Лежу на берегу, трава лицо щекочет, Туманится в глазах — и снова тот же вид:
Усиних берегов прибой воды клекочет,
Ибрызги вспыхивают, словно хризолит.
Как в панораме яснятся: деревья, фанзы, горы,
На горизонте чертится вулкана острый склон. Просветы, тень... Повсюду их узоры...
А где-нибудь в расщелине, наверное, дракон.
Все — как в альбомчике художника-японца,
Рисующего тушью по резьбе...
Припомнил!!! "только в творчестве, горящем ярче
солнца,
Найдут мятежные пристанище себе...”
Да, только в творчестве, на мраморных ступенях, Ведущих в храм стиха и божества.
В словесных сочетаниях, в узорных светотенях
Есть радость несказанная святого колдовства.
МАРИНА
ЦВЕТАЕВА
НАКЛОН
Материнское — сквозь сон — ухо.
У меня к тебе наклон слуха,
Духа — к страждущему: жжет? да? У меня к тебе наклон лба,
Дозирающего вер — ховья. У меня к тебе наклон крови
К сердцу, неба — к островам нег. У меня к тебе наклон рек,
Век... Беспамятства наклон светлый
К лютне, лестницы к садам, ветви
Ивовой к убеганью вех...
У меня к тебе наклон всех
Звезд к земле (родовая тяга
Звезд к звезде!) — тяготенье стяга
Клаврам выстраданных мо — гил.
Уменя к тебе наклон крыл,
Жил... К дуплу тяготенье совье,
Тяга темени к изголовью Гроба, — годы ведь уснуть тщусь! У меня к тебе наклон уст
К роднику...
28 июля
Есть час Души, как час Луны, Совы — час, мглы — час, тьмы — час... Час Души — как час струны
Давидовой сквозь сны
Сауловы... В тот час дрожи,
Тщета, румяна смой!
Есть час Души, как час грозы, Дитя, и час сей — мой.
Час сокровеннейших низов
Грудных. — Плотины спуск! Все вещи сорвались с пазов, Все сокровенья — с уст!
С глаз — всё завесы! Всё следы —
Вспять! На линейках — нот —
Нет! Час Души, как час Беды, Дитя, и час сей — бьет.
Беда моя! — Так будешь звать. Так, лекарским ножом Истерзанные, дети — мать
Корят: ’’Зачем живем?”
А та, ладонями свежа
Горячку: "Надо. — Ляг” . Да, час Души, как час ножа, Дитя, и нож сей — благ.
14 августа
ЛУЧИНА
До Эйфелевой — рукою Подать! Подавай и лезь. Но каждый из нас — такое
Зрел, зрит, говорю, и днесь,
Что скушным и некрасивым
Нам кажется ваш Париж. "Россия моя, Россия,
Зачем так ярко горишь?"
Июнь 1931
С Т О Л
1
Мой письменный верный стол! Спасибо за то, что шел Со мною по всем путям.
Меня охранял — как шрам.
Мой письменный вьючный мул!
Спасибо, что ног не гнул Под ношей, поклажу грез — Спасибо — что нес и нес.
Строжайшее из зерцал! Спасибо за то, что стал
(Соблазнам мирским порог) Всем радостям поперек,
Всем низостям — наотрез! Дубовый противовес
Льву ненависти, слону Обиды — всему, всему.
Мой заживо смертный тёс! Спасибо, что рос и рос Со мною, по мере дел
Настольных — большал, ширел,
Так ширился, до широт — Таких, что, раскрывши рот, Схватясь за столовый кант...
— Меня заливал, как штранд!
К себе пригвоздив чуть свет —
Спасибо за то, что — вслед
Срывался! На всех путях Меня настигал, как шах —
Беглянку.
— Назад, на стул!
Спасибо за то, что блюл
И гнул. У невечных благ Меня отбивал — как маг —
Сомнамбулу.
Битв рубцы, Стол, выстроивший в столбцы
Горящие: жил багрец! Деяний моих столбец!
Столп столпника, уст затвор — Ты был мне престол, простор — Тем был мне, что морю толп Еврейских — горящий столп!
Так будь же благословен — Лбом, локтем, узлом колен
Испытанный, — как пила
В грудь въевшийся — край стола!
Июль 1933
2
Тридцатая годовщина Союза — верней любви.
Я знаю твои морщины, Как знаешь и ты — мои,
Которых — не ты ли — автор?
Съедавший за дестью десть,
Учивший, что нету — завтра, Что только сегодня — есть.
И деньги, и письма с почты —
Стол — сбрасывавший — в поток!
Твердивший, что каждой строчки
Сегодня — последний срок.
Грозивший, что счетом ложек
Создателю не воздашь, Что завтра меня положат —
Дурищу — да на тебя ж!
Обнимаю тебя кругозором Гор, гранитной короною скал.
(Занимаю тебя разговором —
Чтобы легче дышал, крепче спал.)
Феодального замка боками, Меховыми руками плюща —
Знаешь — плющ, обнимающий камень В сто четыре руки и ручья?
(Но не жимолость я — и не плющ я!
Даже ты, что руки мне нужней — Не расплющен — а вольноотпущен На все стороны мысли моей!)
Кругом клумбы и кругом колодца (Куда камень придет — седым!) Круговою порукой сиротства — Одиночеством круглым моим:
(Так вплелась в мои русые пряди Не о д н а серебристая прядь!)
И рекой, разошедшейся на две —
Чтобы остров создать — и обнять.
Всей Савойей и всем Пьемонтом, И — немножко хребет надломя — Обнимаю тебя горизонтом
Голубым — и руками двумя!
