Глава 6

Заговор натурализма

От ментализма к бихевиоризму

В апреле 1913г. философ Уорнер Файт дал рецензию (анонимную, как было при­нято в The Nation) на три книги, посвященные «науке о человеке». Одна из них была по генетике, а две другие — по психологии: «Психология и промышленная эффек­тивность» Хьюго Мюнстерберга и «Наука о поведении человека» Мориса Пармел-ли. Файт отметил, что психология в 1913 г. мало занималась вопросами сознания; Мюнстерберг открыто заявлял, что психологический «путь ординарной жизни, при котором мы пытаемся понять нашего соседа, погружаясь в его психические функ­ции... не является психологическим анализом». Файт пришел к следующему за­ключению:

Совершенно верно. Настоящий психологический анализ игнорирует весь личный опыт функциональных состояний психики. В этом случае наука психология пред­ставляет собой конечный результат того, что мы могли бы назвать заговором натура­лизма, где каждый исследователь связан странной клятвой получать все свои знания, • наблюдая за действиями коллег — «подобно натуралистическим исследованиям хи­мических элементов или звезд» [X. Мюнстерберг], и никогда, ни при каких обстоя­тельствах не задумываться над собственным опытом. Даже «психические состояния» или «объекты сознания» психолога — всего лишь гипотетические сущности, почерп­нутые ниоткуда... Что же можно ожидать от науки о человеке, игнорирующей то, что является отличительной чертой людей? (Fite, 1913, р. 370).

В это время психология претерпевала значительные изменения. В. Вундт и У. Джеймс создали науку о психической жизни, исследование сознания; Фрейд использовал интроспекцию и умозаключения для того, чтобы проникнуть в разум своих пациентов, как сознательный, так и бессознательный. Но в 1913г. Файт об­наружил, что цель психологии не сознание, а поведение. Переход от ментализма, который определял психологию как научное исследование сознания, к бихевио­ризму, определяющему ее как научное исследование поведения, стал неизбежным результатом воздействия множества исторических сил.

Психология и общество

Историю современной психологии разумно отсчитывать с 1892 г., поскольку имен­но тогда была основана Американская психологическая ассоциация (АРА). Отны­не наше внимание будет сосредоточено на американской психологии, поскольку именно в США психология стала профессией; немецкий эквивалент АРА возниктолько в 1904 г. (см. главу 4). Так или иначе, но современная психология — в ос­новном американская психология. Американские движения и теории приняты повсеместно — в 1980 г., например, немецкий учебник по социальной психологии был наполнен ссылками на американские работы и даже не упоминал о В. Вундте и его психологии народов.

От островных общин к повсеместным общинам

Сегодня общество настолько профессионализировано — даже чиновники во мно­гих штатах должны иметь лицензии, — что очень легко упустить важность обра­зования АРА для истории психологии. До формирования АРА психологией зани­мались философы, врачи и физиологи. Основоположники научной психологин вынужденно начинали свою карьеру в иных областях, как правило, философии или медицине. Но создание профессии, имеющей признание, принесло самоосо­знание сферы деятельности и необходимость решать и даже контролировать, кто может называть себя носителем этой профессии. Учредить организацию, подоб­ную АРА, означало установить критерии, позволяющие человеку называть себя психологом, и запретить остальным употребление этого звания. Если деятель­ность включает оказание профессиональных услуг, то необходимо установить единые правила, ввести лицензирование и не допускать занятий этой деятельно­стью без лицензии.

Основание АРА произошло в очень важный для Америки период, когда профес­сионализация академических и практических дисциплин играла существенную роль. До Гражданской войны американцы скептически относились к тому, что об­разование дает особый статус или власть (S. J. Diner, 1998). Во времена президен­та Эндрю Джексона, например, законодатели штатов отменили обязательное ли­цензирование врачей. Но на протяжении 1890-х гг. быстро росло количество про­фессий, связанных с обучением, и специалисты старались Повысить свой статус и власть, создавая профессиональные организации, которые подтверждали бы опыт их обладателей и могли бы оказывать давление на правительство, дабы вынудить его признать особую власть специалистов. «Ведущие адвокаты, инженеры, учите­ля, социальные работники и представители других профессий говорили одно и то же: знания должны приносить независимость, общественное положение и эконо­мическую безопасность тем, кто ими обладает, и только они сами могут решать, кто может называться представителем данной профессии, а кто нет» (S. J. Diner, 1998. р. 176). Новый средний класс желал добиться процветания за счет приобретения профессиональных навыков, что привело к резкому увеличению количества сту­дентов в колледжах: с 238 тыс. человек в 1900 г. до 598 тыс. в 1920.

Период с 1890 г. и до Первой мировой войны считается решающим в истории США. По словам Роберта Виба, Америка в 1880-х гг. представляла собой нацию «островных общин», рассеянных в безграничном океане сельскохозяйственных угодий. В этих маленьких, изолированных общинах люди жили, опутанные сетью семейных отношений и знакомства с соседями; внешний мир психологически был очень далек и редко вторгался в жизнь. К 1920 г. Соединенные Штаты преврати­лись в национальное государство, объединенное технологией и поисками общей культуры.

Часть изменений была связана с урбанизацией. В 1880 г. 25 % населения жило з городах; в 1900 г. — уже 40 %. Города были уже не сообществами «островитян», но сообществами людей, в основном незнакомых друг с другом. Иммиграция с ферм и из других стран приводила сотни людей в такие огромные мегаполисы, как Нью-Йорк и Чикаго. Превращение из фермера или деревенского обитателя в го­рожанина вызывало психологические изменения и требовало новых психологичес­ких навыков.

Превращение «общин островитян» в общенациональное государство оказало, утверждает Дэниел Бурстин (Daniel Boorstin, 1974), глубокое воздействие на по­вседневную жизнь, расширило горизонты личности, сузило спектр непосредствен­ного опыта и вызвало постоянный поток изменений, с которыми люди должны были справляться. Железные дороги могли перевозить сельских иммигрантов в большие города. Они также могли доставлять фермерам и деревенским жителям городскую продукцию: замороженное мясо и овощи, консервированные продукты и различные чудеса из торговых каталогов Уорда или Сирса-Робака. Ранее боль­шая часть мужчин и женщин вела свою жизнь в пределах маленького радиуса в несколько часов ходьбы. Сейчас поезд мгновенно доставлял их на немыслимое расстояние. Все это освобождало людей, а также способствовало гомогенизации опыта. Сегодня мы все можем смотреть одни и те же телепрограммы и новости, покупать еду и одежду одинаковых марок и путешествовать с одного конца стра­ны на другой, останавливаясь в одних и тех же мотелях и съедая одинаковые гам­бургеры.

Эта трансформация человеческого опыта серьезно повлияла на психологию. В дальнейшем мы увидим, что профессиональные психологи более не занимались рассуждениями о разуме, а определяли свою работу и роль в обществе, учитывая новые декорации.

Девяностые годы XIX в., отмечающие начало современной эпохи, были особен­но беспокойными, и американцы часто испытывали чувство потери контроля над собственной жизнью (S. J. Diner, 1998). Паника 1893 г. положила начало четырех­летней депрессии в основных отраслях и повлекла за собой не только безработицу, но и мятежи. В 1894-1895 гг. произошли 1394 забастовки и марш армии безра­ботных на Вашингтон, породивший слухи о возможности революции и жестоко разгромленный полицией. Выборы 1896 г. знаменовали собой водораздел в аме­риканской истории, когда сельскохозяйственное прошлое отступило, открыв путь урбанистическому, индустриальному будущему. Один из кандидатов, Уиль­ям Джеймс Брайан, представлял голос популизма; для признанных лидеров он был революционером крайне левого толка. Его оппонентом стал Уильям Мак-Кинли, скучный убежденный республиканец. Брайан выражал интересы сельских общин и обитателей маленьких городков, приверженных религиозной морали. Мак-Кинли представлял ближайшее будущее: урбанистическое, прагматичное, он был голосом большого бизнеса и большого труда. Мак-Кинли победил с небольшим отрывом, и революции удалось избежать; реформы, эффективность и прогресс стали лозунгом дня. Психология добровольно вызвалась служить трем этим целям, вследствие чего превратилась из экспериментального направления философии в прикладную дисциплину. Старая психология против новой

И для психологии 1890-е гг. были бурными (Е. G. Boring, 1929). Прежде всего, имело место острое соперничество старой религиозной психологии, уходящей корнями в шотландскую философию здравого смысла, и новой научной психо­логии, основанной на эксперименте и психических измерениях. Разгром старой психологии стал отражением победы Мак-Кинли над Брайаном, замены сельско­хозяйственной, вдохновляемой религией философии, натуралистической, прагма­тичной наукой.

Джордж Трамбел Лэдд своими работами подготовил приход новой психологии, но не одобрил ее. Он отвергал физиологическую, естественно-научную концепцию психологии, которую находил у Джеймса, и защищал спиритуалистический дуа­лизм (G. Т. Ladd, 1892). В своей президентской речи на заседании АРА он назвал замену обычной интроспекции экспериментами и объективными измерениями «абсурдом», считая, что наука не обладает компетенцией иметь дело с такими важ­ными частями психологии человека, как, прежде всего, религиозные чувства лю­дей. Другие приверженцы старой психологии, например Ларкин Дантон, защища­ли ее как «науку о душе», «эманацию Божественного».

Подобно Брайану, Лэдд, Дантон и старая психология представляли уходящий мир сельскохозяйственной, деревенской Америки, основанный на традиционных религиозных истинах. Шотландская психология здравого смысла была создана для защиты религии и продолжала выполнять свою миссию, поскольку фундамента­листы льнули к ней, сопротивляясь приливу модернизма. Старая психология об­ладала душой и прививала старинные моральные ценности американской культу­ры, которые отметал прогресс.

Девяностые годы XIX в. были полны новшеств: возникли новое образование, новая этика, новая психология. Прошлое американской психологии принадлежа­ло священникам, будущее — ученым. Наиболее влиятельной фигурой этого пери­ода был Джеймс Мак-Кин Кеттелл, четвертый президент АРА. Он (J. M. Cattell, 1896) описывал новую психологию как быстро развивающуюся количественную науку. Более того — и это станет основной частью профессиональной психологии в течение последующих лет — он призывал экспериментальную психологию к «широкому практическому внедрению» в образование, медицину, искусство, по­литэкономию и, наконец, во все сферы жизни. Новая психология шла в ногу со временем, была готова ответить на вызов урбанизации, индустриализации и дру­гих стремительных изменений.

Прогрессивизм и психология. Реформы, эффективность и прогресс были дви­жущими ценностями основного общественного и политического движения, после­довавшего за кризисом 1896 г., — прогрессивизма. На протяжении XIX столетия реформы английского среднего класса пытались угодить и декадентской аристо­кратии, и непокорному рабочему классу, навязывая и тем и другим свои ценности умеренности, самоконтроля и упорного труда. Прогрессивизм выполнял в Амери­ке ту же функцию, конечно, с выраженным американским привкусом. Прогресси-вистами были специалисты из среднего класса, включая и психологов нового тол­ка, которые ставили своей целью обуздать хищную американскую аристократию, «баронов-грабителей», и беспорядочную массу городских иммигрантов. «Бароны-грабители» не только обворовывали американцев посредством бизнеса, но и пре­вращали свое богатство в средство контроля над политикой, проживая богатую, но пустую жизнь, великолепно описанную Ф. С. Фицджеральдом в романе «Великий Гэтсби». Прогрессивисты считали городские массы жертвами эксплуатации со сто­роны коррумпированной политической машины, торгующей голосами во благо и для обязательных услуг лишенным надежды иммигрантам, которые строили но­вую жизнь в чужой, но изобилующей возможностями стране.

Вместо того, что они называли эгоистическими интересами денежного класса и оппортунистическим эгоизмом политических боссов, сторонники прогрессивизма хотели поставить незаинтересованное, знающее, профессиональное правитель­ство — т. е. правительство, состоящее из них самих. Нет никаких сомнений, что (особенно в больших городах) условия жизни часто становились устрашающими, по мере того как волны иммигрантов расширяли американские города за пределы старых границ. Городская политическая машина была органическим приспособле­нием к городским бедам, выступая полезным посредником между сбитыми с тол­ку иммигрантами и их новым обществом. Но поскольку помощь машины оплачи­вали голосами, рациональные прогрессивисты из среднего класса, при содействии академиков, видели только коррупцию политиков, служащих самим себе, и их ма­нипуляции беспомощными жертвами. Прогрессивисты пытались заменить полити­ческую коррупцию принципами научного управления большими корпорациями. Рабочий класс сопротивлялся реформам прогрессивистов, поскольку они переда­вали политическое влияние из рук соседей в руки профессиональных чиновников из среднего класса, находящихся очень далеко от избирателей (S. J. Diner, 1998).

Философом прогрессивизма и пророком либерализма XX столетия стал Джон Дьюи, избранный президентом АРА в последний год XIX века. Подобно многим, Дьюи верил, что потрясения 1890-х гг. знаменуют собой рождение радикально нового, современного образа жизни. «Трудно поверить, что в истории произошла такая быстрая, такая всеохватывающая, такая законченная революция» (цит. по: D. Ross, 1991, р. 148). В своей президентской речи, озаглавленной «Психология и социальная практика» (1900/1978), Дьюи смог объединить интересы психоло­гии с требованиями современности. Как мы увидим в главе 11, первой сферой применения прикладной психологии стало образование (К. Danziger, 1990).

Реформа образования была одной из главных забот прогрессивизма, а Дьюи стал основоположником прогрессивного образования. По мнению Дьюи, система образования в существовавшем тогда виде была плохо приспособлена к нуждам урбанистской, индустриальной Америки. Г. Стэнли Холл начал реформу образо­вания, создав новое направление психологии — исследование детей и выдвинув идею о том, что все школы должны быть учреждениями, ориентированными на ребенка. Тем не менее Дьюи и прогрессивисты жаждали дальнейших реформ. Иммигранты волей-неволей несли с собой чужие обычаи и языки; и они, особенно их дети, нуждались в «американизации». Иммигранты с ферм нуждались также в научении привычкам, подходящим для работы в сфере промышленности, и новым навыкам, неизвестным на ферме. Кроме того, школы должны были стать новой общиной для детей. Американские островные общины исчезали, а иммигрантыоставляли свои домашние общины. Школа должна была стать общиной для детей и средством реформирования американской общины посредством воспитания но­вых взрослых. Школьное обучение стало обязательным, и строительство школ переживало настоящий бум (Т. Hine, 1999).

