§ 2. Размывание и подмена понятий

Уже Ле Бон заметил, что эффективнее всего в манипуляции сознанием действуют слова, которые не имеют определенного смысла, которые можно трак­товать и так, и эдак. К таким словам он отнес слова свобода, демократия, справедливость и т.п. Это были самые боевые слова и во всей идеологической про­грамме перестройки и реформы.

Демократия, свобода, толпа. В октябре 1993 г. танковые залпы по парламенту устранили из общественного сознания миф демократии. По инер­ции кто-то его еще поминает, но без энтузиазма. Можно было бы о нем и не говорить, но полезно для урока. Дело в том, что уже с радикального этапа пере­стройки весь язык (дискурс) идеологов был несовмес­тим с принципами демократии - а образ ее продолжал действовать!

Так же, как с экономикой, демократы посту­пили с СССР. Выяснив на референдуме предпочтения подавляющего большинства граждан, они выражали демонстративную радость оттого, что удалось разва­лить СССР вопреки этим предпочтениям, о которых они были хорошо осведомлены. Вот вывод социоло­гов-демократов в 1991 г.: «державное сознание в той или иной мере присуще подавляющей массе населе­ния страны, и не только русскоязычного», это «ком­плекс превосходства обитателей и обывателей вели­кой держа­вы, де­сятилетиями культивируемый и ухо­дящий в глубь тра­ди­ций Рос­сийской империи». По их расчетам, вместе с носителями «тотали­тарного соз­на­ния» (30-35% населения) державное сознание харак­терно для 82-90% советских людей. Казалось бы, от­сюда и надо было исходить. Ты ненавидишь держав­ность? На здоровье. Но не забудь, что ты входишь в 8-10 процентов населения. Так что, если ты демократ, будь добр уважать волю большинства (или уезжай в Люксембург). А если ты из породы тиранов и наде­ешься обмануть или подавить 9/10 народа, то ведешь дело к большой беде.

С идеей демократии наши демократы расправ­лялсь очень просто, игрой слов. Вот, поучают Денис Драгунский и Вадим Цымбурский («Век ХХ и мир», 1991): «Демократия требует наличия демоса - про­свещенного, зажиточного, достаточно широкого «среднего класса», способного при волеизъявлении руководствоваться не инстинктами, а взвешенными интересами. Если же такого слоя нет, а есть масса... - говорить надо не о демосе, а о толпе, охлосе... Сейчас возрождение «доперестроечных» структур во всей их жестокости было бы опасно не как насилие над наро­дом, а наоборот, как реализация чаяний самого на­рода, - такого, каким он стал, сроднясь с этими струк­турами».

Так что те, кто считает себя в России демокра­тами, на самом деле есть сплоченное меньшинство, которое присвоило себе право судить, кто есть демос, а кто - толпа. Если бы граждане России были зажи­точными, имели бы только интересы, а не идеалы («инстинкты»), и их чаяния совпадали бы с интере­сами Драгунского, он бы назвал их демосом. А раз чаяния народа угрожают интересам Драгунского, то это толпа, а толпу позволительно и обманывать, и рассеивать, и даже расстреливать - это нарушением демократии он не считает.

Но о толпе заговорили неспроста, это способ отвлечь внимание, заболтав проблему. Все больше людей, знакомясь с книгами по психологии масс, сами убеждаются, что в России как раз делаются уси­лия, чтобы широким социальным группам придать свойства толпы. В этом направлении действовало искаженное понятие свободы, которое уже десять лет нагнетается в массовое сознание.

Чтобы снять тормоза ответственности и отклю­чить выработанное культурой недоверие к разруши­тельным идеям, была проведена интенсивная кампа­ния по созданию стыда или хотя бы неудобства за «рабскую душу России». В ход пошел и Чехов с его «выдавливанием раба по капле», и модный фон Хайек с его «дорогой к рабству», и Э. Фромм и со «страхом перед свободой». Кампания была настолько мощно и разнообразно оркестрованной, что удалось достичь главного - отключить здравый смысл и логику в под­ходе к проблеме свободы. Кто-то робко или злобно огрызался: врете, мол, Россия не раба, мы тоже лю­бим свободу. Но не приходилось слышать, чтобы ка­кой-то видный деятель обратился с простой и вообще-то очевидной мыслью: «Люди добрые, да как же можно не бояться свободы? Это так же глупо, как не бояться огня или взрыва».

