Глава 10

Подъем когнитивной науки, 1960-2000

Первые теории когнитивной психологии

Не все психологи, интересовавшиеся познанием, работали в рамках неохаллианской психологии опосредования, которую мы обсудили в предыдущей главе. В Европе возникло движение под названием структурализм. Оно появилось как междисцип­линарный подход к социальным наукам, в том числе и психологии, и оказало опре­деленное влияние на американскую психологию в конце 1950-х и в 1960-х гг. В Соеди­ненных Штатах социальные психологи отказались от концепции группового разума в первых десятилетиях XX в., постепенно определяя это направление так, как это делается сегодня: изучение людей в группах. Во время войны социальные психоло­ги занялись исследованием установок: каким образом убеждение и пропаганда ме­няют установки и отношениями установок и личности. После войны социальная психология продолжала работать над созданием теорий того, как люди формируют убеждения, интегрируют их и действуют на их основе. Наконец, Джером Брунер исследовал, как личностная динамика формирует восприятие мира людьми и каким образом люди решают сложные проблемы.

Новый структурализм

В психологии структурализм не был продолжением системы Э. Б. Титченера, с ко­торой у него не было ничего общего, кроме названия; он представлял собой неза­висимое направление, имевшее европейские корни. На протяжении 1960-х, 1970-х и начала 1980-х гг. движение под названием структурализм оказало огромное вли­яние на континентальную европейскую философию, литературную критику и общественные науки, в том числе и психологию. Ведущие представители структура­лизма, Клод Леви-Стросс, Мишель Фуко и Жан Пиаже, проповедовали платоновско-картезианский рационализм, пытаясь описать трансцендентный разум человека. Структурализм ассоциировался с более радикальными когнитивными психолога­ми, которые хотели порвать с прошлым американской психологии; в частности, они ориентировались на европейскую психологию и континентальную европейскую традицию в философии, психологии и других социальных науках. В отношении структурализма выражали надежду, что он станет объединяющей парадигмой для всех социальных наук, а его приверженцами были многие, начиная от философов и заканчивая антропологами. Структуралисты верили, что любой поведенческий паттерн человека, индивидуальный или социальный, следует объяснять, ссылаясь на абстрактные структуры логической или математической природы.

В психологии ведущим структуралистом был Жан Пиаже (1896-1980). Пиаже получил биологическое образование, но позднее заинтересовался гносеологией, область которой он и вознамерился научно изучить. Он критиковал философов за продолжение салонных спекуляций о росте знания, в то время когда вопросы гно­сеологии можно было исследовать эмпирически. Генетическая гносеология стала его попыткой составить карту развития знаний у детей. Пиаже выделял четыре стадии роста интереса, каждой из которых присущ особый тип интеллекта. Он по­лагал, что интеллект растет не количественно, а претерпевает широкомасштабные качественные метаморфозы, поэтому 5-летний ребенок не только знает меньше, чем 12-летний, но и думает иначе. Пиаже проследил эти различные типы интел­лекта, или пути узнавания мира, до изменений в логической структуре разума ребенка. Он попытался описать мышление на каждой стадии, построив крайне аб­страктные и формальные логические модели психических структур, которые, как он верил, руководят интеллектуальным поведением.

Генетическая гносеология была кантовской, с уклоном в развитие. Заголовки многих работ Пиаже — это названия трансцендентных категорий И. Канта: «Кон­цепция пространства у ребенка», «Концепция количества у ребенка», «Концепция времени у ребенка» и многие другие. Кант утверждал, что нельзя проникнуть в глубину трансцендентного Эго, но Пиаже полагал, что его версия Эго, эпистеми-ческий субъект, раскрывает свою природу в процессе развития. Пиаже также раз­делял тенденции «мандаринов» немецкой психологии, ставя своей целью сформу­лировать общую философию, а не психологическую теорию с практическим при­менением. Вопрос о том, может ли обучение ускорить процесс когнитивного роста, Пиаже называл «американским вопросом», поскольку в Европе его не задавали. В духе истинного прагматизма американцы хотели получать знание как можно бы­стрее и эффективнее, а не подвергать сомнениям его природу. На протяжении всей своей долгой интеллектуальной жизни Пиаже систематически выполнял свою исследовательскую программу, уделив бихевиоризму лишь незначительное вни­мание. Таким образом, хотя труды Пиаже мало читали до 1960 г., он и его генети­ческая гносеология составили серьезную альтернативу бихевиоризму, ожидавшую момента, когда бихевиоризм споткнется.

Принимая во внимание европейский рационалистский фон структурализма, можно было ожидать, что его влияние на американскую психологию окажется огра­ниченным. После 1960 г. американские психологи проявили серьезный интерес к работам Пиаже, но лишь немногие из них приняли его структурализм. Его логиче­ские модели считались слишком сложными и далекими от исследований поведения. Более того, последующие исследования показали, что стадии развития, выделенные Пиаже, не так четко определяются и не столь строги, как предполагалось ранее, а также то, что он значительно недооценил интеллект маленьких детей. Кроме того, американцев интересовали индивидуальные различия и влияние опыта на обучение при когнитивном развитии, и их мало трогал идеализированный «эпистемический субъект» Пиаже. Сегодня Пиаже цитируют как предвестника исследований ког­нитивного развития, но его теория не пользуется большим влиянием.

Пытаясь охарактеризовать врожденную универсальную грамматику, общую для разума всех людей, трансформационная грамматика Н. Хомски (N. Chomsky, 1957),так же как и европейский структурализм, делала основной упор на абстрактные структуры и пренебрегала индивидуальными отличиями, хотя Хомски, в отличие от Пиаже, не отождествлял себя с этим движением. Более того, в то время как тео­рия Пиаже зачахла, трансформационная грамматика Хомски остается здоровой об­ластью лингвистики и когнитивной науки. Критика радикального бихевиоризма со стороны Хомски вызвала новый всплеск интереса к познанию, а его трансформацион­ная грамматика показала, каким образом сложную деятельность, например язык, мож­но объяснить как систему, управляемую правилами. В отличие от теории Пиаже, идеи Хомски сохранили подвижность, и сегодняшняя трансформационная грамматика мало напоминает ту, которая существовала три десятилетия назад (S. Pinker, 1994).

Познание в социальной психологии

Социальная психология представляет собой исследование человека как социаль­ного существа, и поэтому ее корни восходят к древнегреческим политическим мыслителям и первой политической науке Т. Гоббса. Мы уже немного говорили об этом ранее, поскольку данная область знания отличается чрезвычайной эклектич­ностью, она определяется предметом исследования, а не отдельной теорией о че­ловеческой природе. В 1940-х и 1950-х гг. она продолжала привлекать психиче­ские концепции в духе здравого смысла. Мы кратко рассмотрим одну теорию, пользовавшуюся большим влиянием в 1950-х и начале 1960-х гг. — теорию когни­тивного диссонанса Леона Фестингера (1919-1989).

В теории Фестингера говорится об убеждениях человека и их взаимодействии. Она утверждает, что верования могут согласовываться друг с другом, а могут всту­пать в противоречие. Когда убеждения вступают в противоречия, это вызывает не­приятное состояние, называемое когнитивным диссонансом, которое человек ста­рается уменьшить. Например, некурящий человек, убежденный в том, что сигаре­ты вызывают рак легких, не чувствует диссонанса, поскольку его убеждение в том, что курение вызывает рак, согласуется с его отказом от курения и поддерживает его. Но курильщик, пришедший к убеждению о том, что курение вызывает рак, по­чувствует когнитивный диссонанс, поскольку его решение курить вступает в про­тиворечие с новым убеждением. Действия курильщика будут направлены на уменьшение этого диссонанса, возможно, он откажется от курения. Однако с дис­сонансом достаточно часто справляются и другими способами. Например, куриль­щик может просто избегать информации о вреде курения, чтобы не чувствовать диссонанса.

Теория Фестингера стала толчком к многочисленным исследованиям. Появи­лось одно классическое исследование, бросившее вызов закону эффекта. Фестин-гер и его сотрудник Дж. Меррилл Карлсмит (1959) разработали несколько чрезвы­чайно скучных заданий, которые субъекты должны были выполнять, например закручивать гайки в течение длительного времени. Затем экспериментатор убеж­дал субъекта согласиться сказать следующему ожидающему субъекту о том, что задание было истинным развлечением. Некоторым субъектам платили 20 долла­ров за ложь, другим только 1 доллар. Согласно этой теории, у людей, получивших 20 долларов, не должно было возникнуть диссонанса: хорошая оплата оправдыва­ла их маленькую ложь. Но люди, получившие 1 доллар, должны были почувствовать диссонанс: они солгали за ничтожно малые деньги. Одним из способов изба­виться от диссонанса было убедить себя в том, что задание на самом деле доставляло удовольствие; если бы человеку удалось в это поверить, то сказать другому, что за­дание было веселым, не означало бы солгать. После того как этот эксперимент за­вершился, другой экспериментатор опрашивал субъектов. Он обнаружил, что субъекты, получившие 1 доллар, по сравнению с людьми, получившими 20 долла­ров, отзывались о задании как о более приятном, в соответствии с предсказаниями теории Фестингера. Полученные данные выглядели противоречащими закону эффекта, поскольку мы могли бы ожидать, что награда в 20 долларов за слова о том, что эксперимент доставлял удовольствие, сильнее повлияла бы на отзыв об удо­вольствии, чем награда в 1 доллар.

В контексте исторического развития психологии главным в теории когнитив­ного диссонанса было то, что она была именно когнитивной теорией — теорией о психических сущностях, в данном случае об убеждениях человека. Она не была неформальной бихевиористской теорией, поскольку Фестингер считал убеждения не опосредующими ответными реакциями, а, пользуясь терминами психологии здравого смысла, реакциями, контролирующими поведение. В 1950-х гг. теория когнитивного диссонанса и другие когнитивные теории социальной психологии составили сильную когнитивную психологию, выходящую за пределы строгого би­хевиоризма. Книга Фестингера (1957) «Теория когнитивного диссонанса» вообще не содержала ссылок на идеи бихевиоризма. Социальные психологи редко бросали вызов бихевиористам, но их сфера деятельности представляла ему альтернативу.