Дьюи говорил: «Школа особенно благоприятное место для того, чтобы иссле­довать, насколько психология применяется в жизни общества». Делая особый упор на психологии адаптации, он (J. Dewey, 1900) утверждал, что «разум — это фунда­ментальный инструмент приспособления», который необходимо улучшить посред­ством школьного опыта, и что, для того чтобы «психология стала работающей ги­потезой» (т. е. выдержала проверку практикой), она должна участвовать в образо­вании юных умов Америки. Занявшись системой образования, продолжал Дьюи, психологи неизбежно придут к вмешательству в жизнь общества. Кроме того, шко­лы должны прививать ценность социального роста, общинной солидарности, праг­матизма, необходимые в городской жизни. Со временем эти ценности должны стать всеобщими, а психологи — неотъемлемой частью механизма прогрессивных обще­ственных реформ.

Прогрессивизм был американской версией Просвещения: он осуждал традиции, стараясь заменить их научным руководством новых образованных специалистов, главным образом, ученых в области общественных наук. Дьюи признавал, что цен­ности «островных общин» сохранились благодаря обычаям, но считал, что, как только «связь ценностей с привычками и традициями разрывается», следует начи­нать «провозглашать ценности сознательно» и найти «некую замену обычаю, по­средством которого и реализуются ценности». Следовательно, психология, иссле­дование психических адаптации, играет особую роль в реконструкции общества:

Тот факт, что сознательная, отличающаяся от навязываемой обычаями, мораль и психология развиваются параллельно, как раз и служит признанием необходимости уравнивания сознательно поставленных целей и заинтересованности в средствах, от которых эти цели зависят... До тех пор, пока правит обычай, пока преобладает тради­ция, до тех пор, пока общественные ценности определяются инстинктом и привыч­кой, сознательный вопрос не встает... и, следовательно, не возникает потребности в психологии... Но как только ценности становятся осознанными... становится осо­знанным и весь аппарат, посредством которого проецируются и проявляются этиче­ские идеалы. Как только мораль становится осмысленной, неизбежно должна родить­ся психология (Dewey, 1900/1978, р. 77-78).

Дьюи утверждал, что психология — социальный аналог сознания. Согласно У. Джеймсу, на индивидуальном уровне сознание возникает, когда приспособле­ние к новым обстоятельствам становится крайне необходимым. Дьюи говорил, что американское общество столкнулось с крайней необходимостью перемен, и отве­том на нее должно было стать возникновение психологии. Только психология предлагает «альтернативу произвольному и классовому взгляду на общество, ари- -стократическому взгляду», который вообще отказывается воспринимать некото­рых индивидов как людей. Вслед за философами французского Просвещения Дьюи заявлял: «Мы больше не считаем существующие общественные формы окон­чательными. Применение психологии в деятельности общественных институтов — это всего лишь признание принципа благоразумия в общественной жизни». Отношения, существующие между людьми, являются результатом работы научных за­конов человеческого поведения, и как только психологи поймут эти законы, они окажутся в состоянии построить более совершенное общество, заменив беспоря­дочный рост рациональным планированием. Дьюи пришел к выводу, что «главная задача — развитие науки и применение ее достижений на практике». Отказываясь от капризной свободы аристократического общества, мы должны стремиться к на­учному обществу, предвосхищая «не что иное, как рост контроля в этической сфе­ре». В этом новом обществе психология «сделает затраты человеческих усилий здравыми, рациональными и аккуратными».

Итак, в своей программной речи Дьюи изложил основные принципы прогрес-сивизма, а затем углублял и развивал их на протяжении всей своей долгой карье­ры философа. Он дал прогрессивизму голос; как сказал один прогрессивист: «Мы все были последователями Дьюи еще до того, как прочли его труды». Дело в том, что прогрессивизм был отнюдь не только политикой настоящего и будущего: он отражал самые глубокие традиции Америки — недоверие к аристократам (наслед­ственным, денежным или выборным) и приверженность равенству.

Прогрессивизм и Дьюи поставили новые цели, которых следовало достичь об­ществу, и предложили средства, с помощью которых это можно было сделать. Как отметил А. Токвиль, американцы не доверяли интеллекту, который связывали с аристократией, и ситуация не изменилась спустя сто лет. Тем не менее прогрессй-висты призывали к правлению научно подготовленной управленческой элиты. В реформированном прогрессивистами городе политическую власть мэра заменял городской управляющий, получивший университетское образование, описание работы которого было позаимствовано из большого бизнеса. Прогрессивисты были одержимы идеей социального контроля, навязывания порядка неорганизованной массе американских граждан конца века.

Вечное наследие позитивизма — это правительственная иерархия. «Коррумпиро­ванные» политики городской машины видели своих избирателей отдельными людь­ми, которым следует помогать или чинить препятствия, в той мере, в какой они поддерживают эту машину. Напротив, бюрократия рациональна и безлична: это правление эксперта. В поисках справедливости она навязывает анонимность: люди превращаются в номера, бедняки становятся папками с делами, все это делается для осуществления научного управления и манипуляций во благо целого. Бюро­кратический социальный контроль покоился на открытиях ученых в области об­щественных наук, в том числе и психологов, элиты ученых-правителей, последо­вателей О. Конта, которые хранили свои секреты для самих себя, чтобы общество не распалось. Социолог Эдвард Росс писал: «О секрете общественного порядка не кричат с каждого чердака... Исследователь общества... будет слишком благоговеть перед нравственной системой, чтобы открыть ее наготу... Он обратится к тем, кто распоряжается нравственным капиталом общества». Росс говорил, что ученый-обществовед — это «сильный человек» Ницше, охраняющий общество (цит. по: D. Ross, 1991). Дж. Т. Лэдд, хотя и не признавал психологию естественной нау­кой, соглашался с целями Росса. Он дал новую жизнь представлениям Аристоте­ля об «аристократическом управлении», которое осуществляется не за счет не­надежного «характера простого народа», а «праздными, социально выдающимися и состоятельными» классами, включая ученых, чья нацеленность на поиск истины позволяет им быть незаинтересованными «благодетелями человечества» (цит. по: J. M. O'Donnell, 1985, р. 138).

В представлении прогрессивистов целью общества являлось культивирование индивида внутри поддерживающей и воспитывающей его общины. Прогрессиви-сты ценили долговременные достижения больше, чем личный рост. Как позднее писал Дж. Дьюи, «процесс роста, улучшения и прогресса приобретает большее зна­чение, чем результат. Не совершенство как конечная цель, а постоянный процесс усовершенствования, созревания, очищения составляет цель жизни... Рост сам по себе всего лишь нравственная цель» (J. Dewey, 1920/1948/1957). Новая задача прогрессивистов была ламаркистской. Поскольку прогрессивная (т. е. ламаркист­ская) эволюция бесконечна, то нет конца и личному росту. Наука отрицала Бога, но Дьюи дал определение нового греха; как писал один из прогрессивистов-энту-зиастов: «Обнаружен долго обсуждавшийся грех против Святого Духа... это отказ сотрудничать с жизненным принципом улучшения».

Согласно представлениям Дьюи, индивиды приобретают свою личность и мыш­ление в обществе. В реальной жизни индивиды не существуют вне общества, равно как и общество не является собранием отдельных индивидов. Хотя островные об­щины пришли в упадок, американцы все еще испытывали страстное желание об­щины, и прогрессивисты предложили новый тип рационально спланированной общины. Ведущий прогрессивист, Рэндольф Бурн, утверждал, что в новом поряд­ке вещей нет ничего важнее «яркости личности»; самовоспитание «практически превращается в обязанность, если человек хочет достичь великой цели» реформи­рования общества. Следовательно, обдуманное социальное планирование принес­ло бы полную индивидуальную реализацию. Как утверждал Дьюи, индивида сле­дует развивать таким образом, чтобы «он находился в гармонии со всеми людьми в государстве, т. е. чтобы ему была свойственна объединенная воля общины как своя собственная... Индивид не приносится в жертву; его вводят в реальность государ­ства» (цит. по: D. Ross, 1991, р. 163).

Тем не менее, несмотря на то что прогрессивизм соответствовал определенным американским ценностям, он был причудой индивидуалистического, либерально­го прошлого Америки. Вслед за Дьюи социолог Альбион Смолл осудил «нелепую американскую ставку на отдельного человека» (цит. по: J. P. Diggins, 1994, р. 364). Научный взгляд на людей и управление обществом согласно психологическим за­конам не оставлял места индивидуальной свободе, поскольку в натуралистической науке нет свободы. Индивида следует культивировать, но во благо целого государ­ства:

Социальный контроль нельзя установить на индивидуальном уровне, он должен осу­ществляться посредством контроля над окружающей средой, предоставляющей ин­дивиду однообразный и постоянный источник стимулов... Противостоящий довод о «вмешательстве в личную свободу» не будет иметь веса в суде, поскольку индивиды, в отличие от научно контролируемого общества, не обладают свободой и видят всю свою дозволенную законом свободу в подчинении и содействии этой социальной функции (L. L Bernard, 1911).Идеи прогрессивизма не ограничивались психологией, они повлияли на все общественные науки (D. Ross, 1991). Бихевиористское направление стало неиз­бежным, поскольку полный социальный контроль является контролем над пове­дением. И чтобы добиться социального контроля, психологи должны были отка­заться от бесполезной и тайной интроспекции и заняться практическим изучени­ем поведения, ставя перед собой цель открыть научные принципы, позволяющие добиться социального контроля. Когда начался XX в., психологи постарались осу­ществить надежды Дьюи. Психологи все больше проникали в общество, переделы­вая его неудачи, детей, школы, правительство, бизнес и самую душу. Психология XX в. коренным образом изменила наши представления о самих себе, наших потреб­ностях, наших любимых и наших соседях. Джон Дьюи, философ и психолог, бо­лее, чем кто-либо другой, создал набросок разума американца XX столетия.

Моторная теория сознания: 1892-1896

Дух новой психологии в Америке восходил к «Принципам психологии» У. Джеймса. Дж. Кеттелл говорил, что они «вдохнули жизнь в прах психологии». Сам Джеймс питал отвращение к профессиональным, даже коммерческим установкам, которые перевешивали академические, и поддерживал споры о ценности научной психоло­гии. Тем не менее именно на его книгах была построена американская психология нового времени.

Хьюго Мюнстерберг и теория действия. К 1892 г. психология утомила Джеймса, и он страстно желал заняться философией. Джеймс искал кого-нибудь, кто мог бы заменить его на посту экспериментального психолога в Гарварде, и его вни­мание привлек Хьюго Мюнстерберг (1863-1916), который, хотя и был учеником В. Вундта, не соглашался со своим учителем. Как и Джеймс, Мюнстерберг зани­мался проблемой воли с точки зрения обратной связи от автоматических двига­тельных ответов к стимулам. Но его «теория действия» развилась в более деталь­ную моторную теорию сознания, которая вообще уничтожила волю (этот шаг Джеймс так никогда и не сделал) и свела роль сознания от активного достижения цели к функциям простого наблюдателя за действиями его носителя.

В диссертации, которую Вундт отказался принять, Мюнстерберг рассматривал природу воли с точки зрения психологии. В XVIII в. Дэвид Юм занялся поисками психологической основы Я, но обнаружил, что оно растворяется под его присталь­ным интроспективным взглядом. Теперь же Мюнстерберг решил найти психоло­гический базис воли, хотя вероятность его обнаружения считалась маловероятной. Воля — важное понятие в философии и этнической психологии, но Мюнстерберг задался вопросом, из чего же она состоит как психологический опыт? Более того, он заинтересовался местом воли в научной психологии. Со времен Локка стояла проблема соотношения свободы воли и научного детерминизма. Джеймс оставил психологию, оказавшись не в состоянии совместить две эти концепции. В частно­сти, казалось, что воле не остается места в рефлекторной концепции мозга, достиг­шей своего расцвета. После работ Фрича и Гитцига для воли не осталось места: мозг порождает поведение, просто-напросто связывая нервы, приносящие раздражите­ли, с нервами, уносящими ответную реакцию. По мере развития физиологии пропала нужда и в сознании: S — Физиологический процесс — R, где S — стимул, a R — ответная реакция.

Рефлекторная теория казалась прочной концепцией возникновения поведения. Как писал Мюнстерберг, «для сохранения индивида явно не имеет никакого зна­чения, сопровождается ли целенаправленное движение содержанием сознания или нет» (цит. ng: M. Hale, 1980, р. 41). Но ответ на вопрос, почему мы верим в то, что обладаем эффективной волей, явно зависит от содержания сознания. Как и Джеймс, Мюнстерберг расположил источник нашей веры в поведении: «Наши идеи являются продуктом нашей готовности действовать... наши действия форми­руют наши знания» (цит. по: В. Kuklick, 1977). Моторная теория утверждает, что наше чувство воли существует потому, что мы осознаем свое поведение. Таким образом, если я заявляю, что собираюсь встать со стула, это происходит не потому, что я решил встать, а потому, что моторные процессы подъема уже начались и по­ступили в сознание. Я чувствую свою волю эффективной, так как за общими, за­рождающимися тенденциями действовать следует реальное действие, и первое за­пускает воспоминания о втором. Поскольку скрытые тенденции обычно предше­ствуют поведению, я верю, что моя воля осуществляется.

Моторную теорию сознания можно суммировать следующим образом: Содержание сознания определяется стимулами, обрушивающимися на нас, на­шим внешним поведением и периферическими изменениями в мышцах и железах, вызванными физиологическими процессами, связанными со стимулом и ответом. В отличие от Джеймса, Мюнстерберг не боялся выводов, следующих из моторной теории сознания. Он пришел к заключению о том, что сознание представляет со­бой эпифеномен, который не играет никакой роли в проявлении поведения. Созна­ние наблюдает за миром и ответными действиями тела, ложно полагая, что оно связывает их, тогда как на самом деле это делает мозг. Согласно этой концепции, психология должна быть физиологической в редукционистском смысле этого сло­ва, объясняя сознание в понятиях, лежащих в основе физиологических процессов, особенно на периферии. Практическая, прикладная психология, область, в кото­рой Мюнстерберг проявлял особую активность, волей-неволей должна была иметь бихевиористскую направленность, объясняя человеческие действия как следствие внешних обстоятельств.