Стоит только задуматься над понятием «страх перед свободой», как видны его возможности для ма­нипуляции. Ведь человек перестал быть животным (создал культуру) именно через постоянное и непре­рывное создание «несвобод» - наложение рамок и ог­раничений на дикость. Что такое язык? Введение норм и правил сначала в рычание и визг, а потом и в членораздельную речь и письмо. Ах, ты требуешь соблюдения правил грамматики? А может, и вообще не желаешь презреть оковы просвещенья? Значит, ты раб в душе, враг свободы.

Только через огромную и разнообразную сис­тему несвобод мы приобрели и сохраняем те свободы, которые так ценим. В статье «Патология цивилизации и свобода культу­ры» (1974) Конрад Лоренц писал: «Функция всех структур - сохра­нять форму и служить опорой - требует, по определению, в из­вест­ной мере пожертвовать свободой. Можно привести такой при­мер: червяк может согнуть свое тело в любом месте, где поже­ла­ет, в то время как мы, люди, можем совер­шать движения только в суставах. Но мы можем вы­прямиться, встав на ноги - а червяк не может ».

Сейчас, когда я пишу это, за окном, на лугу, тревожно ржет и бегает кругами лошадь. Она паслась на длинной привязи, но отвязалась. Она в страхе пе­ред свободой, а ведь это верховая, гордая лошадь. Исчезла привязь - признак устойчивого порядка, воз­ник хаос, угрожающий бытию лошади, она это чувст­вует инстинктивно. Но у человека есть не только ин­стинкты, но и разум, способность предвидеть буду­щее. Ницше писал: «При серьезно замышленном ду­ховном освобождении человека его страсти и вожде­ления втайне тоже надеются извлечь для себя вы­году». Надо же это предвидеть.

Представим невозможное - что вдруг исчезло организованное общество и государство, весь его «механизм принуждения», сбылась мечта анархистов и либеральная утопия «свободного индивидуума». Произошел взрыв человеческого материала - более полное освобождение, чем при взрыве тротила (инди­видуум - это атом , а при взрыве тротила все же ос­таются не свободные атомы, а молекулы углекислого газа, воды, окислов азота). Какую картину мы уви­дели бы, когда упали бы все цепи угнетения - семьи, службы, государства? Мы увидели бы нечто по­страшнее, чем борьба за существование в джунглях - у животных, в отличие от человека, не подавлены и не заменены культурой инстинкты подчинения и соли­дарности. Полная остановка организованной коллек­тивной деятельности сразу привела бы к острой не­хватке жизненных ресурсов и массовым попыткам завладеть ими с помощью грубой силы.

Короткий период неорганизованного насилия заставил бы людей вновь соединяться и подчиняться угнетающей дисциплине - жертвовать своей свобо­дой. Одни - ради того, чтобы успешнее грабить, дру­гие - чтобы защищаться. Первые объединились бы гораздо быстрее и эффективнее, это известно из всего опыта. Для большинства надолго установился бы ре­жим угнетения, эксплуатации и насилия со стороны «сильного» меньшинства.

Я предложил представить картину разрушения государства, «взрыва свободы», как абстракцию. На деле в СССР после искусственного подавления «страха перед свободой» была создана обстановка, в которой многие черты этой страшной абстракции были воплощены в жизнь. Уже в 1986 г. прошла серия принципиально схожих катастроф, вызванных осво­бождением от «технологической дисциплины» - осво­бождением всего лишь моральным. В 1988 г. «новое мышление» дало свободу от норм межнационального общежития - потекла кровь на Кавказе. Через год была разрушена финансовая система СССР, а затем и потребительский рынок - всего лишь небольшим ак­том освобождения (были сняты запреты на перевод безналичных денег в наличные, а также на внешнюю торговлю).

Что было дальше, хорошо известно - распад го­сударства и производственной системы, появление огромного количества свободных людей (мелких тор­говцев, шатающихся по всему миру жуликов и сту­дентов, проституток, бомжей и беспризорников). А также взрастание многомиллионного, почти узако­ненного свободной моралью преступного мира, кото­рый изымает и перераспределяет жизненные блага насилием. Свободные от закона и морали чиновники и предприниматели могут теперь не платить зарплату работникам - об этом десять лет назад даже помыс­лить никто не мог, такой прогноз приняли бы за бред сумасшедшего.

