_Вернуться в Россию стихами (поэзия РЗ)

Что ж, может быть, так легче отгореть, Хотя б и в поспешившем смертном часе, Коль есть кому могильный крест согреть,

Последнее убежище украсить?

Вот позовут — и лягу в эту тишь, И звякнет жалостно навстречу колоколец,

Когда пересечет с веселым свистом стриж

Последний путь мой от чужих околиц.

Не возропщу тогда, что тишина — не та,

Смиренно буду ждать: вот дождик брызнет..

И, может быть, простит мне эта красота,

Что полюбить ее я не смогла при жизни.

Привал. Пригорок пригрело. — Чуть слышным струит парком.

В кучу грузди и белые Осыпаны кувырком.

Теперь — уложить попригляднее, Повыскоблив добела,

Завидней чтоб и наряднее Корзина моя была...

Какая полянка! Розовый Вереск и влажный мох, Ветер в косах березовых Вздувает переполох,

Солнцем вся запорошена, Хрупкой веснушкой листа. Какая полянка хорошая!

Словно бы — наши места.

У нас по лесным по выделам

Такие полянки видела...

Словно осенью мы не те же,

А серьезнее и грустней...

О себе вспоминаем реже, Вспоминаем Тебя ясней.

Вечером выйдем гулять по меже.

Сторож внезапно возникнет из мрака.

Спросит огня. Мы закурим. Уже Осень вблизи дожидается знака.

Ночью иначе звучат голоса,

Глухо и даже немножко тревожно.

Каждая пауза четверть часа...

Можно о многом сказать односложно.

Речь про дожди, урожай, молотьбу

(Сдержанно, чинно, ответы — вопросы),

Речь про крестьянскую боль и судьбу...

Лиц не видать. Огонек папиросы.

Красный, тревожный, ночной огонек.

Запах полыни и мокрой овчины. Терпкая грусть — очень русский порок. Грусть без какой-либо ясной причины.

У нас не спросят: вы грешили?

Нас спросят лишь: любили ль вы? Не поднимая головы,

Мы скажем горько: — Да, увы, Любили... как еще любили!..

НИКОЛАЙ

ЩЕГОЛЕВ

Одно ужасное усилье,

Взлет тяжко падающих век,

И— вздох, и вырастают крылья,

Ивырастает ч е л о в е к .

Ив шуме ветра городского

Ипригородной тишины

Он вновь живет, он верит снова

В те дали, что ему видны, —

Обласканные солнцем дали, Где птицы без конца свистят,

Где землю не утрамбовали, Где звезды счастием блестят...

Но облака идут волнами, —

Как холодно и — что скрывать! — Как больно хрупкими крылами

Уступы зданий задевать!

СИРЕНА

Сидит — поджатые колена,

Большие лунные глаза, —

Оцепенелая сирена,

Как затаенная гроза...

Как много, как ужасно много Людей — в былом, теперь — калек, Толчется у ее порога!

Один красивый человек Теперь в нее влюблен. Печально Он с ней до сумерек сидит, Она не гонит, но глядит

Схолодностью необычайной...

Апо ночам — она — сирена — Она — сирена — по ночам Крадется в парк: дрожат колена, И косы бьются по плечам,

Как перегрызенные цепи...

Стоят беседки. Месяц строг.

И — ждущий ф а в н табачный пепел

Скозлиных стряхивает ног.

ОВНОВЛЕНЬЕ

Я думал, что только влюблен,

Что надо с тобою бороться, —

Мой ангел! Я страшно умен

Умом чудака и уродца.

Виски набухали от дум, Мне чудился звон панихидный,

И — вправду — скончался мой ум, — Морщинистый карлик ехидный.

Он трясся, пощады моля, Топорщился злобно, упорно. Но тяжко прижала земля,

Прикрыла пробившимся дерном.

Явздрогнул: как быть без него?

Исмутные страхи возникли...

Но — в свете лица твоего —

Глаза к этой жизни привыкли.

Ивидят и видят они —

За днями унынья и тленья —

Тягчайшие трудные дни, — Прекрасные дни обновленья...

Дождь сеется; небо мертво,

И солнце на нем не смеется...

Мой ангел! Я новый, я твой, —

А даром ничто не дается!

ДВА ПОЕЗДА

Ты уезжаешь завтра. Солнце встанет, И на вокзале соберется люд.

Ты уезжаешь завтра. Как в тумане, Гремя, вагоны предо мной пройдут.

Свисток... Проклятый уходящий поезд Умчит тебя в лазоревую даль. Широкополой шляпой я прикроюсь — Скрыть слезы, замаскировать печаль.

Жить — это ждать, ждать терпеливо, молча, Неделю, месяц, — каждый день, как год...

О сердце жадное, о сердце волчье, — В нем никогда надежда не умрет,

Что будет день, день жизни настоящей, Рай на земле, осуществленный сон!..

И поезд милый, поезд приходящий Стальной походкой содрогнет перрон!

Поверь, что день прошел не зря,

Когда заметишь с удивленьем, Что ни волною, ни теченьем Не сорван отблеск фонаря.

Мы знаем будни и работу

В ущерб небесному родству, Но я вседневную заботу

Бессмыслицей не назову.

Ведь нужен в корабельном трюме

Какой-то верный груз на дне, Чтобы корабль в стихийном шуме Уравновесить на волне.

КАКТУС

Песок, жара, исчезновенье

И кости по краям дорог, —

Здесь безграничное томленье Лишь бедный кактус превозмог.

Он из последнего усилья

Возник на грани бытия,

Где хлещет в адском изобильи Песка мертвящая струя,

И вместо видимого сходства

Сзеленой, рослою травой Он принял колкое уродство Перед пустынною судьбой.

Но в золотистой паутине Цветок, через тугой надрез, Вдруг появляется в пустыне,

Как будто сброшенный с небес.

В привычном горе мне не больно Принять удар своим плечом, Но взор свой я таю невольно, Как не уверенный ни в чем.

Пусть каждый холм земли измерен, Пусть каждый город населен —

Я в этом мире не уверен, Как будто мир не воплощен.

И, открывая молча вежды На сероватый небосклон,

Я прячу лучшие надежды Под крылья будущих времен.

МИХАИЛ

ЩЕРБАКОВ

ЯПОНСКИЙ ХРАМИК

М. Урван цову

Коричневый морской дракон изваян в потолке;

Колючие хвосты сползают по колонкам.

На лаке алтаря зеркально-ломком

Нефритовый божок уселся в уголке

И пухлым улыбается ребенком.

Внизу — огромный и пузатый черный краб, —

Потрескавшийся гонг старинных церемоний, И бронзовых кадильниц ряд зеленый.

Приятно приторен и слаб Увядший аромат вчерашних благовоний.

Токио 1927

ВИШНЯ

Холодно.

На бумажном окне, за решеткой бамбука, Карлик-вишня в чашечке сине-узорной;

Долгая мука искривила росток непокорный.

Плачет одна горбатая ветка

розовым роем цветков.

Переплет тростников, — как клетка.

Моджи 1928