Моторную теорию сознания поддерживали не только Джеймс и Мюнстерберг. В той или иной форме, но ее влияние непрерывно росло. И сейчас мы встали перед главной философско-психологической проблемой этих двух десятилетий: что де­лает сознание (если оно вообще что-нибудь делает)? Моторная теория сознания содействовала подъему бихевиоризма. Если эта теория верна, то сознание не дела­ет ничего. Поэтому почему, исключая старое определение психологии как иссле­дования сознания, мы должны его изучать? Исследование сознания казалось аме­риканским психологам, занятым строительством общественно и коммерчески по­лезной профессии, нестоящим занятием.

Джон Дьюи и рефлекторная дуга. Попав под влияние «Принципов» Джеймса, Дьюи отошел от своей юношеской веры в гегелевский идеализм и начал разраба­тывать собственную концепцию сознания: инструментализм. В середине 1890-х гг. он создал серию важных, но скучно написанных работ, которые, приняв за основу «Принципы», дали начало делу всей его жизни — попытке свести воедино фило­софию, психологию и этику. Эти статьи также разрабатывали основную концеп­цию родной психологии американцев — функционализма.

Самой важной из этих статей стала «Концепция рефлекторной дуги в физио­логии». Дьюи подверг критике традиционную ассоцианистскую концепцию реф­лекторной дуги (5 — Идея — R), поскольку она искусственно разрывала поведение на разобщенные части. Он не отрицал существования стимула, ощущения (идеи) и ответной реакции. Однако он отрицал, что они представляют собой три различ­ных события, подобно трем бусинам на нитке. Вместо этого Дьюи рассматривал стимул, идею и ответ как разделение труда в общем скоординированном действии, с помощью которого организм приспосабливается к окружающей среде. Развивая свою моторную теорию разума, Дьюи считал ощущение не пассивной регистраци­ей впечатления, а динамическим взаимодействием одного поведенческого акта с другими, происходящими в то же самое время. Так, для солдата, напряженно ожи­дающего встречи с врагом, звук треснувшего сучка имеет одно значение и запол­няет сознание; для гуляющего туриста в мирном лесу он имеет совершенно другое значение. На самом деле, турист может вообще не заметить треска.

Здесь Дьюи сделал решающий шаг, значение которого, выраженное в сухой прозе, не сразу бросается в глаза. Различия в восприятии треска сучка можно, вслед за Вундтом и Джеймсом, отнести на счет добровольно сфокусированного внима­ния: солдат активно вслушивается в приближающиеся звуки, а турист внимает пенью птиц. Но моторная теория Дьюи следовала Юму и Мюнстербергу. Дьюи провозглашал, что именно текущее поведение придает значение ощущению или даже определяет его, если стимул становится ощущением. Стимул рассматривает­ся как ощущение и имеет значение только в том случае, если связан с нашим теку­щим поведением.

Джеймс предложил церебралистский подход к разуму, но не вывел окончатель­ных следствий из такой точки зрения. Дьюи увидел, что поведение часто отвлека­ется от самого себя, не приводя ни к каким ощущениям или идеям в любом смысле этого слова. Только тогда, когда поведение требует новой координации с реально­стью (т. е. нуждается в приспособлении), возникает ощущение и эмоция. Поведе­нию туриста не нужно приспосабливаться к треску сучка, и он не прерывает свою прогулку. Солдату жизненно важно скоординировать свое поведение со звуком треснувшего сучка, и этот звук, таким образом, попадает в его сознание. Более того, Дьюи утверждал, что солдат испытывает эмоции, страх, мрачное предчувствие и, возможно, гнев на врага только потому, что сдерживает свое поведение; его эмо­ции возникают в результате обратной связи со сдерживаемой тенденцией к дей­ствию, эмоция является признаком конфликтующих склонностей. Так, в случае с солдатом борются тенденции к вступлению в бой и к бегству, и только это вызыва­ет эмоции; если бы солдат мог полностью отдаться одной из этих склонностей, он не почувствовал бы ничего.

Формулировка Дьюи оказала огромное воздействие на последующее развитие американской психологии; в 1943 г. статью о рефлекторной дуге назвали одной из самых важных работ, когда-либо опубликованных в Psychological Review. Дьюи показал, что психология может уничтожить главное, изъявляющее волю, Я идеа­лизма, уже ослабленное Джеймсом. Вместо того чтобы поручить контроль над восприятием и принятием решений недоступному трансцендентному Эго, возник­ла возможность рассматривать их как координированные, вечно изменяющиеся, адаптивные поведенческие акты. Таким образом, слушание представляет собой поведение одного сорта, внимание — другого, а реагирование — третьего. Все они скоординированы и направлены на конечную цель выживания в постоянном, те­кучем потоке поведения, подобном повседневной жизни в Америке. Дьюи начал разрабатывать прогрессивистскую точку зрения, уже упомянутую ранее, согласно которой личность не существует в природе, а является социальной конструкцией.

От философии к биологии: функциональная психология, 1896-1910

Эксперименты становятся функциональными. Традиционная психология созна­ния, хотя и исследовала такие психические процессы, как апперцепция, по-прежне­му делала упор на содержании сознания как основном предмете психологии; изна­чально ее новизна заключалась в том, чтобы сделать сознание предметом экспери­ментального контроля и, таким образом, превратить психологию в науку. Но, как мы уже видели, Уильям Джеймс в своей книге «Принципы психологии» сместил интересы американских психологов с содержания на процесс. Согласно его карти­не разума, содержание психики представляло собой исчезающие, поверхностные вещи, которые, однажды увиденные, никогда более не возвращаются; постоянны только психические функции, особенно функция выбора. Изменение точки зрения Джеймса стало следствием американского опыта 1890-х гг., когда на смену старым истинам пришли новые, знакомые декорации сменились неизвестными. Един­ственное, что оставалось неизменным — это процесс приспособления.

Развитие моторной теории сознания продолжило обесценивание содержания психики и, следовательно, метода интроспекции, использовавшегося для его оцен­ки. Согласно моторной теории, сознание содержит ощущения, полученные из внешнего мира и от двигательной активности, но играет весьма незначительную роль в создании поведения (или не играет никакой роли). Хотя, конечно, можно было по-прежнему заниматься интроспекцией и делать сообщения о содержании сознания, но это легко могли счесть бессмысленным и даже безответственным за­нятием. Барахтаясь в потоке изменений, американцы нуждались в психологии, которая помогла бы справиться с новизной. Обратив внимание не на содержание, а на адаптивные процессы, Джеймс, Мюнстерберг и Дьюи подготовили создание новой, функциональной психологии.

В то же время интересы экспериментальных психологов сместились с интро­спективных сообщений о содержимом сознания на объективное раскрытие корре­ляций между стимулом и реакцией. Экспериментальный метод Вундта имел два аспекта. Стандартизованный, контролируемый стимул предъявляли субъекту, который реагировал на него тем или иным способом, сообщая одновременно о своих переживаниях. Вундт, будучи менталистом, интересовался опытом, порождаемым определенными условиями, и использовал объективные результаты как ключ к процессам, продуцирующим содержание сознания. Но у американских психологов основное внимание сместилось с сознательного опыта на определение ответных ре­акций в условия стимулирования.

В качестве примера мы можем рассмотреть эксперимент о том, как люди опре­деляют местоположение предмета в пространстве на основании звука (J. R. Angell, 1903а). В этом эксперименте наблюдателей с завязанными глазами (одним из них, JBW, был по всей вероятности, Джон Б. Уотсон, основоположник бихевиоризма) сажали на стул в центре аппарата, способного производить звук в любой точке во^ круг наблюдателя. После установки генератора звука в конкретной точке экспери­ментатор продуцировал некоторый тон, и наблюдатель должен был указать, отку­да, по его предположениям, исходит звук. Затем наблюдатель давал интроспектив­ный отчет о сознательном опыте, вызванным звуком. Уотсон сообщил, что видел психический образ аппарата, звуковой генератор которого располагался в указан­ном им месте. Теперь можно было, как полагается менталисту, сосредоточиться на интроспективном отчете, стараясь описать и истолковать этот фрагмент психиче­ского содержимого. Но можно было уделить основное внимание точности указан­ного направления (ответной реакции), сопоставляя положение генератора звука с точкой, указанной наблюдателем.

В данном случае, хотя исследователи обсудили оба объективных факта — кор­реляцию положений стимула и ответа наблюдателя и интроспективные отчеты, но последние были признаны менее важными. Объективные открытия широко осве­щали и обсуждали; об интроспективных открытиях кратко упомянули в конце ста­тьи. В моторной теории сознания интроспекция стала менее важной, поскольку со­знание не выступало причиной поведения; такое же отношение пронизывало все эксперименты того времени. С самого возникновения американской психологии интроспективные отчеты изолировали от объективных результатов, а затем убра­ли вообще. «Наблюдатели» превратились в «субъектов» (К. Danziger, 1990).

Заинтересовавшись тем, каким образом поведение приспосабливается к стиму­лам, американские психологи перешли от изучения содержимого психики к ис­следованию адаптивных психических функций. Эксперимент Брайана и Хартера (Bryan and Harter, 1897) выявил второй аспект, в котором американская психоло­гия стала функциональной — социально функциональный. Брайан, эксперимен­тальный психолог, и Хартер, бывший железнодорожный телеграфист, ставший аспирантом по психологии, исследовали приобретение рабочих навыков начина­ющими железнодорожными телеграфистами. Их статья вообще не содержала ин­троспективных отчетов, зато давала схему постепенного улучшения на протяже­нии многих месяцев практики. Это абсолютно объективное исследование было со­циально значимым, поскольку Брайан и Хартер изучали, как люди, которым предстояло сыграть значительную роль в индустриализации Америки, приобрета­ют важный навык. По мере того как сеть железных дорог расширялась и связывала воедино островные общины бывшей сельскохозяйственной Америки, роль желез­нодорожных телеграфистов очень возросла: они следили за тем, какие и куда товарыпосылают; какие поезда и куда следуют; они были связующим звеном, без которо­го не могла функционировать вся система железных дорог. Профессиональная под­готовка железнодорожных телеграфистов являлась настолько важным делом, что была создана специальная комиссия, рассмотревшая работы Брайана и Хартера. Таким образом, психологические исследования приобрели общественную и ком­мерческую ценность.

Исследование Брайана и Хартера было значимым еще в одном отношении. Оно предвосхитило центральную проблему экспериментальной психологии — науче­ние. Традиционная психология сознания, ментализм, прежде всего занималась изу­чением перцепции и родственных ей функций, поскольку именно они порождали психическое содержание, доступное методу интроспекции. Но в постдарвиновской психологии Джеймса и его последователей сознание имело важность только в свя­зи с тем, что оно делало для приспособления организма к окружающей среде. Постепенное приспособление с течением времени и есть научение: открытие для себя окружающей среды, а затем демонстрация поведения, направленного на то, чтобы соответствовать ей. Брайан и Хартер представили графики кривых научения и обсудили, каким образом новички-телеграфисты постепенно приспосабливаются к требованиям своей профессии. По своему объективизму, рассмотрению социаль­но значимой проблемы и выбору научения как предмета исследования статья Брайана и Хартера была знаком грядущих перемен. Поэтому неудивительно, что в 1943 г. ведущие американские психологи назвали ее важнейшим эксперименталь­ным исследованием, когда-либо опубликованным в Psychological Review.

К 1904 г. стало очевидно, что «объективный» метод, заключающийся в иссле­довании корреляции стимулов и реакций, по крайней мере такой же важный, как и интроспективный анализ сознания. Выступая перед участниками Международ­ного конгресса по искусству и науке, Дж. М. Кеттелл, пионер американской пси­хологии, сказал: «Я не уверен, что психология должна ограничиваться исследо­ваниями сознания», что, безусловно, совпало с представлениями Джеймса и Вунд-та. Кеттелл также заявил, что его собственная работа с тестами интеллекта «почти так же мало зависит от интроспекции, как и от работ по физике или зоологии». Хотя интроспекция и эксперимент должны «постоянно взаимодействовать», все же очевидно, что психология, по большей части, существует «в стороне от интроспекции». При этом, хотя на первый взгляд Кеттелл считал интроспекцию и объективные измерения равнозначными, из его дальнейших призывов стало ясно, что объективный, бихевиористский подход к психологии выходит на пер­вый план.

Определение функциональной психологии. Итак, американская психология отдалялась от традиционной психологии сознания и переходила к психологии психических адаптации, толчком к развитию которой послужила эволюционная теория. Любопытно, что человеком, заметившим и идентифицировавшим эту тенденцию, стал не американский психолог, а самый стойкий защитник чистой психологии сознания Э. Б. Титченер. В своей книге «Постулаты структурной психологии» (1898) он убедительно выделил несколько видов психологии, и, хотя о том, какая психология — наилучшая, с ним можно поспорить, его терми­нология сохранилась.Титченер провел широкую аналогию между тремя видами биологии и психо­логии:

Область биологии

Морфология —

Физиология —

Онтогенез —

Предмет исследования

- >• Структура Ч -

• Функция •< Развитие •<

Область психологии

Экспериментальная психология Функциональная психология Эволюционная психология

В биологии анатом, ученый-морфолог, проводит тщательное вскрытие тела для того, чтобы обнаружить составляющие его органы, установить его структуру. Как только орган оказывается изолированным и описанным, задачей физиолога стано­вится определение его функции. Наконец, можно изучить, каким образом орган развивается в процессе эмбриогенеза и постнатального развития и как этот орган возник в процессе эволюции. Подобные исследования составляют предмет гене­тической биологии.

Сходным образом экспериментальный психолог (под которым Титченер под­разумевал себя и своих учеников) рассекает сознание на составляющие; эта анато­мия разума определяется как структурная психология. Изучением того, что делают выявленные структуры, занимается психологическая физиология — функциональ­ная психология. Развитие психических структур и функций является предметом исследования генетической психологии, которая занимается процессами индиви­дуального и филогенетического развития.