Все эти люди и те, кто к ним тяготеет, не голо­суют ни за коммунистов, ни за рыночников - за тех, у кого есть какой-то проект жизнеустройства. Когда в 1996 г., у такого обобранного, терпящего, казалось бы, бедствие человека спрашивали, почему он не го­лосует за Зюганова, обычным ответом был такой: «Придут коммунисты - опять работать заставят». Это - главное, а в остальном он вражды к идеям комму­низма не испытывает. Значит, воздействуя на чувства и подсознание, манипуляторы сумели отключить у людей не только логическое мышление, но и ин­стинкты - и самосохранения, и продолжения рода.

Подавив, средствами манипуляции сознанием, «страх перед свободой», идеологи уничтожения со­ветского строя соблазнили людей жизнью без запре­тов - так же, как средневековый крысолов в отместку городу, где ему не выдали обещанного золота, сманил своей дудочкой и увел всех детей этого города. Его дудочка пела: «Пойдемте туда, где не будет взрослых с их запретами» [214].

Так вместо СССР возник патологический, не­совместимый с длительной жизнью режим, при кото­ром не рождаются дети и вымирают люди среднего возраста. И трудность преодоления этого режима не в хитрости Степашина, не в красноречии Черномыр­дина или жестокости ОМОНа, а в том, что соблазн свободой манипуляторы сумели внедрить глубоко в подсознание больших масс людей, особенно моло­дежи. Значительная часть их перестала быть гражда­нами и составлять общество. Перед нами большой эксперимент по «толпообразованию» - без физиче­ского контакта людей.

В массовом сознании стал слишком силен ком­понент «мышления толпы», и подверженные ему люди уже не хотят возвращаться на заводы и за парты. Они очарованы свободой, даже если она несо­вместима с жизнью - и голосуют за Ельцина и Жири­новского. За тех, у кого нет идеологии, нет проекта жизнеустройства. А есть лишь снятие запретов права и морали, устранение самих понятий долга и греха.

Собственность. Рассмотрим пару гротескных утверждений и одно изощренное. Селюнин В. в статье с многообещающим названием «А будет все равно по-нашему» излагает символ веры: «Рынок есть свя­щен­ная и неприкосновенная частная собственность. Она, если угодно, самоцель, абсолютная общечеловеческая ценность». «Это только по вшивым партийным учеб­никам там, за бугром, всем владеют в ос­нов­ном Форды да Дюпоны. А в действительности акции, к примеру, корпорации «Дженерал моторс» имеет около миллиона человек». Как минимум, из этого с полной очевидностью можно кон­статиро­вать, что вши с партийных учебников переползли на Селю­нина. Вот сводка из газеты «Нью-Йорк Таймс» от 17 апреля 1995 г.: 40% всех богатств в США принадле­жат 1% населения. А насчет акций, так и у нас в Рос­сии миллионы их имеют - и АО МММ, и «Гермеса». Только при чем здесь собственность? Доля в доходе как богатой, так и бедной части населения США со­храняется с точностью до десятой доля процента с 1950 г. (сводка U.S. Bureau of Census приведена в журнале «США: экономика, политика, идеология» № 10, 1994. Там же сказано: «Размеры почасовой реаль­ной заработной платы, достигнув своей высшей точки в 1972 г., затем стали уменьшаться и к 1987 г. сокра­тились на 60%»).

Можно только удивляться, как легко поверила интеллигенция в басню об «акциях» - ведь во многом на ней сыграли и идеологи, и практики типа Чубайса. Интеллигенция читать разучилась? Вот энциклопеди­ческий справочник «Современные Соединенные Шта­ты Америки»(1988), тираж 250 тыс. экз., хватило бы всем заглянуть и получить справку. Там ясно сказано, что акции существенной роли в доходах наемных ра­ботников не играют. Читаем: «В 1985 г. доля дивиден­дов в общей сумме доходов от капитала составила около 15%» [215] (с. 223). А много ли рабочие и слу­жащие получают доходов от капитала? Читаем: «Доля личных доходов от капитала в общей сумме семейных доходов основных категорий рабочих и служащих оставалась стабильной, колеблясь в диапазоне 2-4%» (с. 222). Два процента - весь доход на капитал, а в нем 15% от акций, то есть, для среднего человека акции дают ) 0,003 его семейного дохода. Три тысячных! И этим соблазнили людей на приватизацию, на то, чтобы угробить всю промышленность страны!