Новые когнитивные теории перцепции и мышления

«Новый взгляд» на перцепцию. Сразу же после войны возник новый подход к исследованиям восприятия. Он получил название нового взгляда на перцепцию, а возглавлял его Джером С. Брунер (род. в 1915 г.). «Новый взгляд» вырос из по­пытки унифицировать несколько различных областей психологии — психологию восприятия, психологию личности и социальную психологию, и из желания опро­вергнуть господствовавшую концепцию, уводящую назад, по крайней мере во вре­мена Д. Юма, и представленную в теории поведения «стимул—реакция». Соглас­но этой старой концепции, перцепция представляла собой пассивный процесс, по­средством которого стимул «запечатлевается» на воспринимающем. Дж. Брунер и его коллеги предложили взгляд на перцепцию, согласно которому воспринима­ющий субъект играет активную роль, а не является пассивным регистратором ощу­щений. Они провели многочисленные исследования, подтвердившие идею о том, что личность воспринимающего субъекта и социальный фон имеют большое значе­ние, поскольку они воздействуют на то, что видит воспринимающий. Самое извест­ное и противоречивое из этих исследований было посвящено перцептивной защите и повышению вероятности бессознательного восприятия. Дж. Брунер и его сорат­ники по движению нового взгляда (J. S. Bruner and L. Postman, 1947; L. Postman, J. S. Bruner and E. McGinnis, 1948) через короткие интервалы времени предъявля­ли субъектам слова, подобно тому как это делал В. Вундт в своих исследованиях диапазона сознания. Но эти современные исследователи варьировали эмоциональ­ное содержание слов: одни были обычными, или «нейтральными», а другие —непристойными («табуированными»). Дж. Брунер и его коллеги обнаружили, что субъекту для распознавания табуированного слова необходима более продолжи­тельная экспозиция, чем для распознавания нейтрального слова. Казалось, что субъекты бессознательно воспринимают негативное эмоциональное содержание табуированного слова, а затем пытаются подавить его осознание. Субъекты уви­дят слово только тогда, когда экспозиция окажется настолько продолжительной, что они не смогут помешать его распознаванию.

Исследования перцептивной защиты на протяжении многих лет носили чрез­вычайно противоречивый характер; некоторые психологи утверждали, что субъек­ты видят табуированные слова так же быстро, как и нейтральные, но они ложно отрицают восприятие как можно дольше, чтобы избежать чувства стыда. Спор ста­новился все более жарким и так и не получил окончательного разрешения. Для нас важно, что новый взгляд оценивал перцепцию как активный психический процесс, вовлекающий как сознательную, так и бессознательную психическую деятельность и вторгающийся между ощущением и ответной реакцией индивида. Идея перцеп­тивной защиты гораздо теснее примыкает к психоанализу, чем к бихевиоризму, что стало одной из причин споров вокруг открытия Дж. Брунера. В любом случае, но­вый взгляд представлял собой альтернативу бихевиоризму.

Исследование мышления. Интерес к перцепции и демонстрация того, что разум и личность активно ее формируют, привели Брунера к изучению старых добрых «высших психических процессов» (J. S. Bruner, J, Goodnowand G. Austin, 1956). Хотя Брунер не был сторонником теории опосредования и относил свои теоретизирова­ния к психодинамической традиции, он связывал свой интерес к когнитивным про­цессам с новыми 5-Л-теориями опосредования и идентифицировал их с возрожде­нием интереса к когнитивным процессам и их изучению. В ставшей своеобразной вехой книге «Исследование мышления» (1956) Брунер изучил, каким образом люди формируют концепции и относят новые стимулы к различным концептуальным категориям. Брунер и его коллеги предъявляли субъектам последовательности гео­метрических фигур, характеризующиеся многими измерениями: формой, размером, цветом и сходством. Затем субъекта просили вычислить, какой идеей руководство­вался экспериментатор, выбрав из предъявленных примеров те, которые ее подтвер­ждали или опровергали. Например, такой могла быть идея «все красные треуголь­ники», и экспериментатор начинал с того, что показывал субъекту большой красный треугольник в качестве примера идеи. Субъект должен был выбирать другие стиму­лы из набора, а ему говорили, принадлежит отобранный предмет к концептуально­му классу или нет. Если бы субъект выбрал большой красный треугольник, он полу­чил бы отрицательный ответ, а если бы он выбрал маленький красный треугольник, то ответ был бы положительным. Субъект должен был выбирать примеры до тех пор, пока не высказывал догадки об идее экспериментатора.

Дж. С. Брунер, Дж. Гуднау и Дж. Остин не рассматривали процесс понятийно­го научения в терминах научения, подразумевающего опосредованные ответные реакции, хотя некоторые сторонники неформального бихевиоризма это делали. Скорее, они смотрели на формирование концепции как на активный, а не реактив­ный процесс, в ходе которого выбором субъекта руководит некая стратегия, предназначенная для решения этой проблемы. Все детали этой теории не являются важ­ными для наших целей, но мы должны обратить внимание на менталистскую при­роду теории Брунера. Субъекта не рассматривали ни как пассивное соединяющее звено между стимулом (S) и реакцией (R) или в цепочке S-r-s-R, ни как локус пе­ременных. Напротив, формирование понятия рассматривали как активный интел­лектуальный процесс, в ходе которого субъект разрабатывает определенные стра­тегии и следует им, а к правильной концепции субъекта ведут (или не могут вести) процедуры принятия решения.

Но самым важным следствием возрождения интереса к изучению когнитивных процессов была идея о том, что машины, возможно, могут думать.

Механизация мышления

Искусственный интеллект. Со времен научной революции философов и психоло­гов привлекала и пугала мысль о сходстве человека и машины. Декарт полагал, что все когнитивные процессы человека, за исключением мышления, осуществляются аппаратом нервной системы, и, исходя из своего убеждения, он проводил деление между людьми и животными, а также между сознанием и телом. Паскаль выражал опасение, что Декарт был неправ: ему казалось, что в таком случае вычислитель­ная машина могла бы думать, и он обратился к человеческому сердцу и вере в Бога, чтобы отделить людей от машин. Гоббс и Ламетри принимали идею о том, что люди — это не более чем животные-машины, пугая романтиков, которые, наряду с Паскалем, видели таинственную сущность человечности не в интеллекте, а, скорее, в чувствах. Лейбниц грезил об универсальной думающей машине, а английский инженер Чарльз Бэббидж пытался ее построить. Уильям Джеймс выражал опасе­ния по поводу автоматической возлюбленной и пришел к заключению, что маши­на не могла бы чувствовать и поэтому не могла бы быть человеком. Уотсон, наряду с Гоббсом и Ламетри, утверждал, что люди и животные суть машины и что спа­сение человека заключается в принятии реальности и построении совершенного будущего, изображенного Скиннером во «Втором Уолдене». Писатели-фантасты и кинорежиссеры начали использовать различия (если они существуют) между че­ловеком и машиной в таких произведениях, как пьеса Карела Чапека «R.U.R.» и фильм Фрица Ланга «Метрополис». Но никто еще не построил машину, в отно­шении которой можно было бы надеяться, что она когда-нибудь начнет соревно­ваться с человеческим мышлением. Так продолжалось до Второй мировой войны. Непременной тенденцией науки является механизация картины мира. Как мы уже видели, в XX в. психологи боролись с последним убежищем телеологии: це­ленаправленным поведением животных и человека. К. Л. Халл пытался придать цели механический смысл; Э. Ч. Толмен сначала оставил ее как наблюдаемую вели­чину в поведении, но позднее поместил в когнитивную карту организма; Скиннер попытался растворить цели в контроле поведения со стороны окружающей среды. Ни одна из этих попыток справиться с целью не оказалась вполне убедительной, но неудача Толмена сильнее всего сказалась на бихевиоризме. Толмена можно крити­ковать за приверженность картезианской категорийной ошибке и создание гомункула в голове человека, а также за объяснение поведения человека как следствия принятия решений этим гомункулом. Дело в том, что карта подразумевает читаю­щего карту; в машине Толмена воистину был призрак. Психологи, казалось, метались между тремя возможностями: а) они могли попытаться объяснить целенаправлен­ное поведение, ссылаясь на внутренние события, как Толмен; но это было чревато изобретением внутреннего призрака, функции которого оставались непостижимы­ми; б) они могли бы считать поведение чисто механическим, как это делал Халл, или полагать, как Скиннер, что оно находится под мягким контролем окружающей сре­ды; но, хотя такая точка зрения была научной и логичной, она отрицала тот очевид­ный факт, что поведение направлено к достижению цели, и в) вслед за Ф. Брентано и Л. Витгенштейном они могли принять цель как неизменную истину человеческих действий, не требующую объяснений и не нуждающуюся в них; но это отрицало бы то, что психология может стать такой же естественной наукой, как физика, а этот вывод был немыслим для психологов, терзаемых завистью к физикам.

Научные разработки во время Второй мировой войны породили современный высокоскоростной цифровой компьютер, что принесло концепции, делавшие наи­более привлекательным первый из вышеизложенных вариантов, поскольку они, ка­залось, предлагали способ избежать «призрака в машине». Самыми важными из этих концепций были идея информационной обратной связи и концепция компью­терной программы. Важность обратной связи поняли мгновенно; для постижения значения идеи программирования потребовалось больше времени, но в конце кон­цов это дало толчок к новому решению'проблемы разума и тела, которое получило название функционализм. Концепции обратной связи и программирования произ­вели впечатление и даже заняли господствующее положение, поскольку ассоцииро­вались с реальными машинами, которые, казалось, могли думать.

Решение проблемы: концепция обратной связи. Если принять во внимание со­перничество между психологией обработки информации и радикальным бихеви­оризмом, есть определенная ирония судьбы в том, что концепция информацион­ной обратной связи выросла из той же самой военной проблемы, над которой ра­ботал Б. Ф. Скиннер в своем проекте с голубями. Проект «Оркон» преследовал цель органического контроля над ракетами. Математики и специалисты по компью­терам стремились добиться механического контроля над ракетами и другими видами вооружения, изобретая современный цифровой компьютер. В 1943 г. трое исследователей дали описание концепции информационной обратной связи, кото­рая лежала в основе их устройства, наводящего на цель, показав, каким образом можно сочетать цель и механизм. На практике в промышленности инженеры ис­пользовали обратную связь, по крайней мере, с XVIII в. А. Розенблат, Н. Винер и Дж. Биглоу (A. Rosenblueth, N. Wiener and J. Bigelow, 1943/1966) сформулирова­ли информационную обратную связь как общий принцип, применимый ко всем целенаправленным системам, как механическим, так и живым. Хорошим приме­ром системы, использующей обратную связь, является термостат и тепловой на­сос. Вы задаете термостату цель, когда устанавливаете температуру, которую хо­тите поддерживать в доме. В термостате есть термометр, измеряющий температуру в доме, и, когда температура отклоняется от заданной, термостат включает тепло­вой насос, чтобы охлаждать или нагревать дом до тех пор, пока не будет достигнута установленная температура. Здесь налицо контур обратной связи: термостат чувствителен к состоянию комнаты и, исходя из информации, полученной с помо­щью своего термометра, совершает действие; действие, в свою очередь, изменяет состояние комнаты, которое по обратной связи передается термостату, изменяю­щему свое поведение, что, в свою очередь, влияет на температуру в комнате, и цикл повторяется бесконечно.

В известном смысле термостат, в отличие от часов, можно считать целена­правленным устройством, что коренным образом меняет механистический взгляд на природу. Физика И. Ньютона породила образ Вселенной как гигантского часового механизма, машины, слепо следующей неумолимым законам физики. У. Джеймс утверждал, что сознательные живые существа не могут быть машинами, поэтому сознание должно эволюционировать, чтобы сделать возможным изме­няющееся, адаптивное поведение. Но термостаты представляют собой машины, лишенные сознания (D. Chalmers, 1996), поведение которых адаптивно реагиру­ет на изменения окружающей среды. И уж, конечно, в термостате нет призрака. В старые времена был слуга, который смотрел на термометр и при необходимо­сти топил печку, но слугу заменила машина, и при этом простая. Концепция обратной связи обещала представить все случаи целенаправленного поведения как обратную связь. Перед организмом стоят некоторые задачи (например добы­ча пищи), он способен измерить расстояние до цели (например это может быть другой конец лабиринта) и ведет себя таким образом, чтобы сократить и, в конце концов, уничтожить это расстояние. «Призрака в машине» или читающего ког­нитивную карту Толмена можно заменить сложными контурами обратной свя­зи. На практике машины, способные делать то, что раньше могли делать лишь люди, заменили слуг и промышленных рабочих.