Согласно оценке Титченера, структурная психология логически предшествует функциональной, поскольку только после того, как психические структуры изоли­рованы и описаны, можно удостовериться в их функциях. В то же время Титченер отмечал привлекательность функциональной психологии. Цитируя статью Дьюи о рефлекторной дуге, он признавал, что влияние функциональной психологии по­стоянно растет. В то же время Титченер призывал психологов избегать соблазнов функциональной психологии и погрузиться в жесткую, научную работу по экспери­ментальной интроспективной психологии. Статья Титченера ознаменовала начало борьбы между структурализмом и функционализмом за контроль над американ­ской психологией. Третий вид психологии, эволюционная психология, находился еще в зародыше (J. M. Baldwin, 1895; R. Wozniak, 1982) и не предлагал собствен­ных теоретических перспектив. Тем не менее, поскольку исследование развития фокусировалось скорее на психических операциях, а не на интроспективном содер­жании, и дети вообще были мало пригодны для интроспекции, эволюционная пси­хология была естественным союзником функционализма. Поэтому поражение Титченера в объявленной им войне было неизбежным.

От подводного течения к главному. В течение 10 лет после выхода «Постула­тов» Титченера стало очевидно, что другие психологи находят его анализ пра­вильным, но не согласны с приоритетами. В своем президентском обращении к АРА в декабре 1900 г. Джозеф Джастроу, бывший одно время сотрудником Ч. Пирса, рассмотрел все имевшиеся течения в психологии и назвал одни из них главными, а другие — «подводными» (J. Jastrow, 1901). Он заявил, что для него психология — это «наука о психических функциях», а не о содержании психики. По словам Джа­строу, функциональный подход вырос из эволюции, пролил свет на области, гдедолгое время господствовал догматизм, и вдохнул в психологию новую жизнь. Джастроу справедливо заметил, что, хотя исследование психических функций и получило определенное распространение, оно по прежнему не является главным направлением. Он рассматривал функциональную психологию как получившее признание подводное течение, которое ему хотелось бы превратить в основное. Джастроу говорил, что функциональная психология более универсальная, чем структурная, так как включает в себя вопросы патопсихологии, тестирования ин­теллектуальных способностей, изучения среднего человека и даже физические исследования. Перспективы практического применения функциональной психо­логии значительно превосходят таковые для психологии структурной. В заключе­ние Джастроу сделал пророческий вывод о том, что будущее принадлежит функ­циональной, а не структурной психологии.

Функциональные психологи приняли концепцию сознания Джеймса и разви­ли ее в направлении бихевиоризма. Таддеус Болтон (Thaddeus Bolton, 1902) пи­сал: «Разум следует считать отпрыском поведения, инструментом приспособления организма к окружающей среде», а Г. Хит Боуден (Н. Heath Bawden, 1904) добав­лял: «Самое фундаментальное утверждение, которое мы можем сделать относи­тельно сознания, — то, что оно представляет собой действие». Для функционали­ста содержание разума не имеет большого значения, так как функционалистская теория разума гласит, что разум — это процесс, биологическая ценность которого заключается в способности быть призванным, если организм сталкивается с новой ситуацией. В нем нет нужды, когда инстинкты оказываются адекватными стиму­лам или когда гладко функционируют ранее выученные привычки.

Как указывал Фрэнк Тилли (Frank Thilly, 1905), функциональный взгляд на со­знание был фатальной ошибкой Джеймса. Джеймс и его последователи, функцио­нальные психологи, придерживались идеи о параллелизме разума и тела, утверждая в то же время, что сознание активно вмешивается в деятельность организма. Болтон знал об этой проблеме и пытался утверждать, что, хотя сознание не влияет на нервные процессы, оно играет какую-то роль в научении. Это было неудачной позицией для функциональных психологов, и их следовало спасти, заменив более твердыми би-хевиористами, которые вообще были готовы списать сознание со счетов психологии. Наконец, если, как утверждал Болтон, в поведении можно увидеть содержание сознания, то зачем вообще продолжать разговоры о поведении?

К 1905 г. психологам стало очевидно, что идет функциональный прилив. Эдвард Франклин Бучнер, который на протяжении нескольких лет писал для Psychological Bulletin ежегодный отчет о «прогрессе в психологии», отмечал «повсеместное при­нятие и защиту «функционального», а не «структурного» взгляда». Он писал, что замена старой системы на новую на деле оказывает негативный эффект, посколь­ку заново начинает развитие всей области, без какого-либо кумулятивного прогрес­са. В том же томе журнала Феликс Арнольд хвалил функционалистов за отказ от старого взгляда на перцепцию, на что нападал Болтон, и за замену его перцепцией, понимаемой «как двигательный процесс... определяющий серию реакций по на­правлению к объекту» (Felix Arnold, 1905).

В том же году Мэри Калкинс (1863-1930) воспользовалась своей президент ской речью в АРА, для того чтобы развить свое собственное направление в психологии, сочетающее структурный и функциональный взгляды. Если психологию понимают как исследование реальной психологической личности, обладающей и содержимым сознания, и психическими функциями, то каждую систему можно рассматривать как вклад в общую картину психологии. Хотя Калкинс агрессивно проталкивала свою Эго-психологию на протяжении многих лет на каждом фору­ме, который ей удавалось найти, похоже, она нашла мало последователей. Время компромиссов прошло. В 1907 г. Бучнер писал, что в 1906 г. «функциональная точка зрения казалась практически победившей» — настолько, что «более старые (и почти священные) термины» психологии почти прекратили свое существование. Бучнер ожидал оформления «нового словаря психологии в новом XX веке».

Ведущим функционалистом был Джеймс Роуланд Энджел (1869-1949), который на старших курсах учился вместе с Дьюи. В 1904 г. Энджел опубликовал вводный курс психологии, написанный с функциональной точки зрения. Он считал, что, в отличие от органов тела, психические элементы, на которые ссылаются структура­листы, не постоянны, а возникают только в момент восприятия. То есть функции порождают структуры, в отличие от биологии, где каждый конкретный орган выпол­няет определенную функцию, которая без него не существует. Энджел также утверж­дал, что структурная психология бесполезна с социальной точки зрения и неумест­на с биологической, так как изучает сознание вне реальных жизненных условий. Более того, редукционизм структуралистов сделал из сознания не относящийся к делу эпифеномен. Напротив, функциональная психология выявила, что сознание — это «эффективный агент, содействующий жизнедеятельности организма», т. е. что оно биологически полезно и вполне соответствует здравому смыслу.

В своем президентском обращении к АРА в 1906 г. Энджел напрямую возражал «Постулатам структурной психологии» Титченера. Речь Энджела стала важной вехой на пути становления бихевиоризма. Вначале он сделал допущение, что функ­циональная психология нечто большее, чем просто программа», и «протест» про­тив стерильности структурной психологии. Затем Энджел заявил, что структур­ная психология была исторической ошибкой, кратким философским антрактом в развитии научных, биологически ориентированных теорий разума. Только функ­циональная психология выглядит новой по сравнению с интроспективной психо­логией первых немецких лабораторий. На деле только функциональная психоло­гия — истинная наследница традиции, идущей от Аристотеля до Спенсера, Дарви­на и прагматизма.

Энджел повторил уже знакомый отличительный признак: структурная психо­логия имеет дело с психическим содержанием, а функционализм — с психически­ми операциями. Функционализм изучает психические процессы такими, каковы они в организме в ходе реальной жизни; структурализм изучает разум в форме его «посмертного анализа». «Современные исследования... обходятся без обычной прямой формы интроспекции и касаются... определения того, какая работа совер­шается, и при каких условиях это достигается» (1907). Здесь Энджел признал су­ществование тенденции, которую мы обнаружили в исследованиях его самого и других ученых и определили как точку зрения бихевиориста-экспериментатора. Он оправдывал новое направление исследований достаточно корректным утверж­дением о том, что, в отличие от физических органов, вскрытых анатомом, «психическое содержимое непостоянно и поверхностно». Только психические функции сохраняются на протяжении времени: содержание приходит и уходит, но внима­ние, память, суждение — сохраняются.

Функциональная психология несла с собой и изменения в отношениях психо­логических институтов. Структурная, менталистская психология выросла из фи­лософии и сохранила с ней тесную связь. Напротив, функциональная психология вела психологию к тесному союзу с биологией, так как обе эти дисциплины зани­маются исследованием общего функционирования организма. Но союз психоло­гии с биологией, предложенный Энджелом, не напоминал таковой у Вундта. Вундт, следуя старому додарвиновскому пути через физиологию, связывал исследование разума с исследованием мозга. Энджел, на которого Дарвин оказал даже большее влияние, чем на Джеймса, связывал исследование разума с эволюционной биоло­гией, а не с нейрофизиологией. Ключевая идея функционалистов заключалась в том, что они рассматривали сознание как орган, служащий адаптационным инте­ресам своего обладателя. То, как сознание работает на уровне механизмов мозга, было менее важным, чем то, как оно работает на уровне адаптивного поведения.

Энджел утверждал, что эта новая биологическая направленность принесет и практические выгоды. «Педагогика и психическая гигиена... нуждаются в советах» функциональной психологии. Психология животных видит в этом направлении свою «вторую молодость», поскольку психологические исследования избавляют­ся от антропоморфности. Эволюционная психология и патопсихология также бу­дут вдохновлены функциональным подходом.

Энджел соглашался с мнением Боудена о том, что сознание «неожиданно возни­кает при определенных обстоятельствах» в жизни организма, и заявлял, что сегодня все серьезные психологи придерживаются теории приспособления. Но он пошел дальше Боудена и Болтона, утверждая, что «сознание не является обязательной чер­той процесса приспособления». Предположив, что научение может происходить и без вмешательства сознания, Энджел сделал еще один шаг по-пути к бихевиоризму.

Функциональная психология «функциональна» в трех аспектах. Во-первых, она полагала, что разум обладает определенной биологической функцией, отобран­ной в процессе эволюции: он адаптирует организм к новым обстоятельствам. Во-вторых, она описывала само сознание как результат физиологического функ­ционирования организма: разум, с этой точки зрения, представляет собой биоло­гическую функцию. В-третьих, функциональная психология обещала принести об­щественную пользу, улучшив образование, психическую гигиену и облегчив пато­логические состояния. Таким образом, Энджел наметил направления развития современной психологии.

Итак, к 1907 г. функциональная психология пришла на смену структурной пси­хологии. Но, возникнув в качестве протеста против устаревших концепций, функ­циональная психология не стала самостоятельным направлением. Она не смогла отказаться от понимания психологии как исследования сознания, но в то же время выдвигала такие теории восприятия и научения, которые делали сознание концеп­цией, все менее и менее необходимой для научной психологии. Однако функцио­нальная теория подтолкнула психологию к изучению поведения и привела к серь­езным изменениям ее основополагающих концепций.

Сознание аннулируется

Я верю, что «сознание» находится на грани полного исчезновения. Это всего лишь название фикции, которая не имеет права находиться среди основных законов. Те, кто все еще привязан к нему, — привязаны всего лишь к эхо, к слабому слуху, который остался в атмосфере философии после исчезновения «души».

Уильям Джеймс

До тех пор пока тенденцией функционализма было превращение психологии сознания в психологию поведения, функциональная психология придерживалась традиционного определения психологии. Тем не менее движению по направлению к бихевиоризму способствовали два следующих фактора. Первым стало изучение разума животных, поскольку оно в значительной степени решало картезианскую проблему других разумов: как можно научно исследовать что-либо, скрытое от нашего прямого наблюдения? Второй фактор был предметом философского спора о природе и существовании сознания, даже человеческого. Как ни странно, споры начались с того, что Уильям Джеймс, определявший психологию как науку о пси­хической жизни, т. е. сознании, задался вопросом: существует ли сознание? Когда он дал отрицательный ответ, предмет изучения психологии, казалось бы, превра­тился в ничто, и это заставило пересмотреть определение психологии как науки.

Новые направления в психологии животных,

1898-1909

Психология животных, которой занимались еще в Древнем Риме, традиционно использовала два метода: метод сбора фактов на основании устных рассказов и метод предположений для интерпретации этих фактов. Оба этих метода были по­ставлены под сомнение американскими психологами конца XIX — начала XX в. На смену устным рассказам пришли эксперименты с использованием, главным об­разом, методик Э. Л. Торндайка и И. П. Павлова. Некоторые психологи живот­ных постепенно отказались от каких-либо выводов, поскольку стало ясно, что про­блема других разумов Декарта не имеет эмпирического решения.

От рассказа к эксперименту

Начиная с 1898 г. психология животных переживала подъем. Но в новых лабора­ториях по психологии животных на смену устным рассказам и неформальным, натуралистическим опытам, посредством которых психологи исследовали поведение различных видов животных, от простейших до обезьян, пришел эксперимент. Целью психологии животных, как и психологии вообще, было создание естествен­ной науки, и молодые люди, подвизавшиеся в этой области, чувствовали, что рас­сказы джентльменов — это не совсем подходящий путь к науке. Экспериментальны­ми исследованиями в области разума и поведения животных занимались многие психологи, но особого внимания заслуживают две исследовательские программы, поскольку их методы сохранились до сих пор, а теоретические концепции охваты­вают всю психологию. Эти программы возникли примерно в одно и то же время, но в разных местах и при очень разных обстоятельствах: в подвале дома У. Джейм­са в Кембридже, где лаборантами молодого ученого были дети его профессора, и в прекрасно оснащенной лаборатории выдающегося русского психолога, уже нахо­дившегося на пути к Нобелевской премии.

Коннекционизм Эдварда Ли Торндайка (1874-1949). Психология заинтере­совала Э. Л. Торндайка, когда он, еще студентом, прочел «Принципы» У. Джейм­са. После этого он перешел в Гарвардский университет, где преподавал Джеймс. Торндайк заинтересовался экспериментальным исследованием научения у живот­ных, но не смог получить разрешения на работу в университетских лабораториях, и присоединился к Джеймсу в его подвале. Однако вскоре Торндайк получил от Кеттела приглашение в Колумбийский университет. Там он завершил свои иссле­дования животных, перед тем как вернулся к педагогической психологии как к своей основной деятельности. Значение работ Торндайка заключается в его мето­дологическом и теоретическом подходе к научению животных, и его формулиров­ке психологии S-R (стимул-реакция), которую он назвал коннекционизмом.