Но главное - ложь в самих понятиях Селюнина. Частная собственность - самоцель, абсолютная обще­человеческая ценность! Но ведь это нелепо. Не суще­ствует абсолютных общечеловеческих ценностей, ибо ценности - часть культуры и являются исторически обусловленными. Они всегда относительны и всегда признаются именно в данной культуре. Частная соб­ственность существует лишь в течение 0,05% вре­мени, которое прожила человеческая цивилизация - как же она может быть общечеловеческой ценностью?

Ну, Селюнин - газетчик и большой оригинал, А вот А.Н. Яковлев - академик и бывший начальник всей идеологии. Перед выборами 1996 г. он журит ин­теллигенцию: «Нам подавай идеологию, придумывай идеалы, как будто существуют еще какие-то идеалы, кроме свободы человека - духовной и экономиче­ской... Вообще нужно было бы давно узаконить не­прикосновенность и священность частной собствен­ности». Замечательно само утверждение, будто идеа­лов не существует, кроме двух видов свободы («если Бога нет, то все разрешено»). Насчет духовной сво­боды - тут А.Н. Яковлев дал маху. Это - не идеал, а свойство человека. Ее нельзя ни дать, ни отнять, она или есть у человека, или нет. Если кто-то говорит: «Ах, Брежнев лишил меня духовной свободы!», то это значит, что у этого свободолюбца просто органа та­кого нет, он его в детстве у себя вытравил, как добро­вольный скопец - чтобы жить удобнее было. И если кто поверит А.Н. Яковлеву, будто Ельцин даст интел­лигенции духовную свободу, то будет одурачен в очередной раз «архитектором».

Другое дело - экономическая свобода. Да, это - идеал. Чей же? Крайние идеалисты тут - грабители-мокрушники. Далее - предприниматели по кражам со взломом, щипачи, банкиры и так до мелких спекулян­тов. Идеал нормального человека за всю историю ци­вилизации был иной - ограничить экономическую свободу этих идеалистов, ввести ее в рамки права, об­щественного договора. На этом пути у человечества есть некоторые успехи, огорчающие А.Н. Яковлева: сократили свободу рабовладельцев, преодолели кре­постное право, создали профсоюзы, добились трудо­вого законодательства. Борцы за свою экономическую свободу при этом яростно сопротивлялись и пролили немало крови (хотя и им иногда доставалось). А.Н. Яковлев - их беззаветный соратник, но успехи у него могут быть очень краткосрочными.

Но главное - идея священности частной собст­венности. Остальное прикладывается само собой. Из­вестно, что частная собственность - это не зубная щетка, не дача и не «мерседес». Это - средства произ­водства. Тот, кто их не имеет, вынужден идти к тебе в работники и своим трудом производить для тебя до­ход. «Из людей добывают деньги, как из скота сало», - гласит пословица американских переселенцев, носи­телей самого чистого духа капитализма. Единствен­ный смысл частной собственности - извлечение до­хода из людей.

Где же и когда средство извлечения дохода приобретало статус святыни? Этот вопрос подни­мался во всех мировых религиях, и все они наложили запрет на поклонение этому идолу (золотому тельцу, Маммоне). Даже иудаизм на стадии утверждения За­кона Моисея. В период возникновения рыночной эко­номики лишь среди кальвинистов были радикальные секты, которые ставили вопрос о том, что частная собственность священна. Но их преследовали даже в Англии. Когда же этот вопрос снова встал в США, куда отплыли эти святоши, то даже отцы-основатели США, многие сами из квакеров, не пошли на такое создание идола, а утвердили: частная собственность - предмет общественного договора. Она не священна, а рациональна. О ней надо договариваться и ограничи­вать человеческим законом.

И вот, в России, среди культур, выросших из православия, ислама, иудаизма и марксизма, вдруг, как из пещеры, появляется академик по отделению экономики и заклинает: священна! священна! А за ним целая рать идеологов помельче. Что же это тво­рится, господа? Нельзя же так нахально переть против законов Моисея и диалектического материализма.

