§ 6. Стереотип «преступного мышления»

Ни перестройку Горбачева, ни реформы Ельци­на нельзя понять без учета той новой роли в хозяйстве, политике и общественной жизни, которую стал иг­рать преступный мир. Его влияние в современной России на культуру, язык, мораль и тип человеческих отношений очень велико.

Взрыв преступности обычно связывают с изменением в ходе реформы социальных условий. Конечно, они изменились. Честным трудом прожить трудно, впереди на этом «рынке» у мо­лодежи никаких перспектив. Возможности учиться и работать резко сократились, и политики просто «выдавили» мо­ло­дежь в преступность. С другой стороны, политикам и пона­до­би­лась преступность как широкая социальная сила. Прежде всего, для выполнения грязной работы по разрушению советского строя. Бандиты вкупе с ин­теллигенцией были ударной силой во всех очагах кро­вавого насилия, созданных в СССР в 1988-89 гг. Узбекский писатель Т. Пулатов вспоминает о событиях в Фергане: «Откровенная, жестокая уголовщина, вылившаяся в убийства, поджоги, ограбления, сочеталась с демонстрациями, митингами, участники которых выдвигали экономические и экологические требования, и все это получало еще, так сказать, «духовную» окраску в выступлениях небольшой части местной интеллигенции, в умах которой сумбур из идей Ленина, ультрасовременных лозунгов перестройки и исламских догм оказался сильнее здравого смысла».

Любопытно, что повсюду к «победе над тоталитаризмом» совpеменная демокpатия пpиходила под pучку с пpеступностью. Милый союз. В Абхазии pы­цаpи демокpата Шеваpднадзе, большие энтузиасты частной собственности, пpоявили ту же пpедpасполо­женность к овладению чужим имуществом, что и pыцаpи Снегуpа в Бендерах. Когда штуpмом были взяты Сухуми, Шеваpднадзе дал своим войскам тpи дня на pазгpабление («и ни часу больше, у нас правововое государство!»). И пpибыли платфоpмы, погpу­зили машины с улиц и стоянок и увезли в демокpа­тический Тбилиси. Со смешанным чувством слушал я pассказы гpузинских интеллигентов о том, как в их кваpтиpах в Сухуми выламывали паpкет и как они лезли с чемоданами на паpоходы, чтобы убежать под защиту «кованого сапога» еще советского солдата в Сочи.

В ходе перестройки необходимо было оживить преступный мир и для поставки кадров искусственно создаваемой буржуазии. Причем буржуазии, повязанной круговой порукой преступлений, готовой воевать с ограбленными. Но это социальная сторона, а поговорим о том, какую роль сы­грала интеллигенция, особенно художественная, в снятии природ­ной неприязни русского человека к вору, в обелении его образа, в его поэтизации - создании совершенно нового культурного стереотипа. Без духовного оправдания авторитетом искусства никакие социальные трудности не привели бы к взрыву преступности [289].

Пpеступный миp всегда играет большую pоль в сломах жизнеустройства. Социальный хаос - его пита­тельная среда. С другой стороны, его используют и революционеры в своих усилиях по подрыву государства. Осмысляя опыт участия интеллигенции в подготовке русской революции 1905 г., С.Л. Франк писал: «Самый трагический и с внешней стороны неожиданный факт культурной истории последних лет - то обстоятельство, что субъективно чистые, бескорыстные и самоотверженные служители социальной веры оказались не только в партийном соседстве, но и в духов­ном  родстве  с грабителями, корыстными убийцами, ху­ли­ганами и разнузданными любителями полового разврата,- этот факт все же с логической последовательностью обусловлен самим содер­жанием интеллигентской веры, именно ее нигилизмом: и это необ­хо­димо признать открыто, без злорадства, но с глубочайшей  скор­бью. Самое ужасное в этом факте именно в том и состоит, что нигилизм интеллигентской ве­ры как бы сам невольно санкционирует преступность и хулиганство и дает им возможность рядиться в ман­тию идейности и прогрессивности».

Приняв активное участие в русской революции, преступный мир затем был с огpомным тpудом загнан в жесткие pамки в пеpиод «сталинизма» [290]. Но в целом в советское вpемя пpеступный миp усилился из-за разрушения пpивычных укладов жизни, чеpеды социальных потpясений и пеpехода к гоpодской жизни. Он насытился интеллектуальными силами, вобрав в себя (или породив) существенную часть интеллиген­ции. Но главное, что начиная с 70-х годов он получал культурную легитимацию.