Исследования животных, проведенные Торндайком, были обобщены в книге «Интеллект животных», вышедшей в 1911 г. Она включала его диссертацию «Ин­теллект животных: экспериментальное исследование ассоциативных процессов у животных», впервые опубликованную в 1898 г. Во введении Торндайк (Thorndike, 1911/1965, р. 22) так определил обычную проблему психологии животных: «Узнать о развитии психической жизни у всего типа, в частности проследить возникновение человеческих способностей». Однако он резко выступал против ценности более ран­ней психологии животных, полагающейся на метод устных рассказов. Торндайк утверждал, что устный метод переоценивает интеллект животных, сообщая об их необычных поступках. Он настаивал на замене устных рассказов экспериментами, для того чтобы упорядочить сумбур противоречивых наблюдений за так называ­емым интеллектом животных. Торндайк стремился экспериментально, в контро­лируемых и воспроизводимых условиях, установить, как животные используют свой разум.

Торндайк помещал животных в «проблемные ящики», освободиться из которых можно было разными способами. Когда животному удавалось это сделать, его кор­мили. В экспериментах использовали кошек, собак и цыплят. Торндайк создал метод, который впоследствии получил название выработки инструментальных условных рефлексов: животное производит какую-то ответную реакцию, и, если получает вознаграждение (в опытах Торндайка — выходит на свободу и получает пищу), этот ответ заучивается. Если ответная реакция не сопровождается возна­граждением, то она постепенно исчезает.

Результаты, полученные Торндайком, заставили его отказаться от старых взгля­дов на рассудок животных: он говорил, что животные научаются лишь посредством проб и ошибок, вознаграждения и наказания и что у животных вообще нет идей для ассоциаций. Он писал (1911/1965, р. 98): «Эффективной частью ассоциации явля­ется прямая связь между ситуацией и импульсом».

Презрительные замечания Торндайка относительно традиционной психологии животных были созвучны более крупной кампании, развернутой американскими учеными против сентиментального взгляда на животных, распространенного то­гда в Америке. Журналы и книги угощали читателей анекдотическими отчетами о животных, наделенных человеческим умом. Например, один писатель-натуралист, Уильям Дж. Лонг, описывал «врачебную деятельность» животных: «Если лапу енота раздробила пуля, то он в нужном месте отгрызет ее и промоет культю в про­точной воде, отчасти для того, чтобы уменьшить воспаление, а отчасти, несомнен­но, для того, чтобы очистить ее» (цит. по: R. H. Lutts, 1990, р. 74). Такие ученые, как Джон Берроу, считали подобные истории фантастическими, «гибридом фактов и вымысла», и их беспокоило, что писатели-натуралисты «вызовут такое же сме­шение и у читателя, введут его в заблуждение, и он не будет знать об этом смеше­нии и о том, что находится в стране вымысла» (цит. по: R. H. Lutts, 1990, р. 79).

Презрение Э. Л. Торндайка к старой психологии животных не избежало резкой ответной критики. Авторитетный психолог животных Уэсли Миллз (1874-1915) нападал на Торндайка за то, что тот отмел «почти все достижения сравнительной пси­хологии», и за то, что он считал традиционных психологов животных «душевноболь­ными». Подобно писателям-натуралистам, критикуемым Джоном Берроу (R. H. Lutts, 1990), Миллз защищал психологию устных рассказов, утверждая, что животных мож­но исследовать надлежащим образом лишь в естественном окружении, а не в искус­ственных условиях лабораторий. Говоря об исследованиях Торндайка, Миллз сарка­стически замечает: Торндайк «помещает кошек в ящики только размером 20 х 15 х 12 дюймов и ожидает от них естественных поступков. Это то же самое, что закрыть живо­го человека в гробу, опустить его, против его воли, в землю и пытаться делать выводы о нормальной психологии, основываясь на его поведении» (1899, р. 266).

Но к 1904 г. Миллз был вынужден уступить набиравшей силу «лабораторной шко­ле», возглавляемой Торндайком, «главным агностиком этой школы», который отри­цал наличие у животных рассуждения, планирования и подражания. Но Миллз и, позднее, Вольфганг Кёлер были убеждены в том, что в лабораторных условиях живот­ные не проявляют разума, поскольку этого не позволяет им ситуация, а не потому, что они по своей природе на это не способны. Кёлер (W. КоЫег, 1925) утверждал, что животных заставляла прибегать к методу слепых проб и ошибок сама конструкция проблемных ящиков Торндайка. Поскольку запертый субъект не видел, как работает освобождающий механизм, он просто не мог рассуждать о своем пути на свободу. Испытывая недостаток в относящейся к делу информации, бедных животных Торн­дайка отшвыривали назад, к примитивной стратегии проб и ошибок. Как сказал Фло­ренс о своей технике удаления: конкретный метод дает конкретные результаты. Метод Торндайка позволял прибегать только к беспорядочным пробам и ошибкам, поэтому он его и обнаружил. Но Кёлер говорил, что заявления Торндайка о том, что все, на что способно животное, это простая ассоциация, совершенно неправомерен.

Тем не менее Торндайк продолжал разрабатывать свою радикально упрощенную теорию научения, которая распространялась не только на животных, но и на людей. Он утверждал, что этот объективный метод можно применять и по отношению к лю­дям, поскольку мы можем исследовать психические состояния как форму поведения. Он критиковал структуралистов за сфабрикованную искусственную и вымышленную картину человеческого сознания. Параллельно с призывами прогрессивистов к на­учному социальному контролю, Торндайк (Thorndike, 1911/1965, р. 15) утверждал, что целью психологии должен стать контроль над поведением: «Для того, кто изу­чает природу человека, не может быть никаких моральных оправданий, если толь­ко это исследование не направлено на облегчение контроля за его действиями». Он пришел к этому выводу, предсказав, что психология станет исследованием пове­дения.

Торндайк предложил два закона, касающихся поведения человека и животных. Первым был закон эффекта (Thorndike, 1911/1965, р. 244): «Из нескольких отве­тов на одну и ту же ситуацию, те, которые сопровождаются удовлетворением же­лания животного, или же те, вслед за которыми оно немедленно происходит, при прочих равных условиях, более прочно связываются с ситуацией, т. е. когда она повторяется, и они будут повторяться с большей вероятностью». С другой сторо­ны, наказание уменьшает силу связи. Далее, чем больше вознаграждение или чем тяжелее наказание, тем сильнее изменение этой связи. Позднее Торндайк убрал из закона эффекта наказание, оставив только ту часть, которая касалась вознаграж­дения. Закон эффекта стал основным законом выработки инструментальных условных рефлексов, принятым в той или иной форме большинством теоретиков, занимавшихся научением. Вторым законом Торндайка является закон упражнения (р. 244): «Любой ответ на ситуацию будет, при прочих равных условиях, сильнее связан с ситуацией, пропорционально тому, сколько раз ответ был связан с ней, а также средней силе и продолжительности связи».

Торндайк утверждал, что два этих закона могут описывать все поведение, не­зависимо от уровня его сложности; можно свести «процессы абстрагирования, ас­социации по сходству и избирательного мышления просто к вторичным послед­ствиям законов эффекта и упражнения» (Thorndike, 1911/1965, р. 263). Как и Б. Ф. Скиннер в 1957 г. (см. главу 9), Торндайк анализировал язык как набор го­лосовых ответов, заученных, поскольку родители вознаграждали ребенка за одни звуки, а не за другие. Происходило приобретение вознаграждаемых звуков, а те, произнесение которых не сопровождалось вознаграждением, согласно закону эффекта, не заучивались.

В серии лекций «Научение человека» (1929/1968), прочитанных в Корнуэльском университете в 1928-1929 гг., Торндайк применил коннекционизм к поведению че­ловека. Он представил разработанную им психологию в рамках двухчленной схе­мы «стимул-реакция» (S-R), в которой множество стимулов связано с множе­ством ответов по иерархии ассоциаций «стимул-реакция». Торндайк утверждал, что для каждой связи S-R можно определить вероятность того, что за 5 последует R. Например, вероятность того, что пища вызовет слюноотделение, близка к 1,00, в то время как до выработки условного рефлекса вероятность того, что звук вызовет слюноотделение, близка к 0. Научение повышает вероятность S-R, забывание —понижает их. Поскольку животные научаются автоматически, без осознания смеж­ности между ответом и вознаграждением, то Торндаик утверждал, что научение у людей также происходит бессознательно. Каждый может выучить оперантный от­вет, не осознавая, что делает. Как и в случае с животными, Торндаик свел разум человека к автоматизму и привычке. Он сдержал обещание о научной утопии, ос­нованной на евгенике и научно управляемой системе образования.

Несмотря на громкие заявления, сделанные им от имени коннекционизма, Торндаик признавал существование проблемы, которая впоследствии преследовала бихевиоризм и оставалась источником беспокойства для любой натуралистиче­ской психологии (см. главу 1). Эта проблема заключается в учете человеческого поведения без ссылок на значение. Животные реагируют на стимулы в соответ­ствии только со своими физическими свойствами, например формой. Так, мы мо­жем научить животное реагировать одним способом на стимул «дом», а другим — на стимул «лошадь». Но крайне маловероятно, что животное когда-нибудь постиг­нет значения этих слов. Подобным же образом меня или вас можно научить с по­мощью вознаграждения реагировать одним способом на два различных китайских иероглифа, ничего не зная о том, что они обозначают (см. главу 9). Значения жи­вут в разуме человека, они вплетены в социальную жизнь людей, аналога которой нет у животных, что создает серьезный барьер для распространения на людей лю­бых теорий, созданных для животных, независимо от того, насколько они хороши.

Лишь мельком взглянув на проблему, но не углубившись в нее, Торндаик спи­сал ее на сложность стимулов, а не на проблему смысла. Объективный психолог, воздерживающийся от любых ссылок на разум, наталкивается на трудности, опре­деляя стимулы, контролирующие человеческое поведение. Все ли стимулы в рав­ной степени имеют отношение к действию? Когда меня спрашивают, например, чему равен кубический корень из 64, на меня одновременно воздействует множе­ство других стимулов. Как может наблюдатель со стороны, незнакомый с англий­ским языком, сказать, какой стимул относится к делу? Определить ответ в равной степени трудно. Я могу дать ответ «четыре», но присутствуют и многие другие про­явления поведения, например дыхание. Как мы узнаем, какой 5 с каким R связан, без обращения за помощью к субъективным, нефизическим смыслам? Торндаик допускал, что подобные вопросы имеют смысл и что в конце концов на них при­дется дать ответы. Что касается чтения и слушания, то он писал: «При слушании или чтении связи между словами каким-то образом взаимодействуют, чтобы со­здать определенный общий смысл». Он сознавал сложность языка, когда говорил, что количество связей, необходимых для понимания простого предложения, мо­жет превосходить 100 тыс., и допускал, что организованный язык находится «да­леко за пределами любого описания, данного с помощью ассоцианистской психо­логии» (Thorndike, 1911/1965).

Был ли Торндаик бихевиористом? Его биограф (G. Joncih, 1968) утверждала, что был и что в подтверждение она может процитировать следующее высказыва­ние: «Причина того, что мы верим в существование разума у других людей, — наш опыт, касающийся их действий». Торндаик действительно сформулировал основ­ной закон инструментального научения, закон эффекта, и доктрину, согласно ко­торой для научения отнюдь не обязательно наличие сознания. В отличие отИ. П. Павлова, он занимался чисто бихевиористской психологией, без какой-либо примеси физиологии. С другой стороны, он выдвинул принцип «принадлежности», нарушающий основной принцип выработки условных рефлексов, согласно кото­рому те элементы, которые наиболее тесно ассоциированы во времени и простран­стве, будут связаны и при научении. Предложение «Джон — мясник, Гарри — плот­ник, Джим — врач» представляет собой список такого рода, который делал бы связь «мясник-Гарри» сильнее, чем «мясник-Джон», если бы теория ассоциативной смежности была верна. Но очевидно, что это не так. «Джон» и «мясник» «принад­лежат» друг другу (благодаря структуре предложения) и поэтому будут ассоции­роваться и приходить на ум вместе. Принцип принадлежности напоминает не би­хевиоризм, а гештальт-психологию.

Место Торндайка в истории психологии определить нелегко. Он не стал осно­воположником бихевиоризма, хотя и занимался этими вопросами в процессе ис­следования животных. Его преданность педагогической психологии быстро исклю­чила его из кругов академической экспериментальной психологии, где и происхо­дило становление бихевиоризма. Пожалуй, наиболее верно считать, что Торндайк был бихевиористом-практиком.

Неврология И. П. Павлова. Другой экспериментальный подход к психологии животных возник в рамках российской объективной психологии — материалисти­ческой и механистической концепции разума и тела. Основателем современной российской физиологии стал Иван Михайлович Сеченов (1829-1905), который прошел обучение в лучших физиологических лабораториях Европы, в том числе у Гельмгольца, и вернулся в Россию, вооруженный их методами и идеями. Сеченов верил, что психология может быть научной только в том случае, если она полно­стью позаимствована из физиологии и переняла ее объективные методы. Он отвер­гал интроспективную психологию как родственную обыкновенным суевериям. Сеченов писал:

Физиология начнет с отделения психологической реальности от массы .психологиче­ских вымыслов, которые даже сейчас заполняют умы людей. Строго придерживаясь принципа индукции, физиология начнет с детального изучения более простых аспек­тов психической жизни и не набросится немедленно на область высочайших психо­логических явлений. Ее прогресс, следовательно, будет проигрывать в скорости, но выигрывать в надежности. Будучи экспериментальной наукой, психология не замах­нется на категории каких-либо неоспоримых истин, которые нельзя подтвердить точ­ными экспериментами; это проведет четкую границу между гипотезами и позитив­ным знанием. Следовательно, психология утратит свои блестящие универсальные теории; появятся огромные пробелы в ее научных данных; многочисленные объясне­ния уступят место лаконичному «Мы не знаем», суть психических явлений, проявлен­ных в сознании (и, соответственно, суть всех остальных явлений природы), останется необъяснимой загадкой во всех случаях без исключения. И, несмотря на это, психо- • логия очень многое выиграет, поскольку будет основываться на научно достоверных фактах, а не на ложных предположениях. Ее обобщения и выводы ограничатся дей­ствительно существующими аналогиями, они не станут предметом воздействия личных предпочтений исследователя, которые так часто приводят психологию к абсурдному трансцендентализму, и, таким образом, они станут по-настоящему объ­ективными научными гипотезами. Субъективное, произвольное и фантастическоеуступит дорогу более или менее далекому приближению к истине. Другими словами, психология станет позитивной наукой. Только физиология может это сделать, по­скольку только физиология имеет ключ к научному анализу психических явлений (1973, р. 350-351).