Определение искусственного интеллекта. Итак, машины могут быть, целена­правленными. Но могут ли они быть разумными? Способны ли они соревноваться с человеческим интеллектом? Вопрос о том, разумны ли компьютеры, стал основ­ным для когнитивной науки, и этот вопрос в его современном виде поднял блестя­щий математик А. М. Тюринг (1912-1954), который внес большой вклад в теорию компьютеров в годы войны. В 1950 г. в журнале Mind он опубликовал статью под названием «Вычислительная техника и интеллект», которая давала определение области искусственного интеллекта и представляла программу когнитивной науки. А. М. Тюринг начал так: «Я намереваюсь рассмотреть вопрос, может ли машина думать?» Поскольку значение слова «думать» было чрезвычайно запутано, он предложил поставить вопрос более конкретно, «в терминах игры, которую мы на­зываем "имитационной игрой"». Вообразите, что с помощью компьютерного тер­минала расспрашивают двух респондентов, один из которых человек, а второй — компьютер, причем неизвестно, кто есть кто. Игра заключается в том, чтобы зада­вать вопросы, цель которых установить, кто человек, а кто — компьютер. А. М. Тюринг высказал предположение, что мы сочтем компьютер умным тогда, когда он сможет обмануть вопрошающего и заставить его поверить, что перед ним находится чело­век. Имитационная игра А. М. Тюринга получила название Тест Тюринга и очень широко (хотя и не всегда, см. ниже) принимается как критерий искусственного интеллекта.

Термин «искусственный интеллект» вошел в обиход через несколько лет, бла­годаря специалисту по вычислительной технике Джону Маккарти, которому по­требовалось название для оформления заявки на грант для финансирования пер­вой междисциплинарной конференции в той области, которая стала называться когнитивной наукой. Работающие в области искусственного интеллекта ученые стремятся создать машины, которые могут выполнять задания, ранее подвластные только людям. Цель «чистого искусственного интеллекта» — создание компью­теров или роботов, которые могут делать то же самое, что и люди. С психологией связано компьютерное моделирование, цель которого не просто соревноваться с людьми, но и подражать им.

Триумф переработки информации

«Когнитивная революция»

Решение проблемы разума и тела путем сравнения с программой и компьюте­ром. Мы уже видели, что некоторые психологи, самым известным из которых был К. Л. Халл, пытались сконструировать обучающиеся машины, и неудивительно, что внимание психологов привлек компьютер как модель научения и целенаправленно­го поведения. В беседе с психологом из Гарвардского университета Э. Г. Борингом Норберт Винер спросил: что мозг человека может делать такого, чего не могли бы делать электронные компьютеры? Это подтолкнуло Боринга (Е. G. Boring, 1946) задаться тем же вопросом, которым задавался А. М. Тюринг: что должен делать робот, чтобы называться разумным? Пересмотрев интеллектуальные спо­собности человека и первые попытки психологов подражать им с помощью ма­шин, Боринг сформулировал собственную версию теста Тюринга: «Конечно, ро­бот, которого вы не сможете отличить от любого студента, будет чрезвычайно убе­дительной демонстрацией механической природы человека» (р. 192)! По мнению Боринга, мыслящий робот должен обладать обширным метафизическим бага­жом, поскольку это окончательно подтвердило бы заявление Ламетри о том, что человек является машиной, и гарантировало психологии прочное место в ряду естественных наук. Надежды Боринга стали ожиданиями всех специалистов по когнитивной науке.

В начале 1950-х гг. были предприняты различные попытки создать электрон­ные или иные механические модели научения и остальных когнитивных процес­сов. Английский психолог Дж. А. Дейч (J. A. Deutsch, 1953) построил «электроме­ханическую модель, способную к изучению лабиринта, установлению различий и рассуждениям». Подобные модели обсуждали Л. Бенджамин Викофф (L. Benjamin Wyckoff, 1954) и Джеймс Миллер (James Miller, 1955). Чарльз Слэк (Charles W. Slack, 1955) использовал сходство между обратной связью и рефлекторной дугой Дж. Дыои, чтобы попытаться опровергнуть теорию К. Л. Халла «стимул—контроль». Еще один английский психолог, Дональд Бродбент (Donald Broadbent, 1958), предложил механическую модель внимания и краткосрочной памяти на примере шариков, падающих в Y-образную трубку, представляющую собой различные сенсорные «каналы» информации.

Дональд Бродбент утверждал, что психология должна думать о входящих ощу­щениях не как о стимулах, а как об информации. Его предложение имеет ключе­вое значение для понимания перехода от бихевиоризма к когнитивной психологии. Со времен Декарта загадка разума заключалась в его нефизическом характере, по­рождая неразрешимую проблему: каким образом нефизический разум каузально взаимодействует с физическим телом? Такие психологи, как К. Л. Халл и К. Лэшли, полагали, что единственной уважаемой научной психологией будет та, которая рассматривает организмы как машины в традиционном смысле этого слова: уст­ройства, приводимые в движение физическим контактом рабочих частей. Понятие информации позволило психологам с уважением отнестись к нефизической при­роде мысли, не мучаясь от трудностей картезианского дуализма. Информация ре­альна, но она не является физической вещью. Чтение этих слов вовлекает не физические раздражители — черные значки на белой бумаге, различным образом отражающие фотоны, идущие в вашу сетчатку, — но идеи, информацию, которую они выражают. Подобным же образом физическая работа компьютера контроли­руется информацией, содержащейся в запущенной программе, но программа не представляет собой вещественную душу. Представление разума как информации позволило психологам сформировать дуализм разума и тела и освободиться от ограничений физического бихевиоризма.

Концепции переработки информации быстро нашли применение в когнитивной психологии человека. Вехой стала статья Джорджа Миллера «Магическое число семь, плюс и минус два: некоторые ограничения нашей способности к переработке информации» (1956). Миллер отошел от эклектичной позиции бихевиоризма в отношении научения человека и постепенно стал одним из лидеров когнитивной психологии 1960-х гг. В статье 1956 г. он привлек внимание к ограничениям чело­веческого внимания и памяти и создал условия для первой волны исследований по психологии переработки информации, основной темой которой стали внимание и краткосрочная память.

Во всех ранних статьях, авторы которых пытались применить компьютерные понятия к психологии, наблюдалась путаница в вопросе о том, чем же на самом деле занимается мышление, поскольку разделение информации и механики требовало определенного времени. Поскольку компьютер стало принято называть «элект­ронным мозгом», наметилась серьезная тенденция к тому, чтобы считать, что элек­тронное устройство само по себе способно мыслить и что психологам следует ис­кать параллели между структурой человеческого мозга и структурой электронных компьютеров. Например, Миллер (James Miller, 1955) рисовал в своем воображе­нии «сравнительную психологию... имеющую дело не с животными, а с электрон­ными моделями», поскольку действия компьютеров «во многом напоминают жи­вое поведение». Но отождествить рефлекторную дугу и электронный контур было непросто. В одной своей статье 1950 г. А. Тюринг писал, что компьютеры пред­ставляют собой машины общего назначения (теоретически идеальный компьютер общего назначения называется машиной Тюринга). Существующая электронная структура компьютера не имеет значения, потому что поведение компьютера определяется программой, и одну и ту же программу можно запустить на маши­нах с физическими различиями, равно как и один и тот же компьютер способен выподнять различные программы. Тюринг отмечал, что человека в комнате с беско­нечным запасом бумаги и руководством по превращению символов ввода в сим­волы вывода можно рассматривать в качестве компьютера. В такой ситуации его поведение контролировалось бы только его неврологией, поскольку руководство диктовало, как отвечать на вопросы, и если кто-нибудь изменил бы руководство, то изменилось бы и поведение. Различие между компьютером и программой оказалось решающим для когнитивной психологии, поскольку оно означало, что сравнитель­ная психология не является неврологией и что когнитивные теории мышления че­ловека должны говорить о разуме человека, т. е. о программе человека, а не о его мозге. Правильная когнитивная теория выполнялась бы человеческим мозгом, и ее можно было бы осуществить посредством запрограммированного надлежащим об­разом компьютера, но эта теория была бы в программе, а не в мозге или компьютере.

В 1950-е гг. зародилась новая концепция человека как машины и новый язык для формулировки теорий, описывающих когнитивные процессы. Казалось, что людей можно рассматривать как компьютерные устройства общего назначения, рожденные с определенной физической структурой и программируемые жизнен­ным опытом и социализацией так, чтобы вести себя определенным образом. Це­лью психологии должно было стать уточнение того, каким образом люди перера­батывают информацию; на смену концепциям стимула и ответа пришли бы поня­тия информационного ввода и вывода, а теории об опосредующих r-s-цепях были бы заменены теориями о внутренних вычислениях и вычисляемых состояниях.

Моделирование мышления. Новую концепцию психологии отчетливо сформу­лировали Алан Ныоэлл, Дж. К. Шоу и Герберт Саймон в 1958 г. в .своей книге «Элементы теории решения проблем». С начала 1950-х гг. они занимались разра­боткой и написанием программ решения проблем, начав с программы, которая до­казывала математические теоремы («Логический теоретик»), а затем перейдя к более мощной программе — «Решающему устройству». Вначале они публиковали свои работы в журналах по компьютерной технике, но затем им предложили напи­сать статью для Psychological review. В этой работе они дали определение нового, когнитивного, подхода в психологии:

Сутью нашего подхода является описание поведения системы посредством уточнен­ной программы, определенной в терминах элементарных информационных процес­сов... Точно задав программу, мы поступили так же, как с традиционными математи­ческими системами. Мы попытались логическим путем вывести общие свойства сис­темы из программы (уравнений); мы сравнили поведение, предсказанное программой (уравнениями), с реально наблюдаемым поведением».

Алан Ньюэлл, Дж. К. Шоу и Герберт Саймон заявляли об особых преимуще­ствах своего подхода к психологическому теоретизированию. Компьютеры способ­ны «выполнять программу», что позволяет делать очень точные предсказания от­носительно поведения. Более того, чтобы действительно запустить компьютер, программа должна содержать «очень конкретную спецификацию внутренних про­цессов», гарантируя, что теории являются точными, недвусмысленными и не про­сто вербальными. Ньюэлл, Шоу и Саймон пришли к заключению, что «Логический теоретик» и «Решающее устройство» представляли собой «детальную операцио­нальную теорию решения проблем человеком».