Но это - гротеск, хотя он и был очень популя­рен в толпе. Посмотрим, что пишет видный философ-правовед (В.С. Нерсесянц): «Одним из существенных прав и свобод человека является индивидуальная соб­ственность, без чего все остальные права человека и право в целом лишаются не только своей полноты, но и вообще реального фундамента и необходимой га­рантии». Все остальные права лишаются...

Он вроде бы не обманывает читателя, по­скольку всегда может уточнить, что говорил о праве в том смысле, который придается этому слову в совре­менном гражданском обществе Запада. Но читатель с «незападным» мышлением, поверивший философу, будет обманут. Развивая теорию гражданского обще­ства, философы Запада создали «для себя» особый язык, который просто игнорирует существование «не­западных» обществ. Потому-то мы должны с такой осторожностью пользоваться «их» языком - слова знакомые, а смысл у них совсем иной, нежели мы предполагаем [216]. Подмена понятий в науке при­равнивается к подлогу.

Появление частной собственности (В.С. Нерсе­сянц стыдливо заменяет слово «частная» на «индиви­дуальная») вовсе не создает права и свободы, а лишь изменяет структуру прав и свобод. Например, она лишает человека права на пищу, которое до этого от­носилось к категории естественных, неотчуждаемых прав. Это ясно сказал заведующий первой в истории кафедрой политэкономии Мальтус: «Человек, при­шедший в занятый уже мир, если общество не в со­стоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни ма­лейшего права требовать какого бы то ни было про­питания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться, и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор». Итак, при частной собственности - ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания. При общинно-родовом строе (и много позже - при совет­ском строе), когда средства производства находились в коллективной собственности, каждый член общины, если он от нее не отлучен, имел гарантированное право на пищу.

С точки зрения гражданского общества, такие общества были неправовыми, т.к. не допускали част­ной собственности. Выходит, миф о связи собствен­ности с правом основан на порочном круге: собствен­ность - источник права; для существования частной собственности необходимо правовое государство. Значит, миф выводится не из реальности, а из идеоло­гического постулата. Обман в том, что философы, которые этот миф культивируют, не называют от­крыто этого постулата.

Эксплуатируя порочный круг, заложенный в миф о собственности, эти философы иногда поневоле доходят до абсурда. Тот же В.С.Нерсесянц пишет: «Создаваться и утверждаться социалистическая соб­ственность может лишь внеэкономическими и вне­правовыми средствами - экспроприацией, национали­зацией, конфискацией, общеобязательным планом, принудительным режимом труда и т.д.». Речь явно идет о советском строе. Здесь для прикрытия - тот же обман, ибо всегда можно сказать, что народное хозяй­ство - не экономика, что СССР не был правовым го­сударством, а значит и все, что делалось в СССР, было внеэкономическим и внеправовым [217]. Для прикрытия же служит шокирующее тоталитарное ут­верждение: философ отрицает всякую возможность создать социалистическую собственность экономиче­скими и правовыми способами. Но кроме «обмана прикрытия» здесь большой обман по существу.

В.С. Нерсесянц искажает реальность, делая упор на национализацию 1917 г. Он прекрасно знает, что 9/10 социалистической собственности в СССР было создано хозяйственной деятельностью в после­революционный период. На каком основании считает философ внеправовыми и внеэкономическими явле­ниями, например, строительство ВАЗа, Братской ГЭС или московского метро? Самые благожелательные попытки додумать аргументы за В.С.Нерсесянца к успеху не приводят.

Своей хулой на социалистическую (и вообще коллективную) собственность философ по контрасту доказывает мысль о том, что уж частная-то собствен­ность создавалась исключительно в рамках права и без внеэкономического принуждения. Но ведь эта мысль, откровенно говоря, просто нелепа. Не будем уж поминать Маркса («на каждом долларе следы крови») или 9 млн. африканцев-рабов, доставленных в Америку живыми (по оценкам историков, живыми до Америки доплывало лишь около 10% погруженных в трюмы африканцев). По данным авторитетного исто­рика Ф.Броделя, треть всех инвестиций Англии в пе­риод промышленной революции покрывалась средст­вами, награбленными в одной только Индии.