Главным трудом Сеченова стала книга «Рефлексы головного мозга»¹ (1863/ 1965, р. 308), в которой он писал: «...все внешние проявления мозговой деятельно­сти действительно могут быть сведены на мышечное движение... В самом деле, миллиарды разнообразных, не имеющих, по-видимому, никакой родственной свя­зи, явлений сводятся на деятельность нескольких десятков мышц...». У Сеченова можно найти пренебрежение разумом и мозгом как причиной поведения, впослед­ствии характерное для радикального бихевиоризма (р. 321): «...мысль принимает­ся даже за первоначальную причину поступка.... Между тем это величайшая ложь. Первоначальная причина всякого поступка лежит всегда во внешнем чувственном возбуждении, потому что без него никакая мысль невозможна»².

Объективизм Сеченова популяризировал Владимир Михайлович Бехтерев (1867-1927), назвавший эту систему рефлексологией, что очень точно описывало ее характер. Но величайшим последователем Сеченова, хотя и не его учеником, стал Иван Петрович Павлов, физиолог, в 1904 г. удостоенный Нобелевской пре­мии за свои исследования пищеварения. В процессе этой работы он обнаружил, что слюноотделение могут вызывать и иные раздражители, помимо пищи, и это под­толкнуло его заняться психологией, особенно концепцией условного рефлекса.

Общие установки Павлова были бескомпромиссно объективными и материа­листическими. Он разделял веру позитивистов в объективный метод как крае­угольный камень естественной науки и, следовательно, отвергал любые ссылки на разум. Павлов (1903) писал: «Для натуралиста все — в методе, в шансах добыть непоколебимую, прочную истину; и с этой только, обязательной для него, точки зрения душа, как натуралистический принцип, не только не нужна ему, а даже вредно давала бы себя знать на его работе, напрасно ограничивая смелость и глу­бину его анализа»³. И. П. Павлов отвергал любые призывы к активному внутрен­нему агенту, или разуму, и призывал к анализу окружающей среды: необходимо объяснять поведение без каких-либо ссылок на «фантастический внутренний мир», ссылаться только на «влияние внешних стимулов, их суммацию и т. д.». Его анализ мышления носил атомистический и рефлексивный характер: «Весь меха­низм мышления состоит в разработке элементарных ассоциаций и в последующем формировании цепей ассоциаций». Его критика неанатомической психологии не ослабевала ни на миг. Он воспроизводил эксперименты В. Кёлера на обезьянах, чтобы продемонстрировать, что «ассоциация — это знание, мышление и интуиция». Павлов подробно разбирал и критиковал концепции гештальтистов. Он считал их дуалистами, которые «ничего не понимали в своих собственных экспериментах».

Павлов внес значительный вклад в психологию научения. Он открыл класси­ческое формирование условных рефлексов и официально утвердил систематиче­скую исследовательскую программу для раскрытия всех его механизмов и ситуа­ционных детерминант. Во время своего исследования слюноотделения у собак, принесшего ему Нобелевскую премию, Павлов наблюдал, что впоследствии мож­но вызвать слюноотделение с помощью стимулов, присутствовавших в то время, когда животному давали пищу. Сначала он назвал эти выученные реакции психи­ческой секрецией, поскольку их вызывали не врожденные стимулы, но позднее он ввел другое название — условный рефлекс.

Вклад Э. Л. Торндайка и И. П. Павлова в психологию состоит в том, что они предложили важные методы, методы, ставшие экспериментальной опорой бихеви­оризма. В то же время оба они ставили под вопрос необходимость обсуждать ра­зум животных. Торндайк находил у своих животных лишь слепое формирование ассоциаций, отрицая существование у животных рассуждений или даже имитаций. Павлов, вслед за Сеченовым, предлагал заменить психологию физиологией, пре­кратить разговоры о разуме и говорить вместо этого о головном мозге.

Проблема разума животных

Обнаружение критерия сознания. Э. К. Сэнфорд, обращаясь в своей президент­ской речи к АРА в 1902 г., сказал, что проблема с психологией животных заключа­ется в том, что она «искушает нас выйти за пределы интроспекции», так же как и остальные разделы развивающейся сравнительной психологии: исследование де­тей, умственно-отсталых и ненормальных. Но, задавал он вопрос, должны ли мы «довольствоваться объективной наукой о поведении животных, детей и идиотов?» Сэнфорд так не считал и объяснил, почему:

Я сомневаюсь в том, что кто-либо и когда-либо задумывался об объективной психо­логии высших животных. Никто серьезно не предлагает обращаться с поведением своих собратьев-людей точно таким же способом, т. е. отказывать приписывать им сознательный опыт, сходный, в основных чертах, с его собственным, хотя бы даже это и требовалось с точки зрения логики (Е. С. Sanford, 1903, р. 105).

Тем не менее перед сравнительными психологами все еще стояла проблема Декарта: если они собираются делать какие-либо предположения относительно психических процессов у животных, они должны подойти к этому с некоторым критерием психического. Какому поведению можно давать исключительно ме­ханистическое объяснение, а какое отражает психические процессы? У Декарта был простой ответ, подходивший для века разума и христианской теологии: мы­слит душа, а не тело; поэтому язык, выражение мышления, является признаком психического. Но для сравнительных психологов дело обстояло гораздо сложнее. Приняв эволюционную преемственность и избавившись от души, они более не считали критерий Декарта приемлемым. Было ясно, что высшие животные обла­дают разумом, а инфузория-туфелька — нет (хотя отдельные психологи живот­ных и полагают, что на самом деле и простейшие обладают интеллектом очень низкого уровня), но вопрос о границе, за которой начинается разум, представлялся очень сложным.

Психологи боролись с этой проблемой и предложили множество критериев, ко­торые Роберт Йеркс (1876-1956), ведущий психолог животных, подверг тщатель­ной ревизии в 1905 г. Так же как Э. К. Сэнфорд, Дж. Романее и др., Йеркс знал, что эта проблема чрезвычайно важна и для психологии человека, поскольку, оценивая, что происходит в разуме человека и животных, мы в равной степени исходим из пред­положений. Конечно, «человеческая психология выстоит или погибнет вместе с пси­хологией животных. Если исследование психической жизни низших животных не­правомерно, то не более правомерно и исследование человеческого сознания» (R. Yerkes, 1905b).

По мнению Йеркса, «критерии психического» можно разделить на две обшир­ные категории. Первую составляют структурные критерии: можно сказать, что животное обладает разумом, если оно обладает достаточно сложной нервной сис­темой. Более важны функциональные критерии, т. е. поведение, указывающее на присутствие разума. Йеркс обнаружил, что большинство исследователей считают признаком разума научение и строят свои эксперименты таким образом, чтобы увидеть, может ли данный вид научаться. Подобный критерий соответствовал дар­винистской психологии У. Джеймса и развитию функциональной психологии того времени. Как мы увидели, функционалисты, вслед за Джеймсом, рассматривали сознание прежде всего как приспособительное устройство, поэтому, естественно, что они искали у своих субъектов признаки приспособления. Животное, которое неспособно обучаться, рассматривалось как автомат.

Йеркс считал поиск единственного критерия слишком простым и предложил три степени, или уровня, сознания, в соответствии с тремя классами поведения. На нижнем уровне существует отличающее сознание, на которое указывает спо­собность отличать один стимул от другого; даже актиния обладает своим уровнем сознания. Далее Йеркс предложил уровень интеллектуального сознания, о кото­ром свидетельствует научение. Наконец, рациональное сознание порождает пове­дение, отличающееся от простого реагирования на вызов окружающей среды.

Радикальное решение. Но нашелся один молодой психолог, который считал, что всей этой проблемы вообще не существует. Джон Б. Уотсон (1878-1958) был аспирантом Энджела в Чикагском университете, твердыне инструментализма Дж. Дьюи и психологического функционализма. Уотсон не любил интроспекции и занимался психологией животных. Его диссертация «Обучение животных», на­ писанная в соавторстве с Энджелом, представляла собой попытку найти физиоло­ гический базис научения. Будучи многообещающим психологом животных, Уот­ сон выступал в качестве ведущего обозревателя литературы по психологии живот­ ных в Psychological Bulletin, и его уже начинали утомлять противоречия вокруг критерия психического. В 1907 г. он назвал это «ночным кошмаром студента-би- хевиориста» и заявил, что «весь спор утомителен». Но он все еще находился в Чикагском университете под присмотром Энджела и отстаивал психологию жи­ вотных. Разум нельзя было изъять из психологии до тех пор, пока работала гипо­ теза о параллелизме разума и тела. /

Осенью 1908 г. Уотсон получил должность в университете Джонса Хопкинса; вдали от Энджела, предоставленный самому себе, он стал смелее. На докладе з Научной ассоциации Джонса Хопкинса новоприбывший профессор сказал, чтоисследование поведения животных можно проводить строго объективно, откры­вая факты точно так же, как в других естественных науках; о разуме животных упо­мянуто не было (С. К. Swartz, 1908).

В том же году, когда в университете Хопкинса проходила конференция Южно­го общества философии и психологии, Уотсон огласил на ней свою «Точку зрения на сравнительную психологию». Он проанализировал споры, существующие во­круг критериев сознания у животных, и установил, «что эти критерии невозможно применить... и они не имеют научной ценности». Уотсон утверждал, что «факты о поведении» ценны сами по себе и не должны «служить основанием для каких-либо критериев психического». Он говорил, что психология человека также станет бо­лее объективной, если откажется от интроспекции и «речевой реакции». Отказ от интроспекции приведет психологию к «совершенной естественно-научной мето­дике». Как только «критерии психического... исчезнут» из психологии, она цели­ком займется «процессом приспособления во всей широте биологических аспек­тов», а не будет сосредоточиваться лишь на нескольких элементах, схваченных в момент интроспекции. Хотя Уотсон заявил о бихевиоризме лишь в 1913 г., ясно, что точка зрения, провозглашенная им в тот день, уже была бихевиоризмом, но пока еще безымянным. Уотсон считал дискуссию о критериях психического у живот­ных бессмысленной. Позже, следуя своей логике, он пришел к выводу, что эти кри­терии бесполезны и для психологии человека.

Переосмысливая разум: споры о сознании,

1904-1912

Функциональные психологи и их коллеги в области психологии животных подвер­гли фундаментальному пересмотру место разума в природе. В функциональной психологии разум все больше отождествляли с самим адаптивным поведением, а в психологии животных об этой проблеме вообще постепенно стали забывать. В 1904 г. философы также занялись повторным исследованием разума.

Существует ли сознание? Радикальный эмпиризм

Прагматизм был методом для нахождения житейской истины, а не глубокой фи­лософской позицией. Оставив психологию ради занятий философией, У. Джеймс обратился к проблемам метафизики и разработал систему, которую назвал ради­кальным эмпиризмом. Он начал свою деятельность в 1904 г. статьей под смелым названием «Существует ли "сознание"?» Уотсон бросил вызов идее о существова­нии сознания как устаревшему артефакту картезианского дуализма, сильно ослаб­ленного развитием науки и компромиссами в философии:

Я верю, что «сознание» находится на грани полного исчезновения. Это всего лишь название фикции, которая не имеет права находиться среди основных законов. Те, кто все еще привязан к нему, — привязаны всего лишь к эхо, к слабому слуху, который остался в атмосфере философии после исчезновения «души». На протяжении двадца-' ти лет я не доверяю «сознанию» как сущности; семь или восемь лет я учу своих студен­тов тому, что оно не существует, и пытаюсь дать им прагматический эквивалент реаль­ности опыта. Мне кажется, что настал час открыто и повсеместно отказаться от него.

Решительно отрицать то, что сознание существует, кажется настолько абсурдным, что некоторые читатели далее не последуют за мной. Но позвольте мне объяснить: я имею в виду только то, что за этим словом не стоит никакой сути, и настаиваю, что за ним скрывается лишь функция... Эта функция — знание (1904, р. 477).

Джеймс утверждал, что сознания не существует вне опыта. Чистый опыт — это тот материал, из которого сделан мир, утверждал Джеймс. Не будучи вещью, со­знание является функцией, определенным видом взаимоотношений между кусоч­ками чистого опыта. Позиция Джеймса сложна и трудна для понимания, она пред­ставляет собой новую форму идеализма (опыт как вещество реальности) и пан­психизма (все в мире, даже письменный стол, обладает сознанием). В психологии эти идеи Джеймса вызвали к жизни две новые концепции сознания, поддержавшие бихевиоризм: относительную и функциональную теории сознания.

Относительная теория сознания: неореализм

Важность вопроса о сознании в психологии и философии основана на картезиан­ском Пути Идей, теории копий знания. По словам У. Джеймса, в теории копий утверждается «радикальный дуализм» объекта и знающего. Согласно теории ко­пий, сознание содержит репрезентации мира и узнает мир только посредством ре­презентаций. Отсюда следует, что сознание является психическим миром репре­зентаций, отделенным от физического мира вещей. Согласно этому традиционному определению психологии, наука психология изучала мир репрезентаций посред­ством особого метода — интроспекции, тогда как естественные науки, например физика, исследовали мир объектов, конструируя его посредством наблюдений. Вы­зов, брошенный Джеймсом теории копий, вдохновил группу молодых американских философов на то, чтобы предложить новую форму перцептивного реализма пример­но в то же время, когда гештальт-психологи возрождали реализм в Германии.