Программа Ньюэлла, Шоу и Саймона была сформулирована гораздо четче, чем теория искусственного интеллекта Тюринга. Исследователи искусственного ин­теллекта хотели писать программы, которые бы вели себя, как люди, но при этом не обязательно мыслили, как люди. Поэтому, например, они написали программу для игры в шахматы, которая играла в шахматы, но использовала грубую силу суперкомпьютеров, чтобы оценить тысячу ходов до того, как выбрать один из них, а не пыталась подражать человеку-гроссмейстеру, который оценивает намного меньше альтернатив, но делает это гораздо умнее. Тем не менее Ньюэлл, Шоу и Саймон сделали шаг от искусственного интеллекта к компьютерной имитации, за­явив, что их программы не только решают проблемы, но и делают это именно так, как люди. В компьютерной имитации игры в шахматы программист должен был бы попытаться написать программу, совершающую те же шаги вычислений, что и человек-гроссмейстер. Различие между искусственным интеллектом и компьютер­ной имитацией очень важно, поскольку чистый искусственный интеллект не от­носится к сфере психологии. Усилия в области искусственного интеллекта могут быть поучительными в плане психологии, поскольку делают предположения о формах когнитивных ресурсов, которыми люди должны обладать для того, чтобы иметь интеллект, но уточнение того, каким образом люди действительно ведут себя разумно, требует имитации человеческого мышления, а не только поведения.

Человек-машина: воздействие метафоры переработки информации. Несмот­ря на уверенные заявления Алана Ньюэлла, Дж. К. Шоу и Герберта Саймона, их программа «Решающее устройство» не оказала серьезного влияния на психологию решения проблем. В 1963 г. Дональд У. Тэйлор сделал обзор исследований мыш­ления и пришел к выводу, что, хотя компьютерная имитация мышления представ­ляется «самой многообещающей» из всех теорий, «эти обещания необходимо под­крепить на практике». Три года спустя Дж. Дэвис (G. Davis, 1966) сделал обзор работ по решению проблем человеком и заключил, что «существует поразительное единодушие последних теоретических направлений в области человеческого мыш­ления и решения проблем... в том, что ассоциативные законы поведения, установ­ленные для относительно простых ситуаций классического формирования услов­ных рефлексов и выработки инструментальных условных рефлексов, применимы к сложному научению человека»; «Решающее устройство» Дэвис отнес к работам, имеющим второстепенное значение. Ульрик Найссер в своем влиятельном труде «Когнитивная психология» (Neisser, 1967) отверг компьютерные модели мышле­ния как «упрощенные» и «неудовлетворительные с точки зрения психологии». Через десять лет после своего предсказания Г. Саймон и его коллеги отказались от «Решающего устройства» (Н. Dreyfus, 1972).

Тем не менее все, в том числе и оппоненты, признают, что в 1960-е гг. когнитив­ная психология переживала бум. В 1960 г. Дональд Хебб, один из признанных ли­деров психологии, назвал это «Второй американской революцией в психологии» (первой был бихевиоризм): «Серьезное аналитическое исследование процессов мышления более нельзя откладывать». В 1964 г. Роберт Р. Хольт сказал: «Когни­тивная психология переживает настоящий бум». Льюис Брегер и Джеймс Мак-Гаф (Louis Breger and James McGaugh, 1965) обратили внимание на то, что этот подъем коснулся и клинической психологии, где на смену бихевиористской психотерапиипришла психотерапия, основанная на концепции переработки информации. В 1967 г. У. Найссер смог написать, что «поколение назад книге, подобной этой, потребова­лась бы отдельная глава, посвященная защите наших взглядов от бихевиоризма. Сегодня, к счастью, климат переменился, и никакой (или почти никакой) защиты не нужно», поскольку «сходство между человеком и компьютером» признано боль­шинством специалистов. Психологов устраивал взгляд на людей как на устройства переработки информации, получающие входные сигналы от окружающей среды (восприятие), обрабатывающие информацию (мышление) и действующие соглас­но принятым решениям (поведение). Представление человека в виде информаци­онного процессора получило широкое распространение. Так, хотя Г. Саймон не­сколько поспешил с предсказанием, что психологические теории будут писать так, как компьютерные программы, более широкое видение искусственного интеллек­та и компьютерной имитации к 1967 г. добилось своего триумфа.

Принятию позиции переработки информации когнитивной психологией способ­ствовало существование большого сообщества психологов, следовавших традиции опосредования (в русле идей как К. Л. Халла, так и Э. Ч. Толмена). Эти психологи уже приняли идею существования процессов, внедрившихся между стимулом и реакцией, и на протяжении 1950-х гг. «изобретали гипотетические механизмы», главным образом, в форме опосредующих связей r-s, имеющих место наряду с на­блюдаемыми связями 5-jf? («стимул-реакция»). В 1950-х гг. необихевиористская психология человека процветала (С. N. Cofer, 1978). Исследования памяти Эббин-гауза возродились в области, Получившей название вербального научения, и, не­зависимо от компьютерных наук, специалисты по вербальному научению к 1958 г. начали проводить различия между краткосрочной и долгосрочной памятью. В нача­ле 1950-х гг. официальное признание получила психолингвистика. С конца Второй мировой войны исследовательское управление Военно-морского флота оказывало финансовую поддержку конференциям, посвященным проблемам вербального на­учения, памяти и вербального поведения. В 1957 г. была организована группа по исследованиям вербального поведения. В 1962 г. она начала издавать свой журнал — Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior.

Эти группы были связаны друг с другом, и психологи, занимавшиеся вербаль­ным поведением и мышлением, принимали за должное теорию «стимул-реакция». Так, в психолингвистике грамматика (до Н. Хомски) и теория опосредования счи­тались вариантами одного и того же направления (J.J.Jenkins, 1968). Если еще в 1963 г. Дж. Дженкинс(Р. В. Gough and J. J. Jenkins, 1963) мог обсуждать «Вербаль­ное научение и психолингвистику» только в терминах опосредования, то уже в 1968 г. стало ясно, что Хомски «взорвал структуру психолингвистики опосредова­ния и довел ее до лингвистического конца» (J.J.Jenkins, 1968). Хомски убеждал психологов, что их теории «стимул-реакция», даже те, которые включали в себя опосредование, не были адекватными для объяснения человеческого языка. Поэтому они искали новый язык для построения теорий о психических процессах, и, есте­ственно, их привлек язык компьютера и переработки информации. В формуле S-r-s-R S может быть входным сигналом, R — выходным, a r-s — переработ­кой. Более того, язык переработки информации можно использовать и без написа­ния компьютерных программ, как «глобальную схему, в пределах которой можно конструировать точно установленные модели для множества различных явлений и про­верять их в количественном отношении» (R. M. Shiffrin, 1977, р. 2). Р. М. Аткинсон и Р. М. Шифрин опубликовали этапную статью «Человеческая память: предло­женная система и контролирующие ее процессы», в которой описывали человече­скую память с точки зрения теории обработки информации, но не в терминах ком­пьютерного программирования (R. М. Atkinson and R. M. Shiffrin, 1968). Эта ста­тья оказала большое влияние на все дальнейшие работы по проблемам переработки информации.

Язык переработки информации дал психологам — сторонникам теории опосре­дования как раз то, в чем они нуждались. Он был строгим, современным и, по мень­шей мере, столь же количественным, как и старая теория К. Л. Халла, и при этот не вынуждал делать невозможное предположение о том, что процессы, связывающие стимул и реакцию, представляют собой то же самое, что и одноэтапные процессы научения у животных. Психологи начали оперировать такими понятиями, как ко­дировка, поисковая система, воспроизведение, паттерн распознавания, и другими, связанными с информационными структурами и операциями, создавая тем самым новые теории. Эти теории не обязательно были компьютерными программами, но всегда напоминали компьютерные программы, так как считали мышление фор­мальной переработкой накопленной информации. Таким образом, хотя теории переработки информации не зависели от компьютерных теорий искусственного интеллекта, в концептуальном отношении они паразитировали на них, а когнитив­ные психологи надеялись, что когда-нибудь в будущем целью их теорий станут программы.

Как писал Ульрик Найссер (U. Neisser, 1984), «модели, которые запускаются в настоящих компьютерах, гораздо убедительнее, чем модели, существующие толь­ко в виде гипотез на бумаге». Многих психологов вдохновляло то, что искусствен­ный интеллект стал опровержением бихевиористского отрицания существования разума. Краткосрочный прогноз Г. Саймона не оправдался, но наука двигалась в предсказанном им направлении.

Поражение бихевиоризма

На протяжении 1960-х и 1970-х гг. теория переработки информации постепенно сменила теорию опосредования в качестве языка когнитивной психологии. В 1974 г. почтенный Jowma/ of Experimental Psychology содержал статьи сторонников лишь двух теоретических направлений — переработки информации и радикального би­хевиоризма, причем количество первых намного превосходило количество вторых. В 1975 г. журнал разделился на четыре отдельных журнала, два из которых были посвящены экспериментальной психологии человека, один — психологии живот­ных, а последний печатал длинные теоретико-экспериментальные статьи; в обоих журналах о человеке господствовала точка зрения переработки информации. В те же самые годы ученые в области психологии переработки информации создали свои собственные журналы, в том числе Cognitive Psychology (1970) и Cognition (1972). Новые когнитивные взгляды распространялись на другие области психо­логии, в том числе социальную психологию (W. Mischel and H. Mischel, 1976),теорию социального научения (A. Bandura, 1974), возрастную психологию (S. Farnham-Diggory, 1972), психологию животных (S. Hulse, H. Fowler and W. Honig, 1978), пси­хоанализ (С. Wegman, 1984) и психотерапию (М. J. Mahoney, 1977; D. Meichenbaum, 1977; основание Journal Cognitive Therapy and Research (1977)), и даже философию науки (R. A. Rubinstein, 1984). Бихевиоризм опосредования прекратил свое су­ществование, а радикальные бихевиористы попали в своего рода гетто, так как у них осталась возможность для публикации только в трех специальных журналах: Journal of the Experimental Analysis of Behavior, Journal of Applied Behavior Analysis и Behaviorism.

В 1979 г. Р. Лачман, Дж. Лачман и Э. Баттерфилд (R. Lachman, J. Lachman and Е. Butterfield, 1979) в своей часто цитируемой работе «Когнитивная психология и переработка информации» попытались описать когнитивную психологию перера­ботки информации как парадигму Т. Куна. Они утверждали: «Наша когнитивная революция завершена, и воцарилась атмосфера нормальной науки» (р. 525). Они дали определение когнитивной психологии в терминах компьютерной метафоры, которую мы обсудили в предыдущем разделе: когнитивная психология — это наука о том, «каким образом люди получают информацию, как они ее регистрируют и за­поминают, как принимают решения, как трансформируют свои внутренние состоя­ния знания и как транслируют эти состояния на выходе в поведение».

Подобным же образом Герберт Саймон (H. Simon, 1980) утверждал, что про­изошла революция. В своем обзоре бихевиоральной и социальной науки он заявил: «На протяжении последней четверти века не было более радикального изменения в общественных науках, чем эта революция в нашем подходе к пониманию процес­сов человеческого мышления». Саймон отказался от бихевиоризма — «ограничен­ного, слишком увлеченного лабораторными крысами» и высоко отозвался о тео­рии переработки информации, поскольку она помогает психологии создать общую парадигму, парадигму переработки информации, которая сохранит операциональ-ность бихевиоризма, но превзойдет его в точности и-строгости.