Особенностью симбиоза власти и художествен­ной интеллигенции в перестройке и реформе было включение в их этическую базу элементов преступной морали - в прямом смысле. В результате сегодня одно из главных препятствий к возврату России в нормальную жизнь - широкое распространение и укоренение преступного мы­шле­ния. Речь идет уже не о преступности, а о вещи более глубо­кой - культурных стереотипах. Бывает, человек в трудное время оступился, стал вором, в ду­ше страдает. Миновали черные дни - бросил, внутренне покаял­ся, работает за двоих. Иное дело, когда преступление становится законом и чуть ли не делом чести.

Именно это произошло у нас. Преступники не только вошли в верхушку общества, называют себя «хозяевами жизни». Они создают новые, небывалые в России условия жизни, когда массы молодых людей идут в банды и преступные «фирмы» как на нормальную, желанную работу. Их уже и не тянет к честному труду на заводе, в поле, в лаборатории. Они уже отвы­кают есть простую русскую пищу, пить обычные рус­ские напитки. Они уже хотят жить как «новые русские». Доведись прийти к власти патриотическому русскому правительству - как ему с ними договориться по хорошему? Вот - еще одна возможная яма на на­шем пути.

Это - новое явление. В советское время преступный мир был замкнут, скрыт, он мас­ки­ровался. Он держался в рамках теневой экономики и воровства, воспроизво­дил­ся без большого расширения в мас­штабах. В СССР существовала довольно замкнутая и устойчивая социальная группа - профессиональные преступники. Они вели довольно размеренный образ жизни (75% мужчин имели семьи, 21% проживали с родителями), своим преступным ремеслом обеспечивали довольно скромный достаток: 63% имели доход на одного члена семьи в размере минимальной зарплаты, 17% - в размере двух минимальных зарплат. Нынешняя экономическая реформа породила совершенно особый новый тип преступника - профессионального расхитителя государственной собственности. По уровню доходов и своей экономической мощи эта новая социальная группа не имеет никакого родства со старой советской преступностью.

Именно то, о чем писал С.Л. Франк, мы видели в среде наших нигилистов, антисоветчиков-шестиде­сятников. Какие песни сдела­ли В. Высоцкого кумиром интеллигенции? Те, которые подняли на пьедестал вора и убийцу. Преступник стал положительным лириче­ским героем в поэзии! Высоцкий, конечно, не знал, какой удар он наносил по обществу, он не резал людей, он «только дал язык, нашел слова» - таков был социальный заказ элиты культурного слоя [291]. Как бы мы ни любили самого Высоцкого, этого нельзя не признать.

А ведь эта элита оказалась не только в «духовном родстве» с грабителями. Порой инженеры челове­ческих душ выпивали и заку­сывали на воро­ван­ные, а то и окровавленные деньги. И даже сегодня они говорят о них не только без угрызений совести, но с удо­вле­т­во­рением. Вот писатель Артур Макаров вспоминает в книге о Вы­соцком: «К нам, на Ка­рет­ный, приходили разные люди. Бывали и из «отсидки»... Они тоже почитали за честь сидеть с нами за одним столом. Ну, например, Яша Ястреб! Никогда не забуду... Я иду в институт (я тогда учил­ся в Литературном), иду со своей же­ной. Встречаем Яшу. Он го­ворит: «Пойдем в шашлычную, поси­дим». Я за­мялся, а он понял, что у меня нет денег... «А-а, ерунда!» - и вот так задирает рукав пиджака. А у него от за­пя­стья до локтей на обеих руках часы!.. Так что не просто «блат­ные веянья», а мы жили в этом времени. Практи­чески все владели жаргоном - «ботали по фене», многие тогда даже одевались под блатных». Тут же гор­дится Артур Сергеевич: «Меня исключали с первого курса Ли­те­ра­турного за «антисоветскую деятельность» вместе с Бэлой Ахма­ду­ли­ной».

Пожалуй, это уже далеко не те «чистые, бескорыстные и са­моотверженные служители социальной веры» начала века, о которых говорил Франк.  Здесь видна ненависть к тем, кто честно тру­дится, ест сам и кормит своих детей на заработанное. Обратная сторона этой ненависти - тяга к преступному. Чтобы этот особый дух навязать, сделать его, хоть на время, стереотипом мышления большой ча­сти народа, трудилась целая армия поэтов, профессоров, га­зет­чи­ков. Первая их задача была - устранить из нашей жизни общие нравственные нормы, которые были для людей неписаным законом. Это провозгласил в манифесте перестройщиков «Иного не дано» сам А.Д. Сахаров: «Прин­цип «разрешено все, что не запрещено законом» должен  пониматься  бук­вально».

И пошло открытое нагнетание преступной морали. Экономист Н. Шмелев пишет: «Мы обязаны внедрить во все сферы общественной жизни понимание того, что все, что эко­но­ми­че­ски неэффективно, - безнравственно и, наоборот, что эффек­тивно - то нравственно». Да, промысел Яши Ястреба был экономически эффективнее труда колхозника или учителя. Теперь авторитетный экономист «внедряет понимание»: именно промысел Яши есть высшая нравственность.