Но даже если вернуться из Англии XVIII века в Россию наших дней: как может разумный и честный человек назвать «экономическим и правовым средст­вом» приватизацию по Чубайсу? По какому праву и через какие экономические трансакции (т.е. с возме­щением реальной стоимости) получил скромный ас­пирант Каха Бендукидзе «Уралмаш», а теперь и «Красное Сормово» - не заводы, а целые конгломе­раты заводов?

Ведь своими манипуляциями с понятием соб­ственности В.С. Нерсесянц в статье 1990 г. готовил читателя именно к этой приватизации - утверждая, что уж она-то даст гарантии прав и свобод каждому человеку: «Необходимо освободить социалистиче­скую собственность от абстрактно-всеобщей, «ничей­ной», государственной формы... и трансформировать ее в индивидуализированную собственность всех чле­нов общества». Всех членов общества!

Репрессии. Это - одно из понятий, которые ис­ключительно сильно действуют на сознание. Поэтому с ним особенно интенсивно манипулировали. Мы не будем вдаваться в эту большую и трагическую тему, нельзя о ней говорить походя. Тронем только про­блему манипуляции понятием. Одна из операций со­стояла в размывании этого понятия. Идеологи сти­рали разницу между тем, кого поставили к стенке, и тем, кому не дали большой премии. Так СССР был представлен как жестокое тоталитарное государство, где чуть ли не главным фоном жизни были «репрес­сии». Непрерывное повторение этого тезиса привело к такому отуплению публики, что под понятие репрес­сированных стали подверстывать все более широкие категории обиженных. А дальше включается ассоциа­тивное мышление - раз репрессированный, значит, погиб в ГУЛАГе [218].

Кстати, само понятие ГУЛАГ - один из объек­тов самой беспардонной манипуляции. Очень часто говорят «жертва ГУЛАГа», не уточняя, о чем идет речь и давая понять, что человек страдал в лагере. Это далеко не всегда так, ибо в ГУЛАГ были объединены совершенно разные учреждения - лагеря, исправи­тельно-трудовые колонии и спецпоселения. Манипу­ляторы смешали эти вещи сознательно, а дальше по­шло самовнушение (вторичная манипуляция). Вот, уважаемый и достойный человек, выдающийся уче­ный Б.В. Раушенбах, русский немец. Он был в лагере, и недавно (перед Новым 2000 годом) журналист его спрашивает, как он нашел в себе силы, чтобы про­стить советскую власть. Он отвечает: «А чего про­щать-то? Я никогда не чувствовал себя обиженным, считал, что посадили меня совершенно правильно. Это был все-таки не 37-й год, причины которого со­вершенно иные. Шла война с Германией. Я был нем­цем... Среди немцев если и были предатели, то пол­процента или даже меньше. Но попрорбуй их выявить в условиях войны. Проще отправить всех в лагерь... Другое дело, что после войны надо было людей вы­пустить. А они этого не сделали».

Б.В. Раушенбах ошибается, немцев не отпра­вили в лагерь как немцев. Была другая причина, по которой его лично заключили в лагерь (видимо, не­справедливо). Немцев отправили на спецпоселение, в основном в Казахстан, но и во многие другие места. Спецпоселение - совсем иное дело, оттуда только нельзя свободно уезжать, а жизнь мало чем отлича­ется от жизни окружающих. Я с сестрой попал в эва­куацию в Казахстан, в Кустанайскую область, и мы жили в одной избе с семьей немцев, высланных из Поволжья. Родители мальчика-немца работали учите­лями в школе, вместе с моей матерью. У немцев даже не расформировали партийные и комсомольские ор­ганизации - это что-нибудь да значит.

Очень много во время перестройки было напи­сано об Особом совещании НКВД (ОСО). Мемуарная литература о репрессиях представляет ОСО как орган, который вынес чуть ли не основную массу пригово­ров. Но это потому, что мемуары отражают судьбу узкого круга элитарной номенклатуры, которой и за­нималось ОСО. За время существования ОСО с 1934 по 1953 г. им были приговорены к смертной казны 10 101 человек. К тому же ОСО представляют как дьявольское изобретение большевиков. На самом деле учреждено оно было в России в 1881 г., и при его вос­создании в 1934 г. было использовано старое Уложе­ние 1881 г.