Миф о когнитивной революции. Сторонники теории переработки информации полагают, что в 1960-х гг. произошла научная революция, в ходе которой их пара­дигма сменила предшествующую — бихевиоризм. Однако на деле теорию перера­ботки информации правильнее считать позднейшей формой бихевиоризма.

Роберт Р. Хольт (Robert R. Holt, 1964) показал связь когнитивной психологии с бихевиоралистской традицией. Он признал, что концепция опосредования уже привнесла когнитивные понятия в бихевиоризм, и сформулировал задачу когнитив­ной психологии как построение «детальной рабочей модели поведения организма», что оказалось близким к задачам психологии, о которых говорил Халл. Конечно, для Хольта привлекательной чертой моделей переработки информации было то, что с их помощью можно «сконструировать модели психического аппарата, в которых возможна переработка информации без сознания». Марвин Мински (Marvin Minsky, 1968), лидер в области искусственного интеллекта в Массачусетском технологи­ческом институте, страстно желал показать, что искусственный интеллект может дать «механистические интерпретации тех менталистских представлений, которые имеют реальную ценность», таким образом отрицая ментализм как донаучное направление.Герберт Саймон, один из основателей современной психологии переработки информации, также продемонстрировал ее преемственность бихевиоризму. В своей книге «Науки об искусственном» (1969, р. 25) он писал: «Человек, рассматривае­мый как поведенческая система, достаточно прост. Видимая сложность его пове­дения является отражением сложности окружающей среды, в которой он находит­ся». Таким образом Саймон, как и Б. Ф. Скиннер, рассматривал людей как продукт окружающей среды. В той же работе Саймон вслед за Дж. Уотсоном отрицает ва-лидность психических образов, редуцируя их до списка фактов и ассоциативно организованных сенсорных свойств. Он также утверждает, что сложное поведение представляет собой совокупность его более простых форм.

Когнитивная психология переработки информации существенным образом от­личается лишь от радикального бихевиоризма, поскольку ее сторонники отрицают периферическую теорию. Они полагают, что между стимулом (вход) и ответом (вы­ход) внедряются сложные процессы. В отличие от Дж. Уотсона и Б. Ф. Скиннера, сторонники когнитивной психологии переработки информации стремятся делать предположения о центральных психических процессах на основании наблюдаемо­го поведения. Тем не менее, хотя периферическая теория составляла часть бихе­виоризма Дж. Уотсона и Б. Ф. Скиннера, ее не разделяли К. Л. Халл, Э. Ч. Толмен и неформальный бихевиоризм. Сторонники переработки информации не считали центральные процессы тайной версией ассоциаций «стимул-реакция», но их теория не так уж далека от идей К. Л. Халла или Э. Ч. Толмена, за исключением больших сложности и изощренности.

Психология переработки информации представляет собой форму бихевиора-лизма и, таким образом, результат концептуальной революции психологии адап­тации, поскольку рассматривает когнитивные процессы как адаптивные функции поведения и соответствует утверждениям более раннего американского функцио­нализма. Функционалисты считали разум адаптивным, но попались в ловушку ограниченной метафизики XIX столетия, поддерживая одновременно идеи парал­лелизма разума и тела и адаптивной функции разума, породив конфликт, решен­ный Дж. Уотсоном при создании бихевиоризма. Но кибернетический анализ цели и его механическая реализация в компьютере реабилитировали старые утвержде­ния функционалистов, продемонстрировав, что цель и познание не обязательно должны быть загадочными и что для этого вовсе не надо привлекать дуализм.

Бихевиоризм в версии Дж. Уотсона и Б. Ф. Скиннера представлял собой крайнее утверждение психологии адаптации. Сторонники теории переработки информации шли по стопам У. Джеймса, К. Л. Халла и Э. Ч. Толмена, поскольку видели стоящие за поведением процессы, которые необходимо исследовать и объяснить. Бихевиоризм стал одним из ответов психологии адаптации на кризис; переработка информации — другим, но оба, несмотря на внешнее несходство, стали последовательными этапа­ми развития психологии. Возможно, очевидцам отказ от психологии «стимул-ре­акция» и показался научной революцией, но в исторической перспективе этот про­цесс предстает эволюционным изменением, а не революционным скачком.

Ученые-когнитивисты верили в революцию, поскольку это поддерживало миф о происхождении, начальной точке отсчета, что помогало «узаконить» деятель­ность науки (S. G. Brush, 1974). Т. Кун ввел представление о парадигмах и научных революциях, Н. Хомски громко заявил о необходимости перемен, а бурная атмосфера 1960-х гг. подтолкнула психологию к сдвигу от бихевиоризма опосредо­вания к теории переработки информации. Но это не было революцией, бихевиора-лизм продолжался — в новом языке, новой модели и новых идеях относительно зна­комой цели: описания, предсказания и контроля поведения (Т. Leahey, 1981,1992). Мифы о революции обычно рушатся при тщательном изучении того, что кажет­ся обманчиво простым. Революция 13 колоний против британского владычества, приведшая к созданию США, была, по сути, утверждением традиционных англий­ских свобод, а не созданием чего-то нового. Французская революция началась во имя Разума, но захлебнулась в крови и породила Наполеона. Русская революция поменяла восточный деспотизм на тоталитарную тиранию. Когнитивная револю­ция также является мифом.

Природа когнитивистики

«Информациоядные»: субъекты когнитивистики. Область искусственного интел­лекта и психология компьютерных имитаций в конце 1970-х гг. начали превращать­ся в новую область, отличную от психологии и получившую название когнитиви­стики. В 1977 г. ученые-когнитивисты создали собственный журнал Cognitive Science, а год спустя провели свою первую международную конференцию (Н. Simon, 1980). Когнитивистика определяла себя как науку о тех, кого Джордж Миллер называл «информациоядными» (Z. W. Pylyshyn, 1984). Идея заключалась в том, что все перерабатывающие информацию системы — состоящие ли из плоти и крови, как люди, или кремния и металла, как компьютеры, или из любых материалов, кото­рые могут быть изобретены или открыты, — управляются одними и теми же прин­ципами и, следовательно, составляют единое поле исследований, когнитивистику, в центре которой лежит парадигма переработки информации (Н. Simon, 1980).

По определению Г. Саймона (Н. Simon, 1980), «долгосрочная стратегия» когни­тивистики человека ставит перед собой две задачи, каждая из которых по-своему редукционистская. Во-первых, «сложные человеческие действия» (то, Что ранее называлось высшими психическими процессами) должны быть связаны с «элемен­тарными информационными процессами и их организацией». Другими словами, когнитивистика, как и бихевиоризм, ставила перед собой задачу показать, что сложное поведение можно редуцировать до совокупности более простых форм поведения. Во-вторых, «наши объяснения человеческого мышления неудовлетво­рительны до тех пор, пока мы не сможем точно указать неврологический субстрат элементарных информационных процессов человеческой символьной системы». Другими словами, подобно физиологическому бихевиоризму Карла Лэшли, ког­нитивистика преследует цель продемонстрировать, что человеческое мышление можно свести к нейрофизиологии.

Идея о слиянии работ, связанных с искусственным интеллектом, и когнитив­ной психологии в единую область — когнитивистику, впервые была высказана Саймоном, одним из основоположников новой дисциплины. Эта идея получила развитие в целом ряде смелых заявлений, прозвучавших на первой конференции по когнитивистике и искусственному интеллекту (W. К. Estes and A. Newell, 1983).

Согласно результатам этого совещания, когнитивистика ставит своей задачей «ре­шение великой научной загадки, равной пониманию эволюции Вселенной, проис­хождения жизни или природы элементарных частиц» и «способствует прогрессу нашего понимания природы разума и природы интеллекта в подлинно революци­онном масштабе».

Основным источником оптимизма ученых-когнитивистов и концептуальным базисом появления когнитивной психологии и искусственного интеллекта стала компьютерная метафора «разум: тело: программа: компьютер», известная как функционализм. Именно функционализм позволяет когнитивистам считать людей и компьютеры принципиально похожими, несмотря на материальные различия.

Разум «информационных»: новый функционализм. Основной тезис функ­ционализма связан со сферой компьютерного программирования. Предположим, я пишу простую программу для подведения баланса моей чековой книжки на языке программирования BASIC. Программа будет уточнять набор вычислительных функ­ций: вызов из памяти моего старого сальдо, вычитание выписанных чеков, прибав­ление сделанных вкладов и сравнение моих результатов с банковскими. Игнори­руя второстепенные различия в форматировании, я могу запустить эту програм­му на множестве самых разнообразных машин — фирмы Apple, IBM PC, семействе PC, рабочей станции SUN или большой универсальной ЭВМ. В каждом случае бу­дут осуществляться одни и те же вычислительные функции, хотя физические про­цессы, ответственные за них, будут различаться, поскольку внутренняя структура каждой из этих машин различна.

Чтобы предсказывать, контролировать и объяснять поведение компьютера, отнюдь не обязательно знать что-либо обо всех вовлеченных электронных процес­сах; единственное, что необходимо, — это понимание вычислительных функций высшего уровня в системе. Я составляю эти слова в программе, носящей название MS Word (хотя сперва я написал их с помощью старого редактора AmiPro), и, по­скольку я понимаю программные функции Word, я могу успешно его использовать, т. е. предсказывать, контролировать и объяснять поведение своего компьютера. Я абсолютно ничего не знаю о вычислительных функциях низшего уровня, состав­ляющих функции высшего уровня, таких как перенос с одного абзаца на другой, и я ничего не знаю о том, как работают комплектующие моего компьютера, но по­добные сведения вовсе не нужны для использования любого надлежащим образом запрограммированного компьютера.

Функционализм просто-напросто распространил разделение программы и компь­ютера на людей. Компьютеры используют комплектующие, чтобы выполнять вычис­лительные функции, поэтому функционализм делает вывод о том, что люди исполь­зуют свои органы, чтобы делать то же самое. Когда я вручную оцениваю сальдо своей чековой книжки, я выполняю точно такие же функции, что и программа BASIC. Моя нервная система и микрочип моего компьютера Pentium II различаются с материаль­ной точки зрения, но мы используем одну и ту же программу, когда делаем подсчеты. Поэтому функционализм делает заключение о том, что мой разум представляет собой набор вычислительных функций, управляющих моим телом, точно так же как компьютерная программа является набором вычислительных функций, кон­тролирующих компьютер: мой разум — это запущенная программа. Поэтому психологи-когнитивисты считают, что, поняв человеческую «программу», можно будет предсказывать, контролировать и объяснять поведение людей, обходясь без понимания нервной системы и головного мозга. Когнитивные психологи, таким об­разом, напоминают компьютерных программистов, которых попросили изучить незнакомый компьютер. Они не осмелятся натворить глупостей с проводами ма­шины, поэтому попытаются понять ее программу, экспериментируя с функциями ввода-вывода.

