мои непобедимым звоном.