Это, конечно, всего лишь неточности. Но много в последнее время было манипуляций с поня­тием репрессии совсем уж гротескных. И читатель просто не замечает нелепости претензий.

Вот, в академическом журнале - биография ис­торика Древней Греции С.Я. Лурье. Он - невинный страдалец, его «в 1948-1949 гг. осудили». Судебное заседание длилось два года? Кто осудил - Берия, Вы­шинский? Особое совещание? Осудил, оказывается, его книгу Ученый совет Института истории АН СССР. Посчитал, что так себе вышла книга. «В 1949 г. Лурье был отстранен от работы и в Академии наук, и в уни­верситете». Как отстранен, куда делся - на паперть? Оказывается, работал преподавателем вуза, в 1952 г. вышел на пенсию (62 года), но с 1953 до 1964 г. (до самой смерти) был профессором университета. Это - объективные факты, приведенные в той же статье. А что за ними?

За ними тот факт, который в «тоталитарном го­сударстве» никто не стал ворошить. Он состоит в том, что С.Я. Лурье был убежденным антисоветчиком и в 1947 г. написал трактат «Об общих принципиальных основах советского строя», выдержки которого при­водятся тут же в биографии. В них, в частности, гово­рится: «С точки зрения марксистской методологии истории, советский строй является рабовладельче­ским... Личность вождя здесь не имеет никакого ре­шительно значения. Общество, в котором значитель­ная часть государственного дохода идет на непроиз­водительные, скажем, военные расходы, и в котором приходится кормить на народный счет шайки тунеяд­цев и разбойников - профессиональных военных, хо­дом вещей не может не превратиться из коммунисти­ческой в государственно-крепостническую общину».

Представьте: всего год с небольшим как кон­чилась война, в которой погибли почти все кадровые военные СССР - и вот, невоевавший профессор назы­вает их «шайкой тунеядцев и разбойников» (в другом месте - «замкнутым и реакционным военным сосло­вием, прекрасно обеспеченным и не занимающимся никаким производительным трудом»). И человека с такими взглядами переводят из института идеологи­ческого профиля профессором на кафедру классиче­ской филологии. О, проклятые милитаристы, жесто­кий тоталитарный режим!

Поток подобных рассказов разрушал в созна­нии сами понятия «репрессии» и «трагедия», так что потом уже невозможно было уяснить смысл утвер­ждений о «ста миллионов репрессированных». Раз­мыв понятия, было легко фабриковать мифы на тему репрессий. Но разрушались не только понятия, но и необходимая для здравых суждений способность «взвешивать» явления. Если человек не может разли­чить житейскую неурядицу и трагедию, его легче подвигнуть на слом всего жизнеустройства. Вот при­мер, аналогичный печальной истории С.Я.Лурье,

Весной 1996 г. я читал лекции в Саpагосе, не­большом гоpоде в Испании. Ко мне подошли знако­мые математики: к ним на кафедpу пpислали в кон­веpте статью из «Укpаинского математического жуp­нала», на английском языке, под названием «Маpк Гpигоpьевич Кpейн». Судя по всему, копии pазосланы по университетам всего миpа. Суть в том, что М.Г. Кpейн, «один из величайших математиков своего века, пpожил тpагическую жизнь» (умеp в 1989 г.). Меня и спpашивают, кто такой Кpейн и зачем же в СССР так мучали гениев.

Читаю: «Почему же его жизнь была тpагичес­кой? Потому, что вся она пpошла на Укpаине, в Укpа­инской Советской Социалистической Республике – бедной пpовинции тоталитаpной импеpии. Ужасный обpаз жизни на Укpаине и внутpенняя честность и культуpа Маpка Кpейна находились в постоянном конфликте. Пpавда, пеpед войной, когда не было ан­тисемитизма, установленного КПСС в конце 40-х го­дов, Маpка Кpейна избpали членом-коppеспондентом АН УССР». Дальше поясняется, для нечутких, какие дьявольские мучения пpидумал тоталитарный режим: в академики не пpоизвел, а только в члены-коррес­понденты и Ленинских пpемий не давал, а только Госудаpственную.

Конечно, к таким рассказам, ввиду их обилия, все как-то привыкли. Но именно поэтому их воздей­ствие на «оснащение ума» интеллигентной публики было весьма значительным.