Привлекательность функционализма и переработки информации заключается в том, что они предлагают решение проблемы бихевиоризма: каким образом объяс­нить преднамеренность поведения, не привлекая для этого телеологию. В пределах бихевиорализма существует два основных подхода. Строгие сторонники механи­стического подхода, например К. Л. Халл, пытались описывать людей и животных в виде машин, слепо реагирующих на любые стимулы, с которыми им приходится сталкиваться. Э. Ч. Толмен, отказавшись от своего былого реализма, выбрал стра­тегию репрезентаций: организм создает репрезентации мира, которыми и руковод­ствуется во внешнем поведении. Каждый из этих подходов имел свои недостатки и в конце концов потерпел неудачу. В отличие от Халла, Толмен смог показать, что животные не просто реагируют на окружающую их среду; скорее, они узнают о ней и основывают свое поведение на чем-то большем, чем оперативные текущие сти­мулы, они используют также и репрезентации, хранящиеся в предыдущем опыте. Но подход Толмена упирался в проблему гомункула: он в неявной форме подразу­мевал маленькую крысу в голове реально существующей крысы, которая читает когнитивную карту и выбирает уровни поведения. Короче говоря, он создал при­зрака в машине, будучи не в состоянии объяснить существование цели и спихнув эту проблему на мистического призрака. Сторонники опосредования неохаллиан-ского толка попытались скомбинировать механистическую теорию «стимул-реак­ция» Халла с интуитивно возможными репрезентациями Толмена, считая опосре­дующие r-5-механизмы репрезентациями, эту интерпретацию подкрепляла кон­цепция «акта чистого стимула» Халла. Но компромисс опосредования покоился на противоречащем интуиции представлении о том, что связи r—s в мозге следуют тем же самым законам, что и внешние связи «стимул-реакция».

Функционализм обладал добродетелями подходов Халла и Толмена, но успеш­но избегал их грехов, обратившись к тонким процессам компьютерного програм­мирования вместо маленьких связей r-s. Компьютеры осуществляют свои вычис­лительные функции на внутренних репрезентациях; в примере с чековой книж­кой программа приказывает компьютеру манипулировать репрезентациями моего предыдущего сальдо, моих чеков, моих вкладов и т. д. Тем не менее мой компьютер не содержит внутри себя маленького бухгалтера, корпящего над конторскими книгами и занимающегося арифметикой; в машине нет призрачного бухгалтера. Скорее, машина применяет точно установленные формальные правила к репре­зентациям, проводя вычисления абсолютно механистическим образом. С-точки зрения функционализма, и Халл, и Толмен были правы, вычислительному под­ходу осталось лишь свести их озарения воедино. Халл был прав в том, что орга­низмы представляют собой машины; Толмен был прав относительно того, что организмы из опыта создают репрезентации. Согласно функционализму, компыотерные программы применяют механистические правила Халла к репрезен­тациям Толмена, и, если функционализм верен, то точно так же поступают жи­вые организмы.

Когнитивистика в процессе созревания: споры и развитие

Неопределенность

В 1980-х гг. когнитивистика переживала своего рода «кризис среднего возраста». Некоторые психологи, стоявшие у истоков движения, испытывали глубокие сожа­ления по поводу того, во что оно превратилось. Несколько ключевых проблем со­противлялись решению и стали предметом язвительных споров, и возникло сопер­ничество с традиционным системным подходом к познанию, которое, как казалось одно время, угрожало уничтожить это направление. Но в конечном итоге ни одна из этих проблем не стала роковой для когнитивистики, хотя они сильно изменили ее.

В первую очередь трудности проистекали из того, что обещания искусственно­го интеллекта оказались завышенными. Герберт Саймон был одним из главных «продавцов» созданной им области. В 1956 г. он предсказал, что к 1967 г. ученые будут писать психологические теории, как компьютерные программы; он также предвидел что «в течение 10 лет цифровой компьютер станет чемпионом мира по шахматам» и что «в течение 10 лет цифровой компьютер откроет и докажет новые важные теоремы математики». В 1965 г. Саймон предсказывал, что «на протяже­нии ближайших 20 лет машины смогут выполнять любую работу, которую могут делать люди» (цит. по: Н. L. Dreyfus, 1972). К 2000 г. ни одно из предсказаний Сай­мона не исполнилось, хотя компьютерная программа Deep Blue действительно обыграла действующего чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова в показа­тельном матче 1996 г.

Тем временем в психологии также возникли проблемы. В 1982 г. Джеймс Дж. Дженкинс, бывший бихевиорист, перешедший к теории обработки информа­ции, утверждал, что «когнитивная психология увлеклась мелочами и потеряла на­правление». Он задавался вопросами: «Развивается ли наша область в том направ­лении, в каком, как нам кажется, должна развиваться наука?.. Развивается ли эта область и углубляется ли наше понимание когнитивных принципов, процессов и фактов, которые могут внести вклад в решение реальных проблем и дать ответы на насущные вопросы?» При этом Дженкинс склонялся к отрицательному ответу и считал, что когнитивная психология развивается по воле случая, без тщательно разработанной исследовательской программы. В том же году в юбилейном номере журнала Cognition, отмечавшего свое десятилетие, была опубликована редакцион­ная статья, в которой выражалось опасение, что «в когнитивной психологии нет очевидного прогресса, и, начиная с 1971 г., эта область не претерпевает существен­ного развития» (J. Mehler and S. Franck, 1981).

Ульрик Найссер, один из основоположников когнитивной психологии, был ра­зочарован еще сильнее. В 1976 г. он опубликовал книгу «Познание и реальность», которая знаменовала его отход от основного течения когнитивистики (D. Goleman,1983). В своей новой книге Найссер писал: «Развитие когнитивной психологии на протяжении последних лет вызывает разочарование узостью подходов», высказывал сомнение в том, «является ли все направление по-настоящему продуктивным» и заявлял, что пришел «к пониманию того, что представление о переработке инфор­мации заслуживает более пристального исследования». Найссер начал говорить о том, что когнитивной психологии «следует принять более реалистичное направле­ние: подход с позиций переработки информации оказывается недостаточным, когда речь заходит о человеческой природе» (U. Neisser, 1984). Найссер предложил заме­нить подход с позиций переработки информации «экологическим подходом», кото­рый изучает познание в естественном контексте, а не при суровых ограничениях эксперимента, изобретенных для того, чтобы отвечать потребностям лабораторий.

Споры

Вызов, брошенный преднамеренностью. Как утверждали Р. Лачман, Дж. Лачман и Э. Баттерфилд (R. Lachman, J. Lachman and E. Butterfield, 1979), «психология пе­реработки информации фундаментально связана с концепцией репрезентации». Ф. Брентано признавал, что преднамеренность является критерием способности к мышлению. Такие психические Состояния, как убеждения, обладают свойством «относительности»: они относятся к чему-то, стоящему за ними, к тому, что нейро­ны не могут делать. Репрезентации Э. Ч. Толмена обладают свойством преднаме­ренности: когнитивная карта рассказывает о лабиринте, представляя собой репре­зентацию лабиринта.

Тем не менее, хотя концепция репрезентации кажется достаточно понятной, она чревата трудностями, на которые указывал Л. Витгенштейн. Предположим, я на­рисую такую фигурку:

Что изображает этот рисунок? На первый взгляд, вам может показаться, что это мужчина, прогуливающийся с палкой для ходьбы. Но я мог использовать его, что­бы представить стоящий забор, или чтобы показать, как следует ходить, опираясь нд палку, или изобразить мужчину, возвращающегося с палкой, или женщину, гу­ляющую с палкой, или множество других вещей. Еще один пример: независимо от того, насколько вы похожи на портрет Генриха VIII, он остается репрезентацией Генриха, а не вашей. Конечно, я мог воспользоваться им, чтобы дать представле­ние о вас, если бы кто-нибудь спросил, как вы выглядите, а вас бы не оказалось поблизости. Итак, репрезентации не дают представления посредством своей внеш­ности. Предметом спора стало то, что же именно делает репрезентацию репрезента­цией, но функционализм прибегнул к иной стратегии, чтобы решить эту проблему.Любая репрезентация обладает и семантикой, и синтаксисом. Семантика ре­презентации — это ее значение, синтаксис — это ее форма. Если я пишу слово DESK (парта), его значение (семантика) относится к определенному предмету мебели, а синтаксисом является действительная структура и расположение букв D, E, S, и К. С научной, материалистической, точки зрения, загадкой репрезентаций служит их значение, их преднамеренность; это было изначальным пунктом концепции пред­намеренности Ф. Брентано, демонстрирующим, что значение нельзя свести к фи­зическим процессам. Но, как уже отмечалось, задача функционализма состоит в уничтожении загадочности преднамеренности, внесении поведения и психических процессов в сферу действия механистической науки. Он пытается сделать это по­средством редукции семантики к синтаксису.

Когда минуту назад я напечатал DESK, понял ли компьютер значение этого сло­ва? Нет, он обращался с этими буквами чисто синтаксически, сохранив их в виде нолей и единиц в своем бинарном машинном языке. Однако я могу попросить про­грамму Word сделать со словом DESK вещи, которые могут показаться разумными, сформулированными на менталистском языке. Я могу попросить найти все случаи употребления DESK в данном файле, и программа найдет как DESK, так и desk. Я могу попросить везде заменить CHAIR (стул) на DESK. Word может проверить написание слова DESK и сверить со словарем, чтобы привести слова со сходным значением. Тем не менее, хотя компьютер может сделать со словом DESK все эти вещи, нельзя сказать, что он владеет семантическим компонентом DESK. В каждом случае компьютер совершает операции, находя уникальный машинный код из но­лей и единиц, который обозначает DESK, а затем выполняет мою уточненную опе­рацию в этом регистре. Компьютер оперирует только с синтаксисом репрезентации, хотя его поведение может совпадать с тем, как если бы он знал значение репрезен­тации. Хотя, судя по его поведению, может показаться, что он знает семантическое значение DESK, на самом деле компьютер знает лишь синтаксис нолей и единиц.

Эту трудную, но важную проблему можно выразить еще одним способом, если позаимствовать терминологию Дэниела Деннета (Daniel Dennett, 1978), одного из творцов функционализма. Когда мы играем в шахматы с компьютером, мы, воз­можно, обращаемся с ним, как с человеком, приписывая ему психические склон­ности: он пытается ходить ферзем, он хочет съесть мою пешку, он боится, что я захвачу контроль над центром поля. Деннет называет это заимствование интенци-ональной позицией. Мы естественным образом занимаем интенциональную пози­цию по отношению к людям, иногда по отношению к животным, а в определенных случаях — и по отношению к машинам. Но то, что происходит внутри компьютера, ни в коей мере не является преднамеренным. План фигур на шахматной доске внут­ри него представлен в виде сложного паттерна из нолей и единиц в рабочей памя­ти компьютера. Затем компьютер находит правила, применимые к паттерну в те­кущий момент, и выполняет правило, изменяя содержание регистра памяти, что на экране видно как движение шахматной фигуры. Новый вход — ваш шахматный ход — изменяет паттерн нолей и единиц, и компьютер снова применяет примени­мое правило к новому паттерну, и так далее. Программа не пытается, не хочет и не боится; она просто выполняет формальные вычисления с паттернами из нолей и единиц, а вы считаете это преднамеренным поведением. •

В беседе с Джонатаном Миллером Деннет (Dennett, 1983) суммировал подход с позиции вычислений следующим образом:

Деннет: Основная идея заключается в том, что вы начинаете с вершины вашего ум­ного существа, со всеми его убеждениями, желаниями, ожиданиями и страхами, всей ' этой информацией. Затем вы спрашиваете себя: «Как все это будет представлено?» Вы разбиваете целостную систему на подсистемы, маленьких гомункулов. Каждый из них является специалистом, каждый выполняет маленький кусочек работы. Из их совместных усилий возникает целостная деятельность целостной системы.