St. Pierre de Roumilly,
ЭМИЛИЯ
ЧЕГРИНЦЕВА
БЕССОННИЦА
Из улицы в улицу — вброд — бродить без расчета, без меры;
и прошлое в ногу идет, как тонкая тень Агасфера.
До звезд завивает спираль сухая и пьяная вьюга. Бессонная ночь, не пора ль
стобою расстаться, подруга?
Игород, оседланный мглой, уныло плетется к рассвету. О, что бы присниться могло
за время напрасное это?
Желтеет измятый восток.
Не будет заря, как начало, но как утомленный игрок,
как сброшенный фрак после бала.
А твой неустойчивый шаг
скребет тротуар по загривку. И пляшет пустая душа обрывком газеты, обрывком.
ВАЛЬС
Расцветай, моя ночь, и касайся шелковистым подолом людей! Мы плывем по широкому вальсу в голубой невесомой ладье.
Опустевшие столики пеной
оседают за нами к стене, и качается ночь, как сирена,
на блестящей паркетной волне.
От расплывчатой мглы ресторана
отплывая навеки вдвоем,
голубые забытые страны мы, как молодость, снова найдем.
Медный ветер сметет дирижера, раскачает простенки прибой;
в повторенных зеркальных просторах станет тесно кружиться с тобой.
И круги расширяя над залом, покидая, как пристань, паркет, разобьемся мы грудью о скалы — об высокий холодный рассвет.
Зубочистки грозят, как рапиры,
и чернеет рояля помост.
Через мутную полночь трактира ты опять вырастаешь до звезд.
Мимоходом, как позднюю помощь, ловишь скрипок унылый привет. Этих лиц, этих комнат не помнишь, и легко уплывает паркет.
И не пена — ты знаешь заране,
что над пивом плывут облака. Голос твой, освеженный молчаньем,
как весеннего грома раскат.
А, из пены родившись, Венера,
пьяным жестом щеку подперев,
эту ночь принимая на веру, будет слушать покорно хорей.
Под полями дешевенькой шляпы ты увидишь, сквозь дым голубой,
как, слезами на скатерть закапав, для тебя оживает любовь.
О поэт, разве розы не могут, если хочешь, и здесь задышать?!
Но, сбиваясь с цветущей дороги,
ослепленная бредит душа.
И не видит, присевшая сзади, как приходит любовь умирать на измятом обрывке бумаги,
под заржавленным жалом пера.
ЛИДИЯ
ЧЕРВИНСКАЯ
Те, которых не осудят, но кто долго ждут суда.
Те, кого под утро будят мартовские холода.
Те, кто убивают время
— за минутами года, —
оттого что не хватает
краткой жизни на земле. Те, кто сеют правды семя,
привыкая жить во зле.
Кто взаимности не знает и, прощая все измены,
грустно любит — за двоих. Кто не помнит перемены и годами видит то же
небо, левый берег Сены...
Те, кто кажутся моложе
современников своих, но которых в белой зале
ждет за ширмою кровать...
Те, которым на вокзале
стыдно счастья пожелать.
Раннее солнце за красною шторой. Солнечный луч проникает в окно
в противоречии с жизнью, в которой холодно, тесно, темно.
Впротиворечии с ним — неизбежность гибели близкой, разлуки, конца...
Впротиворечии — страстная нежность
сжалостью острой, при виде родного немолодого лица.
Так разойтись, без единого слова...
Этого я не пойму никогда.
Мы и заметить, любя, не успели,
как между нами возникла вражда.
Чистое, яркое утро в апреле...
Где это было? Когда?
Грусть мира поручена стихам...
Г. А д а м о в и ч
Холодные, длинные майские дни.
Зеленое золото солнца сквозь тучи...
И эта навязчивость слов и созвучий — мы с ними навеки одни.
Язык наш — недавно великий, могучий — тяжелый и светлый язык песнопенья
порою звучит, как мещанский жаргон.
Итолько с тоской вырывается стон
утех, кто привык в нем искать вдохновенье.
Откуда же взять нам такое смиренье,
в котором бы не было больно и тесно еще не отжившим сердцам?
Мы все уцелели случайно, чудесно...
Грусть мира зачем-то поручена нам —
и этому нет объясненья.
Как в одиночной камере рассвет, под утро будит страшная тревога.
Чего бояться, если ада нет?
Не может ада быть по воле Бога.
И если мир любить — прекрасный, грешный, разлука с ним все может искупить.
Я думаю еще — уже теряя нить,—
что утешает только безутешный
и лишь сомненье может убедить.
А. Г и н г е р у
Темный август. Солнца нет следа. И тоска, как небо, без просвета.
Длинные уходят поезда в поисках обещанного лета.
Груды листьев на сырой панели словно пестрый сброшенный наряд.
А прохожего случайный взгляд больно отзывается в груди...
Лета не было — как жизни. Неужели
даже увяданье позади...
Яжду твоего возвращенья, на время — я знаю — опять,
Яжду не любви, а прощенья,
но трудно — я знаю — прощать...
За грусть, за безумную нежность, за памяти светлый мираж,
такой же, как моря, безбрежность,
как южный любимый пейзаж — причудливых лоз равномерность
и пальмы у розовых дач...
За бедность мою и за верность,
за праведный смысл неудач.
За то, что взволнованность эта с годами опасней, темней...
За счастье короткого лета, сгоревшего в несколько дней.
Лишь мысль об одном постоянна
на фоне расплывчатых дум. Далекий, как шум океана,
доносится улицы шум...
Раскаты внезапного грома откуда-то издалека.
Над крышей соседнего дома светлеют уже облака...
Июльская ночь коротка.
Июльская ночь бесконечна, не спится, и думаю я —
измена твоя глубоко человечна, но как ограниченна, пусть высока, суровая верность моя.