Они называли себя неореалистами, утверждая, что существует мир физических объектов, который мы познаем без посредничества внутренних репрезентаций. С этой точки зрения сознание не представляет собой особого внутреннего мира, который следует описывать с помощью интроспекции. Скорее, сознание является взаимоотношениями между Я и миром, взаимоотношениями узнавания. В этом и заключалась основная идея относительной теории сознания, которой в те годы за­нимались: Ральф Бартон Перри (1876-1957), биограф Джеймсаи учитель Э. К. Тол-мана; Эдвин Биссел Хольт (1873-1946), который был коллегой Перри в Гарварде и преемником X. Мюнстерберга на посту экспериментального психолога в Гарвард­ском университете; и Эдгар Сингер (1873-1954), чьи статьи, посвященные разу­му, предвосхитили воззрения Гилберта Райла (см. главу 9).

Разум «внутри и снаружи». Развитие неореалистической теории разума нача­лось с анализа Р. Перри (1904) привилегированной природы, приписываемой ин­троспекции. Со времен Декарта философы полагали, что сознание — область ре­презентаций и известно только самому себе; на эту идею в значительной степени опирались радикальный дуализм мира и разума Декарта. Согласно традиционным взглядам, интроспекция была наблюдениями особого сорта и занимала особое ме­сто, чем значительно отличалась от обычных наблюдений внешних объектов. Тра­диционная менталистская психология принимала радикальный дуализм разума объекта и холила интроспекцию как особую методику наблюдений для изучения сознания. Перри утверждал, что «особенность» интроспекции была сильно преуве­личена и «разум внутри» интроспекции весьма незначительно отличается от «ра­зума снаружи», проявляющегося в повседневном поведении.

Перри допускал, что попросить кого-либо заняться интроспекцией — легкий путь проникнуть в его разум. Только у меня есть мои воспоминания, и только я знаю, где присутствую в тот или иной момент. Но в этих случаях интроспекция не занимает особого привилегированного положения, и разум не является неким «особым местом». То, что я испытал в прошлом, могли, в принципе, определить и другие наблюдатели в то время, когда воспоминания откладывались. Тщательное наблюдение за моим повседневным поведением покажет, чему я уделяю внимание. Короче говоря, содержимое сознания не принадлежит исключительно мне: любой может открыть его. Перри говорил, что так же дело обстоит и в психологии живот­ных: мы открываем для себя разум животных, обращая внимание на поведение животных и читая намерения животных, психическое содержимое — наблюдая за тем, как они ведут себя по отношению к объектам окружающей среды. Как утвер­ждал Болтон, воспринятый объект — это объект, действующий на что-либо, поэто­му перцепты животных выявляются благодаря их поведению.

Еще один тип информации, который, по всей видимости, делает самосознание и интроспекцию особыми источниками знания, — это знание состояний нашего собственного тела. Ясно, что никто, кроме меня, не испытывает мою головную боль. Конечно, в этом смысле интроспекция занимает привилегированное положение. Но Перри отказывался рассматривать какие-либо важные заключения, сделанные при таких обстоятельствах. Прежде всего, хотя один человек не осведомлен напря­мую о внутреннем состоянии тела другого, он может легко узнать об этом, исходя из собственных аналогичных состояний; хотя вы и не чувствуете мою головную боль, вы знаете, что это такое. Во-вторых, внутренние процессы в теле можно луч­ше понять извне, если есть подходящее оборудование. Перри задается вопросом: «Кто знает земледелие так же хорошо, как фермер?» Очевидно, что никто, но тем не менее эксперт, имеющий научную подготовку, может рассказать фермеру, как полу­чать более высокий урожай. Сходным образом, внутренние процессы организма — не эксклюзив и открыты для физиологических исследований. Наконец, говорить об особом интроспективном подходе к состояниям тела — это очень тривиальный способ защиты интроспективной психологии, поскольку подобное содержание вряд ли является сутью разума.

Если мы последуем за аргументацией Перри, то неизбежно придем к выводу о том, что психология менталистского толка ошибочна. Сознание — не какой нибудь личной секрет, поделиться которым можно лишь с помощью интроспекции. Ско­рее, мое сознание — коллекция ощущений, полученных из внешнего мира или из моего собственного тела; наряду с Джеймсом, Перри утверждал, что не существует никакой сущности «сознание», которая выходила бы за пределы переживаемых ощущений. Но поскольку об этих ощущениях может узнать кто-либо еще, мой ра­зум, по сути дела, представляет собой открытую книгу, общественный объект, до­ступный для научного исследования. Конечно, интроспекция остается полезной с прагматической точки зрения, поскольку ни у кого нет такого удобного доступак моим ощущениям, прошлым и настоящим, как у меня самого; поэтому психолог, желающий открыть мой разум, должен просто попросить меня посмотреть внутрь и рассказать о том, что я обнаружил. Но с точки зрения Перри, интроспекция — не единственный путь к разуму, поскольку тот всегда находится на виду из-за пове­дения. В таком случае психологией можно заниматься как сугубо бихевиористской деятельностью, прибегая при необходимости к самоосознанию ее субъектов, но в остальных случаях обращая внимание только на поведение. Философский анализ разума, проделанный Перри, полностью совпадает со взглядами, существующими в психологии животных: с функциональной точки зрения, разум и проведение — это одно и то же, а психология как человека, так и животных покоится на общем фундаменте — изучении поведения.

Разум как направленное поведение. Перри заявил, что внешний наблюда­тель, обладающий достаточной подготовкой, может узнать о чьем-либо сознании. Э. Б. Хольт, благодаря своей теории специфического ответа, изъял сознание из го­ловы человека и поместил его в окружающую среду. Он утверждал, что содержи­мое сознания представляет собой всего лишь поперечный срез объектов Вселен­ной, в прошлом или настоящем, вблизи или вдали, на которые человек реагирует. Чтобы пояснить свою идею, Хольт предложил аналогию: сознание напоминает луч карманного фонарика в темной комнате, он демонстрирует предметы, которые мы видим, оставляя все остальное в темноте. Подобным же образом в тот или иной конкретный момент мы взаимодействуем лишь с некоторыми объектами во Все­ленной, и именно их сознаем. Поэтому сознание находится вовсе не внутри чело­века, а «вовне, где бы ни находились вещи, вызывающие специфическую реак­цию». Даже память рассматривали таким же образом: память — это не восстанов­ление некоторых прошлых идей, убранных, а затем извлеченных, но всего лишь представление сознанию отсутствующего объекта.

Подобно Перри, Хольт исключал возможность сохранения разума в тайне. Если сознание представляет собой всего лишь специфический ответ, а его содержимое — не больше, чем инвентарная опись объектов, контролирующих мое текущее пове­дение, то любой, кто направит «свет фонарика» сознания на те же объекты, что и я, узнает мой разум. Хольт утверждал, что поведение всегда контролируется некото­рыми реальными объектами или направлено к ним (цели) и его следует объяснять с помощью открытия таких объектов. Поэтому, для того чтобы заниматься психо­логией, нам не нужно просить наших субъектов заняться интроспекцией, хотя, конечно, мы можем это сделать. Мы можем понять их разум, изучая их поведение и те обстоятельства, при которых оно возникает, забросив менталистскую психо­логию и занявшись бихевиористской. Хольт говорил, что объекты, на которые ре­агирует организм, — это то, что находится в его сознании; следовательно, изучение сознания и изучение поведения, по сути, одно и то же.

Разум как овеще< гвление. Хотя Э. А. Сингер формально не был неореалистом, он предложил бихевиористскую концепцию разума, согласующуюся с представле­ниями Р. Перри и Э. Б. Хольта. Сингер применил прагматическое испытание исти­ны к проблеме разума других: имеет ли хоть какое-то значение для нашего поведе­ния то, обладают ли другие люди сознательным опытом, или нет? Сингер утверж­дал, что, с прагматической точки зрения, «проблема других разумов» бессмысленнаи что психологи со времен Декарта не добились здесь никакого прогресса. Поэтому мы должны прийти к заключению, что это — псевдопроблема, не имеющая решения.

Сингер рассматривал возможное возражение прагматиков по поводу того, что сознание у других на самом деле глубоко затрагивает наше повседневное поведе­ние и представляет собой то, что У. Джеймс называл «жизненным вопросом». В своей книге «Прагматизм» (1907-1955) У. Джеймс предлагал нам рассмотреть «автоматическую возлюбленную». Представьте себе, что вы сильно влюблены: каждый обожающий взгляд, каждую нежную ласку, каждый слабый вздох вы счи­таете знаком того, что возлюбленная любит вас; все, что она делает, будет обуслов­лено любовью к вам, так же как ваши знаки обусловлены любовью к ней. Затем, однажды, вы обнаруживаете, что она — всего лишь машина, хитро построенная затем, чтобы демонстрировать знаки любви к вам; но она не обладает сознанием, будучи всего лишь машиной, имитацией возлюбленной. Вы все еще любите ее? Джеймс считал, что в такой ситуации никто не смог бы продолжать любить, так как жизненно важным для любви являются не только взгляды, прикосновения и вздохи, но и убежденность в том, что за всем эти стоит психическое состояние, называемое любовью, субъективное условие наслаждения, страсти и преданности. Короче говоря, Джеймс пришел к выводу, что вера в другие разумы выдерживает испытание прагматизмом, поскольку мы будем испытывать совершенно разные чувства и, конечно, совершать разные поступки по отношению к существу, в зави­симости от того, будем ли мы считать это существо обладающим сознанием или лишенным его.

Сингер попытался опровергнуть аргумент Джеймса. Он спрашивал, каким об­разом такие термины, как «разум», «душа» или «бездушный», используются на практике. Они являются предположениями на базе поведения, конструкциями, которые мы возводим, исходя из поведения других. Конечно, эти конструкции могут быть неправильными, и мы обнаруживаем наши ошибки, когда наши ожи­дания в отношении поведения человека не исполняются. Сингер утверждал, что в случае автоматической возлюбленной обнаружение того факта, что она «лишена души», означает всего лишь, что вы боитесь того, что ее поведение в будущем не будет напоминать ее поведение в прошлом. Вы разлюбите ее не потому, что она лишена разума, а потому, что более не можете предсказать, как она себя поведет.

Сингер утверждал, что эта концепция разума служит примером ошибки овеще­ствления, тем, что Райл позднее назвал «ошибкой категории». Мы верим в отдель­ную сущность, называемую сознанием, только благодаря нашей склонности думать, что если мы в состоянии дать название чему-либо, то оно существует. Сингер про­вел аналогию между концепцией разума и донаучными теориями теплоты: счита­лось, что при нагревании объект пропитывается особой невидимой жидкостью и, таким образом, становится дуалистической сущностью, например «камень + тепло». Однако современная атомная физика говорит, что теплота не жидкость, а состояние активности молекул. Когда объект нагревается, составляющие его атомы начинают двигаться быстрее, и эта деятельность изменяет внешность и поведение объекта; теп­ловой жидкости не существует. Сингер утверждал, что картезианский и религиоз­ный дуализм напоминали донаучную физику, утверждая, что человек представля­ет собой сумму тела, совершающего действия, и души. Он заключил, что «сознаниене является чём-то, логически выводимым из поведения, это — поведение. Или, точ­нее, наша вера в сознание представляет собой ожидание возможного поведения на основе наблюдений за поведением в текущий момент, веру, которую дальнейшие наблюдения или подтверждают, или опровергают» (1911, р. 183). Согласно взгля­дам Сингера, не существует разума для изучения: менталистская психология была бредом с самого начала. Следовательно, психология должна забросить разум и за­ниматься тем, что реально — поведением.

Ответ Сингера на мысленный эксперимент Джеймса с автоматической возлюб­ленной сейчас имеет более важное значение, чем тогда, ибо мы можем строить ма­шины, кажущиеся мыслящими точно так же, как автоматическая возлюбленная Джеймса казалась любящей. Мыслят ли они на самом деле? Создание Джеймса при­шло на страницы научно-фантастических романов. Может ли машина, андроид, любить? В наш век компьютеров и генной инженерии это отнюдь не праздный во­прос, и мы снова столкнемся с ним в новой области когнитивистики (см. главу 10).

Неореализм в виде философского направления просуществовал недолго. Его основная ошибка была гносеологической: отношение к проблеме ошибок. Если мы узнаём объекты без посредничества идей, то каким образом у нас бывает ошибоч­ное восприятие? С помощью теории копий, ошибки легко объяснить, сказав, что копии могут быть неточными. Реализму объяснить ошибку трудно. Но, несомнен­но, воздействие реализма оказалось весьма продолжительным. Неореалисты сде­лали философию профессиональной. Более раннее поколение философов, напри­мер Джеймс, писали для широкого круга интересующихся читателей, и их имена были хорошо известны в образованных кругах Америки. Однако неореалисты смо­делировали свою философию по образцу науки, сделали ее технической и недо­ступной для нефилософов (В. Kuklick, 1977). В психологии относительная тео­рия сознания ставила своей целью развитие бихевиорализма и бихевиоризма, перерабатывая менталистскую концепцию сознания в нечто, познаваемое посред­ством поведения, и даже во что-то, идентичное поведению. В этом случае концеп­ции разума более не нужно играть никакой роли в научной психологии, какой бы важной она ни оставалась за пределами этой профессии.

Функциональная теория сознания: инструментализм

Неореалисты развивали относительную концепцию разума, предложенную У. Джейм­сом (W.James, 1904). Дж. Дьюи и его последователи развивали функциональную концепцию. Возникающая философия Дьюи получила название инструментализма, поскольку делала упор на знании как инструменте для первичного понимания мира и последующего его изменения. Концепция разума Дьюи была, таким образом, бо­лее активной, чем представления неореалистов, которые оставались приверженца­ми того, что Дьюи называл «теорией разума-зрителя». Теории копий относятся к теориям зрителя, поскольку мир, используя термин Юма, запечатлевается в пассив­ном разуме, который затем просто тиражирует эти впечатления в идеи. Хотя неоре­алисты отвергали теорию копий, они, по мнению Дьюи не ушли от теорий зрителя, поскольку в их относительной теории сознание все еще полностью определяли объекты, на которые оно реагировало. Итак, разум все еще оставался зрителем, пас­сивно наблюдающим мир, но только непосредственно, а не через очки идей.Энджел пришел к заключению, что, если этому движению суждено развивать­ся и далее, психология станет «общей наукой о поведении»; точно такое же опре­деление этой сферы деятельности было предложено в новейших для того времени учебниках по психологии (М. Parmelee, 1913; С. Н. Judd, 1910; W. McDougall, 1912). Еще в 1908 г. У. Мак-Дугалл предложил дать психологии новое определе­ние — «позитивная наука о поведении» (р. 15).