Миллер: Но разве это не способ стать ненаучным менталистом?

Деннет: Да, вы заменяете маленького человечка в мозге целой группой, но спасение заключается в том, что все члены этой группы гораздо тупее, нежели целое. По от­дельности подсистемы не повторяют таланты целого. Они неизбежно приведут вас к регрессу. Вместо этого каждая подсистема выполняет свою часть работы; каждая менее умна, меньше знает, имеет меньше убеждений. Сами по себе репрезентации ме­нее представительны, поэтому вам не нужен внутренний глаз для того, чтобы наблю­дать за ними; вы можете удалиться с помощью некоего внутреннего процесса, который «открывает к ним доступ» посредством какого-то слабого ощущения (р. 77-78).

Итак, хотя мы приписываем преднамеренность компьютеру, играющему в шах­маты, на деле он представляет собой всего лишь собрание непреднамеренных, ту­пых подсистем, слепо выполняющих вычисления на синтаксически определяемых репрезентациях в соответствии с механистическими правилами.

В главе 1 мы противопоставляли подходы реализма и инструментализма к науке. Когда мы принимаем позицию преднамеренности по отношению к компьютеру, мы прибегаем к инструментальной теории. Мы знаем, что играющий в игры компьютер на самом деле не имеет желаний и убеждений, но мы обращаемся с ним так, как будто он ими обладает, поскольку это помогает нам предвосхитить его ходы и (как мы наде­емся) победить его. Делаем ли мы то же самое, когда занимаем позицию преднамерен­ности в отношении других людей, или люди на самом деле обладают желаниями и убеждениями? Если верно последнее, то интенциональная теория этнической психо­логии является реалистической теорией о людях, даже в том случае, если она обладает всего лишь инструментальной полезностью в отношении компьютеров. Философ Джон Сирл (John Searle, 1994,1997) принимает эту точку зрения и полагает, что ком­пьютеры, таким образом, никогда не пройдут тест Тюринга и что этническая психо­логия, в силу своей истинности, никогда не будет забыта. Но другие философы го­раздо серьезнее относятся к вычислительной метафоре и приходят к различным зак­лючениям. Стивен Стич (Stephen Stich, 1983), например, настойчиво утверждает, что единственными научно приемлемыми теориями в когнитивной психологии челове­ка будут те, которые станут рассматривать переработку информации человеком точ­но так же, как и компьютером, как механические вычисления с определяемыми син­таксически репрезентациями. Следовательно, этническая психология, поскольку она не является верной, в конце концов исчезнет из науки и повседневной жизни:

Общее представление о космосе в народной мудрости Запада было совершенно оши­бочным... Нет никаких оснований думать, что древние погонщики верблюдов были более счастливы, когда структурой, имевшейся в их распоряжении, была структура их собственного разума, а не структура материи или космоса (р. 229-230).Если наша наука не согласуется с народными представлениями, которые определяют, кто : и что мы есть, то у нас наступили трудные времена. Одно или другое должно уйти (р. 10).

Лишенные эмпирической опоры, наши вековые представления о вселенной в преде­лах воли распадутся в прах подобно тому, как разрушилась почтенная концепция внешней вселенной, рассыпавшаяся в прах в эпоху Возрождения (с. 246).

Сам Деннет (D. Dennett, 1978,1991) пытался «усидеть на двух стульях» и при­мирить два взгляда, признавая, что в науке мы должны рассматривать людей как машины, но что «этническую психологию», убеждения и желания можно сохра­нить в качестве вычислительного инструмента для повседневной жизни.

Валиден ли тест Тюринга? Представьте, что вы сидите за столом в пустой ком­нате. На столе перед вами лежит книга и листы бумаги, а в стене перед столом две щели. Из левой прорези выходят листы бумаги с китайскими иероглифами. Вы не понимаете по-китайски. Когда вы получаете лист бумаги, вы изучаете цепочку символов и находите соответствующую последовательность в книге. Книга велит вам скопировать новый набор китайских иероглифов на одном из ваших листов бумаги и опустить его в правую прорезь. Китайские психологи за стеной опускают в левую прорезь китайские истории, за которыми следуют вопросы об этих исто­риях, и получают ответы из другой щели. С их точки зрения, машина за стеной по­нимает по-китайски, поскольку они в состоянии беседовать с машиной, получая возможные ответы на свои вопросы. Они приходят к выводу, что машина за сте­ной понимает китайский язык и прошла тест Тюринга.

Конечно, вы знаете, что ничего не понимаете, — вы всего лишь записываете по­следовательности бессмысленных закорючек, имея инструкцию отвечать на другой набор бессмысленных закорючек. Джон Сирл (J. Searle, 1980), которому принадлежит этот мысленный эксперимент, указывает, что вы функционируете в «китайской ком­нате» подобно тому, как работает компьютер. Компьютер принимает вход в машин­ном коде (последовательности нолей и единиц), применяет синтаксические правила, чтобы трансформировать эти репрезентации в новые репрезентации (новые последо­вательности нолей и единиц), и генерирует выход. При этом пользователь называет то, что делает компьютер, игрой в шахматы, имитацией ядерного удара или чем-то еще, точно так же, как китайские психологи говорят о том, что комната «понимает по-ки­тайски». Аргументы Дж. Сирла показывают, что тест Тюринга не является адекватным измерением интеллекта, так как «китайская комната» в состоянии пройти тест Тюрин­га, ничего не понимая, а образ ее действий полностью совпадает с компьютерным.

Сирл также указывает на важное отличие когнитивной имитации от других видов имитаций. Метеорологи конструируют компьютерные модели ураганов, эко­номисты — внешней торговли США, а биологи — фотосинтеза. Но их компьютеры не порождают ветра со скоростью 100 км/ч, многомиллиардного торгового дефи­цита и не превращают свет в кислород. Тем не менее ученые-когнитивисты утверж­дают, что, если (или когда) они смогут имитировать интеллект, т. е. программа выдержит тест Тюринга, машина действительно будет считаться разумной. Но в других областях модель и реальность — совершенно разные вещи, и Сирл считает абсурдным игнорировать это различие в когнитивистике.

Сирл проводит различие между слабым и сильным искусственным интеллек­том. Слабый искусственный интеллект будет сохранять различия между имитацией и достижением и использовать компьютеры подобно тому, как это дела­ют остальные ученые — как замечательные вычислительные устройства для при­менения и проверки теорий. Сильный искусственный интеллект является требо­ванием (опровергнутым мысленным экспериментом с китайской комнатой) того, что имитация интеллекта есть интеллект. Сирл полагает, что сильного искусст­венного интеллекта достичь не удастся в силу тех же причин, по которым ком­пьютер не в состоянии осуществить процесс фотосинтеза: он сделан не из того материала. По мнению Сирла, фотосинтез — это природная биологическая функ­ция определенных структур растения, а мышление и понимание — природная биологическая функция мозга. Машины не обладают природными биологиче­скими функциями и поэтому не могут ни фотосинтезировать, ни понимать. Ком­пьютеры могут обеспечить нас орудием для того, чтобы помочь исследовать фо­тосинтез или понимание, но, по мнению Сирла, они не в состоянии действитель­но делать то или другое. Аргументы Сирла напоминают замечания, сделанные Лейбницем:

Представим, что существует машина, сконструированная так, чтобы думать, чувство­вать и понимать, как мы, и что при этом она таких размеров, что мы можем войти внутрь нее. Сделав это, мы обнаружим там только части, соединенные друг с другом, но ничего такого, что позволило бы объяснить восприятие, (цит. по: К. Gunderson, 1984, р. 629).

Мысленный эксперимент Сирла с «китайской комнатой» оказался одним из самых содержательных в истории искусственного интеллекта и когнитивистики, и спор все еще не закончен. Одних психологов и философов он вдохновляет, а у других вызывает ярость настолько, что спорящие стороны начинают говорить не друг с другом, а в пространство, не обращая внимания на аргументы противной стороны (J. Searle, 1997). То, на чью сторону встанет читатель, по-видимому, во­прос его интуиции, а также надежд и страхов по поводу компьютеризованного будущего.

Правдоподобен ли формализм? Согласно заявлению информационного ко­митета по когнитивистике (W. К. Estes and A. Newell, 1983), вследствие того, что компьютеры обладают «символьным поведением» (как раз тем, в чем Сирл им отказывал), «мы можем программировать их таким образом, чтобы они справля­лись с любыми задачами, которые поставит наш разум». В заявлении комитета таилось утверждение в духе формализма. Компьютеры могут делать все, что мо­жет быть записано в виде компьютерной программы, и комитет, следуя заявле­нию Г. Саймона о том, что компьютеры можно запрограммировать делать «все, что способен делать человек, все, на что мы направляем наш разум», в неявной форме утверждал, что все, что делают люди, является формальной процедурой. Формализм в психологии представляет собой конечный пункт механизации кар­тины мира; подобно тому, как физика добилась успеха в анализе природы как машины, когнитивистика надеется добиться успеха в анализе людей как машин (Н. Dreyfus, 1972). Но «китайская комната» Сирла бросила вызов механистиче­скому формализму, продемонстрировав, что формальная обработка символов не влечет за собой понимания языка. Еще один вызов представляла собой проблемафрейма, поскольку она ставила под вопрос не только способность компьютеров имитировать интеллект человека, но и саму возможность обретения интеллекта машиной.

Дэниел Деннет живо обрисовал проблему фрейма в следующей истории:

Жил-был робот, названный своими создателями R_t. Его единственной задачей была забота о самом себе. Однажды его создатели устроили так, что он узнал, что его за­пасная батарея, драгоценный источник энергии, заперта в комнате с бомбой с часо­вым механизмом, которая вскоре должна взорваться. R_t нашел комнату и ключ от двери и сформулировал план, как спасти свою батарею. В комнате была тележка, батарея находилась на тележке, и R_l выдвинул гипотезу о том, что определенное дей­ствие под названием ВЫКАТИТЬ (ТЕЛЕЖКА, КОМНАТА) приведет к тому, что батарея окажется убранной из комнаты. Он сразу же приступил к действию, и дей­ствительно смог вытащить батарею из комнаты до того, как бомба взорвалась. Но, к несчастью, бомба тоже была на тележке. R_l знал, что бомба находилась на тележке в комнате, но не понимал, что выкатывание тележки из комнаты вместе с батареей принесет и бомбу. Бедный R_l упустил из виду очевидные последствия своего запла­нированного действия.