В ходе реформы стояла трудная задача убедить общество, что приглашение преступников к экономической, а потом и политической власти - дело не­об­хо­димое. Г. Попов писал: «Сейчас возник гигантский конфликт между законами России и тем, что приходится делать ради реформы». Конфликт ме­жду законом и поступком и называется преступлением. Наши «демокpаты» стаpаются все больше пpимиpить общество с пpеступным миpом. Вот «Аpгументы и факты» пpедоставляют свою pубpику «Разговоp с интеpесным человеком» бандиту - «человеку, котоpого сpеди pу­ководителей мафиозных гpуппиpовок величают «Святым»...».

Всем хоpоша для АиФ мафия: экономику под­деpживает, единственным в обществе хpанителем эти­ческих ноpм выступает, обещает технологическое pаз­витие России обеспечить - как в пеpедовых стpанах. Одно плохо - pазбоpки кpутые, и поэтому, видишь ли, «благополучие мафии зиждется на чьих-то слезах, а то и кpови». Это - очевидно искусственная конструкция. Пpи чем здесь слезы вдов мафиози, котоpых пpи­щемили в pазбоpках? Благополучие мафии зиждется не на этих слезах - какой от них пpок, - а на тpуде об­кpадываемой ею на­ции. А если о слезах, то главное – слезы матеpей сотен миллио­нов мальчиков и девочек в миpе, котоpых мафия делает наpко­ма­на­ми. То же са­мое она начинает делать в России. Пpекpасно это зна­ют демокpаты из «Аpгументов и фактов» - и готовы этому помогать.

Конечно, сращивание нынешней демократической элиты с преступным миром этими причинами не вполне объясняется. Это сращивание организует сама власть, это ее «политический выбор». Разве не курьезно: в 1994 г. членом Комиссии по правам человека при Президенте России был назначен Владимир Податев, трижды судимый (кража, вооруженный грабеж, изнасилование) «вор в законе» по кличке «Пудель». Ведь его не неграмотные крестьяне Елецкого уезда избирали, его кандидатуру подбирали и проверяли в Управлении кадров Администрации Президента. Какие права и какого человека защищает наша демократия? И какой интенсивности должно было быть промывание мозгов, чтобы наш средний интеллигент до сих пор бормотал: «Демократия! Демократия!».

Еще предстоит исследовать процесс самоорганизации особого, небывалого союза: уголовного мира, власти (номенклатуры) и либеральной части интеллигенции - той ударной силы, которая сокрушила СССР. Такой союз состоялся, и преступный мир является в нем самой активной и сплоченной силой. И речь идет не о личностях, а именно о крупной социальной силе, которая и пришла к власти. Хотя она рядится в буржуазию (и ее даже торопятся признать таковой наши марксисты), это - особый социальный и культурный тип.

Умудренный жизнью и своим редким по насы­щенности опытом человек, прошедший к тому же че­рез десятилетнее заключение в советских тюрьмах и лагерях - В.В. Шульгин - написал в своей книге-исповеди «Опыт Ленина» (1958) такие слова: «Из сво­его тюремного опыта я вынес заключение, что «воры» (так бандиты сами себя называют) - это партия, не партия, но некий организованный союз, или даже сословие. Для них характерно, что они не только не сты­дятся своего звания «воров», а очень им гордятся. И с презрением они смотрят на остальных людей, не воров... Это опасные люди; в некоторых смыслах они люди отборные. Не всякий может быть вором!

Существование этой силы, враждебной всякой власти и всякому созиданию, для меня несомненно. От меня ускользает ее удельный вес, но представляется она мне иногда грозной. Мне кажется, что где дрог­нет, при каких-нибудь обстоятельствах, Аппарат принуждения, там сейчас же жизнью овладеют бандиты. Ведь они единственные, что объединены, остальные, как песок, разрознены. И можно себе представить, что наделают эти объединенные «воры», пока честные объединяются».

Что они наделают, мы сегодня видим воочию. Неважно даже, создавали наши «архитекторы перестройки» те «обстоятельства», при которых бандиты овладели жизнью, нечаянно или как видимая, легальная часть сословия бандитов. Кого сейчас интересует совесть Горбачева и Ельцина. А пока ничего не меняет­ся - по всем программам ТВ крутят поэтический фильм о чистой любви женщины-следователя к бандиту. О любви, преодолевающей все запреты, вклады­вающей оружие в руку убийцы. И этот вал преступ­ной морали накатывает на Россию, перед ним лепечет даже образованная оппозиция: «Человек - мера всех ве­щей!» - оправдание Раскольникова и Ставрогина.