Поворотным стал 1912 г. Бучнер отметил дальнейшую путаницу вокруг опреде­ления разума и у философов, и у их союзников-психологов, которые хотели отожде­ствлять разум и поведение. Найт Данлэп (Knight Dunlap, 1912), старший коллега Дж. Уотсона по университету Хопкинса, использовал новую относительную теорию сознания для того, чтобы «завести дело против интроспекции». Он говорил, что ин­троспекция обладала ценностью только в рамках теории копий разума, поскольку интроспекция описывает привилегированное содержание сознания. Но при рацио­нальном взгляде на разум интроспекция утрачивает свой особый характер и превра­щается не более чем в описание реального объекта при особых условиях внимания. Интроспекция, таким образом, ничего не сообщает о внутреннем объекте, а просто дает сообщение о стимуле, контролирующем поведение в данный момент. Найт Данлэп сделал вывод о том, что термин «интроспекция» следует применять в более узком смысле, лишь для сообщений о внутренних стимулах, которые нельзя получить ника­ким другим способом. Интроспекция более не была основным методом психологии.

Элиот Фрост (Elliot Frost, 1912) сделал сообщение о европейских физиологах, которые пришли к радикально новому взгляду на сознание. Эти физиологи, в том числе и Жак Лёб, оказавший влияние на Дж. Уотсона во время их совместной ра­боты в Чикагском университете, провозгласили психологические концепции «суе­вериями» и не нашли места сознанию животных при объяснении их поведения. Фрост попытался опровергнуть брошенный вызов с помощью функционального взгляда на разум как на адаптивное, подобное сознанию поведение.

Еще важнее для нас редукционистские призывы этих европейских физиологов и некоторых психологов. Разум можно устранить из сферы психологии двумя спо­собами, которые отличаются друг от друга и которые не следует смешивать. Про­грамма физиологов, в том числе и И. П. Павлова, обзор которой дал Фрост, и пси­хологов, например Макса Мейера, оказавшего влияние на Дж. Уотсона, призывала свести психические понятия к нейрофизиологическим процессам, предположи­тельно лежащим в их основе. Можно было бы убирать психические понятия из науки по мере того, как мы выясняли материальные причины, которые и обознача­ли эти менталистские термины. Другая программа отказа от разума находилась тогда в зачаточном состоянии, и на протяжении последующих лет ее часто путали с редукционизмом. Она утверждала, что психические понятия следует заменить поведенческими, которые, в свою очередь, нельзя свести к механическим физио­логическим законам, лежащим в их основе. Мы можем разглядеть эти идеи, позднее усовершенствованные Б. Ф. Скиннером, в относительной теории разума, особен­но в версии Сингера; но в 1912 г. они не представляли собой отдельной психологи­ческой системы. Взгляды редукционистов, освещенные Фростом, до сих пор сохра­няют свое значение — обоснованность концепций сознания и разума как централь­ных в психологии все больше и больше подвергается нападкам.

Встреча АРА в декабре 1912 г. в Кливленде знаменовала окончательный пере­ход психологии, за исключением лишь немногих ретроградов, от ментализма к бихевиорализму. Дж. Р. Энджел (J. R. Angell, 1913) описал бихевиористский под­ход в книге «Поведение как категория психологии». Энджел начал с того, что вспомнил свое собственное пророчество, сделанное на заседании АРА в 1910 г., касавшееся того, что изучение поведения затмит исследования сознания. Действи­тельно, два года спустя сознание стало «жертвой, предназначенной для бойни>>, тогда как поведение полностью заменило психическую жизнь в качестве основно­го предмета психологии. В философии во время дебатов о сознании под вопрос ставили само его существование. В психологии животных исследователи хотели отказаться от ссылок на разум и просто изучать поведение, этим настроениям со­ответствовал и «общий дрейф» в том же направлении психологии человека.

Существовало множество процветающих областей деятельности, связанных с изучением человека, в которых интроспекция «не предлагала адекватного подхо­да», — социальная психология, этнопсихология, социология, экономика, развитие, индивидуальные различия и многие другие. Тенденция к отказу от интроспекции была не просто результатом появления новых тем, подобных уже упомянутым; это­му способствовала и функциональная психология, которая изучала не столько со­держание сознания, сколько ответные реакции.

Энджел не хотел полностью отказываться от интроспекции. Но хотя интро­спекция больше не могла оставаться главным методом психологии, она продолжа­ла играть важную роль в получении данных, которые не могли быть получены ины­ми способами. Полностью отрицать значение «главной отличительной черты» че­ловеческой природы — разума ради новой бихевиористской психологии Энджел считал абсурдным. Он предостерегал, что бихевиористская психология таит в себе еще одну опасность. Концентрируясь на поведении, психологи вторгаются на тер­риторию другой науки, биологии, и, таким образом, существовала опасность того, что психология может оказаться поглощенной биологией.

Энджел оказался прав. В настоящее время психология представляет собой ис­следование поведения. Это естественная наука, тесно связанная с биологией, пе­реросшая свои философские корни. Сейчас она использует объективные методы, при необходимости интроспекция служит прагматическим целям, но не занимает главенствующего положения. Вместо вопросов сознания психология занимается проблемами объяснения, предсказания и контроля поведения. Пришло время той психологии, на которую с таким ужасом смотрел Уорнер Файт.

Библиография

Общий обзор данного периода дан в статье Джона Томаса (John L. Thomas) «Natio­nalizing the Republic» в книге: Bernard Bailyn et al., The Great Republic (Boston: Little, Brown, 1977). Стандартная история трансформации США на рубеже веков дана в книге: Robert Wiebe, The Search for Order 1877-1920 (New York: Hill and Wang, 1967). Дэниел Бурстин (Daniel Boorstin) делает выводы об истории Соединенных Штатов в книге: The Americans: The Democratic Experience (New York: Vintage, 1974), которая представляет собой приятный для чтения, даже захватывающий отчет оАмерике XX в., абсолютно свободный от политической и военной истории. Суще­ствует несколько хороших работ по истории прогрессивизма: Richard Hofstadter. The Age of Reform (New York: Vintage, 1975); Eric Goldman, Rendezvous with Destiny (New York: Vintage, rev. ed., 1975); и две книги: David Noble, The Paradox of Progressive Thought (Minneapolis: University of Minnesota Press) и The Progressive Mind (Min­neapolis: Burgess, rev. e,d., 1981). Среди работ, посвященных интеллектуальным и социальным аспектам нашего времени, можно выделить следующие произведения: Henry F. May, The End of American Innocence (Chicago: Quadrangle, 1964); Morton White, Social Thought in America (London: Oxford University Press, 1976); и Science and Sentiment in America (London: Oxford University Press, 1972).

Философия Дж. Дьюи сыграла главную роль в развитии мысли первой поло­вины XX в. Его интеллектуальное развитие описано в двух работах: Morton G. White, The Origin of Dewey's Instrumentalism (New York: Octagon, 1964); и в посвя­щенной Дьюи главе книги: Е. Flower and M. Murphey, A History of Philosophy in America (New York: Capricorn, 1977). Дьюи был ведущим философом в области образования того времени, он стал свидетелем широкомасштабных дебатов о при­роде и задачах образования, разразившихся, когда школы были переформированы для того, чтобы отвечать потребностям массового, индустриализованного общества. Книга Мерл Керти (Merle Curti, The Social Ideas of American Educators, Paterson, NJ: Littlefield, Adams, rev. ed., 1965) суммирует взгляды не только Дьюи, но и У. Джеймса и Э. Л. Торндайка. Впервые эта книга вышла в свет в 1931 г. и отражает явно соци­алистическую точку зрения, которая выливается в критическое отношение ко всем, за исключением самого Дьюи, из-за того, что они делали слишком сильный акцент на индивиде. О жизни Дьюи см. работу: R. В. Westbrook, John Dewey and American Democracy (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1991).

Существует три значительные книги, посвященные психологии того времени. Брайан Маккензи (Brian Mackenzie, Behaviorism and the Limits of Scientific Method, London: Routledge and Kegan Paul, 1977), тесно связывает бихевиоризм с позити­визмом, что было свойственно и первому изданию предлагаемой вам книги, а так­же с проблемой разума животных. Джон О'Доннелл (John M. O'Donnell, The Origins of Behaviorism: American Psychology 1870-1920, New York: New York University Press, 1985) утверждает, что бихевиоризм постепенно и неизбежно вырастал из аме­риканской реалистической, новой и функциональной психологии. Книга Р. Н. Соф-фера (Reba N. Soffer, Ethics and Society in England: The Revolution in the Social Sciences 1870-1914, Berkeley: University of California Press, 1978) рассматривает Англию того же периода, какой мы рассмотрели в американской истории, и связывает аналогич­ный ход развития с интеллектуальным климатом Британии, утверждая, в проти­вовес тезису, который отстаиваю я сам, что в эти годы произошла революция.

Ценный источник сведений по истории психологии с момента ее основания — серия книг: A History of Psychology in Autobiography. Первые три тома, описываю­щие этот период, вышли под редакцией Карла Мерчисона (Carl Murchison) в из­дательстве университета Кларка (Clark University Press). Следующие тома выхо­дили в разных издательствах под редакцией разных специалистов, но сохраняя об­щее название.Отстаивая научный статус своей дисциплины, психологи всегда уделяли боль­шое внимание ее истории. Э. Ф. Бучнер (Edward Franklin Buchner) создал ряд об­зоров развития психологии в начале XX в., в том числе ежегодный обзор в Psychological Bulletin с 1904 по 1912 гг., озаглавленный «Прогресс в психологии» (Progress in Psychology), и два общих отчета: «Ten Years of American Psychology», Science, 18 (1903): 193-204, и «A Quarter Century of Psychology in America», American Journal of Psychology, 13 (1903): 666-680. Еще один общий обзор того же периода — James Mark Baldwin, «A Sketch of the History of Psychology», Psychological Review, 12 (1905): 144-145. Christian Ruckmich, «The History and Status of Psychology in the United States», American Journal of Psychology, 23 (1912): 517-531 — ценная исто­рия психологии, включающая не только отчеты об основании лабораторий и т. п., но и сравнительный экономический анализ статусов психологических факультетов университетов по сравнению с другими дисциплинами. Еще одна история психоло­гии принадлежит Дж. Кеттеллу (J. M. Cattell, «Early Psychological Laboratories», Science, 67 (1928): 543-548).

Возможно, последнее столкновение старой и новой психологии имело место 27 апреля 1895 г., в Клубе директоров школ Массачусетса, когда Ларкин Дантон и У. Т. Харрис, работники образования старой формации, противостояли Хьюго Мюнстербергу и Г. Стэнли Холлу, представителям новой психологии. Столкно­вение описано в книге: The Old Psychology and the New (Boston: New England Publishing Co., 1895).

Труды (с современными комментариями) философов-прагматиков Ч. Пирса, У. Джеймса и Дж. Дьюи собраны в книгах: Amelie Rorty, Pragmatic Philosophy (Garden City, NY: Doubleday) и Н. Standish Thayer, Pragmatism: The Classic Writings (New York: Mentor, 1970). Книга Брюса Куклика (Bruce Kuklick, Rise of American Philosophy, New Haven, CT: Yale University Press, 1977) прослеживает развитие прагматизма и его место на историческом фоне. Основные статьи Дьюи приведе­ны в книге: Joseph Ratner,John Dewey: Philosophy, Psychology, and Social Practice (New York: Capricorn, 1965).

Обращения президентов АРА обобщены, а самые интересные перепечатаны в книге: Ernest R. Hilgard, American Psychology in Historical Perspective (Washington, DC: American Psychological Association, 1978).

Кроме процитированных работ студенты, интересующиеся психологией живот­ных, трудами И. П. Павлова и Э. Л. Торндайка, могут обратиться к следующим книгам. Б. П. Бабкин написал наиболее интересную биографию И. П. Павлова; О теории научения Э. Л. Торндайка см. его книгу: Educational Psychology (New York: Arno, 1964). Дж. Уотсон опубликовал две популярные статьи: Harper's Magazine, 120 (1909): 346-353, и124 (1912): 376-382, в которых дается обзор психологии живот­ных начала XX в. Замечательная история психологии животных даны в книге: Robert Boakes, From Darwin to Behaviorism: Psychology and the Minds of Animals (New York: Cambridge University Press, 1984). Развитию этой области в США посвяще­на работа: Thomas Cadwallader, «Neglected Aspects of the Evolution of American Comparative and Animal Psychology» в книге: G. Greenberg and E. Tobach, eds., Behavioral Evolution and Integrative Levels (Hillsdale, NJ: Erlbaum, 1984).Существует два хороших способа понять дебаты о сознании. Они приобрели настолько большое значение, что Американская философская ассоциация посвя­тила свой конгресс 1912 г. решению этой проблемы. Чтобы подготовить эту встре­чу, ассоциация назначила комитет, в задачи которого входило суммировать ос­новные пункты спора и подготовить библиографию. Их отчет появился в Journal of Philosophy, 8 (1911): 701-708. Споры в философии не утихали и после 1912 г. и, в конце концов, привели к тому, что проблема сознания, в том числе точки зре­ния и вопросы, не включенные в текст, была блестяще рассмотрена в книге: Charles Morris, Six Theories of Mind (Chicago: University of Chicago Press, 1932). Эти два источника включают все аспекты спора и всю литературу, относящуюся к этому вопросу. Основная работа Э. Сингера — «Mind as an Observable Object», Journal of Philosophy, 8 (1911): 180-186, за ней на следующий год последовало продол­жение: в том же журнале — «Consciousness and Behavior», Journal of Philosophy, 9 (1912): 15-19, и «On Mind as Observable Object», Journal of Philosophy, 9 (1912): 206-214.

Более подробные аргументы в пользу того, что бихевиоризм не вызвал револю­ции в психологии, приведены в работе: «The Mythical Revolutions of American Psychology», American Psychologist, 47 (1992): 308-318.