Создатели вернулись к кульману. «Решение очевидно, — сказали они. — Наш следу­ющий робот должен быть сделан так, чтобы мог распознавать не только подразуме­вающиеся последствия действия, но и возможные побочные последствия, методом дедукции выводя эти последствия из описаний, которые он использует при форму­лировке своих планов». Они назвали свою следующую модель робот-дедуктор, R_}D_r Они поставили R,D_{ точно в такое же сложное положение, с которым не справился его предшественник, и, как только тот натолкнулся на идею ВЫКАТИТЬ (ТЕЛЕЖ­КА, КОМНАТА), он начал, как и было запланировано, рассматривать следствия по­добного образа действий. В конце концов он пришел к выводу, что изъятие тележки из комнаты не изменит цвета стен, и приступил к рассмотрению еще одного след­ствия, согласно которому выкатывание тележки из комнаты приведет к тому, что число оборотов, которые совершат колеса тележки, превзойдет количество самих колес, но тут бомба взорвалась'.

Создатели вернулись к кульману. «Мы должны научить его различать относящиеся и не относящиеся к делу последствия, — сказали они, — и игнорировать те, которые к делу не относятся». Поэтому они разработали метод, с помощью которого проекти­руемый робот мог бы помечать следствия соответствующим ярлычком — «уместно» и «неуместно», и инсталлировали этот метод в свою следующую модель под назва­нием робот-дедуктор уместности или, для краткости, Rf)_r Когда его подвергли ис­пытанию, которое привело к гибели предшественников, ученые были удивлены, увидев робота сидящим в позе Гамлета за пределами комнаты, где тикала бомба; его природную решимость омрачила бледная тень размышлений, как метко заметил Шекспир... «Делай что-нибудь!» — закричали ему. «Я делаю, — ответил он. — Я про­игнорировал несколько тысяч следствий, которые определил как не относящиеся к делу. Как только я нахожу неуместное следствие, я вставляю его в список, который должен игнорировать, и...» Бомба взорвалась (Dennett, 1984, pp. 129-130).

.Rj и его потомки оказались пойманными в ловушку проблемы фрейма. Каким образом можно формализовать человеческие знания и навыки решения проблемы в виде набора компьютеризированных правил? Достаточно очевидно, что люди не делают того, что делали роботы: каким-то образом мы решаем проблему быстро и348 с незначительными сознательными размышлениями, как раз так, как это открыли вюрцбургские психологи. Если бы мы выполняли работу так же, как роботы, то уже давным-давно вымерли бы. Похоже, что люди выполняют эту работу с помощью интуиции, а не посредством вычислений: решения проблемы возникают у нас без размышлений; адаптивное поведение имеет место без размышлений. Нам не надо думать, чтобы игнорировать все абсурдные вещи, над игнорированием которых работал R₂D_V поскольку абсурдные и неуместные последствия у нас просто не воз­никают. Но компьютер, будучи формальной системой, должен переработать все последствия своих действий и затем проигнорировать их.

Выход из проблемы фрейма, видимо, подразумевает привлечение эмоций, ко­торыми компьютеры не обладают.

Развитие: новый коннекционизм

Новая игра в городе. При всех спорах и трудностях парадигма манипуляции сим­волами в когнитивистике оставалась «единственной игрой в городе», как любил говорить философ Джерри Фодор. Если мышление не является манипуляцией формальными символами согласно формальным правилам, то чем еще оно может быть? Поскольку на этот вопрос не было ответа (за исключением ответов «загнан­ных в гетто» последователей Б. Ф. Скиннера и нескольких других диссидентов, например последователей Л. Витгенштейна), то волей-неволей когнитивные пси­хологи оставались в лагере переработки информации. Но в начале 1980-х гг. воз­никла конкурирующая игра под названием коннекционизм, напоминающая нам (но не самим коннекционистам) старый коннекционизм Э. Л. Торндайка.

О степени влияния и важности коннекционизма говорит то, как в 1986 г. была принята двухтомная публикация его взглядов и достижений, книга «Параллель­ная классифицирующая обработка: исследование микроструктуры познания». Редактором издания и лидером исследовательской группы параллельной классифи­цирующей обработки (другое название коннекционизма) был Дэвид Э. Румелхарт, в прошлом один из лидеров символической парадигмы искусственного интеллек­та. В первый день появления книги на рынке было продано 6 тыс. экземпляров (Н. L. Dreyfus and S. E. Dreyfus, 1988). Шесть тысяч экземпляров могут звучать не слишком впечатляюще, но в академическом мире, где 500 проданных экземпляров считается весьма почетным объемом для технической книги, это просто огромное количество. Вскоре после этого Румелхарт получил «грант гению» от фонда Макартура. Вскоре коннекционизм стали чествовать, как «новую волну» когнитив­ной психологии (J. A, Fodor and Z. W. Polyshyn, 1988).

Во многих важных отношениях коннекционизм представлял собой воскреше­ние традиций психологии и искусственного интеллекта, которые казались давно умершими. В психологии существует традиция коннекционизма, берущая начало от Э. Л. Торндайка и ведущая к К. Л. Халлу и неохаллианским теориям опосредо­вания (Т. Leahey, 1990). Все они изгоняли из своих теорий символы и менталист-ские понятия и пытались дать объяснение поведению в терминах усиления или ослабления связей между стимулами и реакциями: это является центральной иде­ей закона эффекта Э. Л. Торндайка и его и К. Л. Халла иерархии навыков. Сторонники опосредования вводили в коннекционистские идеи К. Л. Халла внутренние процессы, утверждая существование скрытых r—s связей между внешним стиму­лом и явным ответом.

В области искусственного интеллекта коннекционизм оживил второстепенную традицию компьютерных наук, которая соперничала с парадигмой манипуляции символами в 1950-х и 1960-х гг. Структура компьютера, манипулирующего симво­лами, задумана на базе одиночного перерабатывающего нейрона, осуществляющего одно вычисление за раз. Традиционные компьютеры обладают большой мощно­стью благодаря способности осуществлять последовательные вычисления с чрезвы­чайно высокой скоростью. Но с самого возникновения компьютерных технологий существовала вероятность появления другой структуры, построенной на основа­нии множественных процессоров, соединенных вместе. При одновременно рабо­тающих множественных процессорах на смену последовательной переработке ин­формации приходит параллельная. Поведение машин с последовательной струк­турой должно быть запрограммировано, и это в равной степени справедливо для многих параллельно перерабатывающих машин. Но некоторые проектировщики параллельно перерабатывающих компьютеров надеялись сконструировать маши­ны, которые сами могли бы научиться действовать разумно, приспосабливая силу связей между множественными процессорами к окружающей среде, благодаря об­ратным связям. Самым важным примером подобной машины была Перцептив­ная машина Фрэнка Розенблата, созданная в 1960-х гг.

Очевидно, что параллельно обрабатывающие компьютеры потенциально на­много мощнее существующих машин, но в течение долгого времени на пути их строительства возникали препятствия. Параллельные машины в физическом от­ношении сложнее, чем последовательные, и их гораздо труднее программировать, поскольку при этом необходимо как-то координировать работу множества процес­соров, чтобы избежать хаоса. В отношении самопрограммирующихся машин суще­ствовало особое затруднение, касающееся того, как доставить информацию обрат-ной.связи о результатах поведения внутренним ячейкам, лежащим между ячейка­ми входа и выхода. Поскольку последовательные машины быстро добились успеха, а мощность параллельной структуры казалась ненужной, работы над параллельно перерабатывающими компьютерами практически прекратились в 1960-х гг. Похо­роны первого искусственного интеллекта коннекционистов, казалось, произошли в 1969 г., когда Марвин Мински и Сеймур Паперт, крупнейшие представители теории символического искусственного интеллекта, опубликовали книгу «Перцеп-троны», разгромно критикующую работу Ф. Розенблатта. Мински и Паперт при­вели математическое доказательство того, что параллельные машины не смогут обучаться даже простейшим вещам.

Но в 1980-х гг. развитие как компьютерной науки, так и психологии возродило интерес к параллельно перерабатывающим структурам. Хотя серийные процессо­ры продолжали наращивать скорость, проектировщики наталкивались на грани­цы того, насколько быстро электроны могут двигаться сквозь кремний. Требова­ния все большей скорости вычислений вынуждали перейти к параллельной пере­работке. Например, рассмотрим проблему компьютерного зрения, которая должнабыть решена, если будут построены роботы, напоминающие роботов из «Звездных войн». Вообразите компьютерную графику, составленную из 256x256 пикселей (точек света на мониторе). Чтобы распознать такое изображение, серийный ком­пьютер должен вычислить значение 256 х 256 = 65 536 пикселей, что может занять несколько часов. С другой стороны, параллельно перерабатывающему компьюте­ру Connection Machine, содержащему 256x256 взаимосвязанных процессоров, мож­но одному поручить вычислить значение одного пикселя и таким образом обрабо­тать график за ничтожную долю секунды (W. D. Hillis, 1987). Наряду с развитием таких компьютерных комплектующих, как Connection Machine, происходило усо­вершенствование программирования, что делало возможным координировать ра­боту независимых процессоров и, в случае самомодифицирующихся сетей, приспо­сабливать поведение скрытых ячеек.

В области психологии продолжающиеся неудачи символической парадигмы сде­лали параллельную, коннекционистскую переработку весьма привлекательной аль­тернативой старой игре. Помимо трудностей функционализма, которые мы уже об­судили, для коннекционистов нового поколения особое значение имели две пробле­мы. Прежде всего, традиционный искусственный интеллект, хотя и добившийся успеха в заданиях, которые люди считают интеллектуально сложными, например игре в шахматы, так и не смог убедить машины выполнять задания того сорта, кото­рые люди выполняют без малейших размышлений, например распознавать паттер­ны. Возможно, самым важным для психологов было то, что поведение, которое они интенсивнее всего исследовали на протяжении десятилетий, — научение — остава­лось вне пределов возможностей программируемых компьютеров; и развитие парал­лельных машин, способных научаться, достаточно сильно волновало умы.

Другим недостатком символического искусственного интеллекта, побуждавшим новых коннекционистов к действиям, был тот очевидный факт, что головной мозг не является последовательным вычислительным устройством. Если мы будет рас­сматривать нейроны как маленькие процессоры, то станет ясно, что головной мозг значительно сильнее напоминает Connection Machine, чем PC или Apple. Мозг содер­жит тысячи тесно взаимосвязанных нейронов, и все они работают в одно и то же вре­мя. Как провозгласил Ф. Румелхарт, его группа ставила целью замену компьютер­ной модели моделью головного мозга. Взаимосвязанные процессоры в модели кон­некционистов функционируют подобно нейронам: каждый активируется входным сигналом, а затем производит выходной сигнал, зависящий от суммарной силы вход­ного. Соединенная надлежащим образом, такая сеть научится стабильно реагировать на различные входные сигналы точно так же, как это делают живые организмы: ней­ронные сети, как часто называют такие ансамбли процессоров, научаются.

Субсимволическая парадигма. Коннекционизм предложил новую стратегию объяснения интеллекта. Подход с позиции символической системы зависит, как мы увидели, от идеи о том, что интеллект заключается в манипуляции символами по­средством формальных правил вычисления. Коннекционизм, как и подход симво­лической системы, является вычислительным подходом, коннекционисты пытают­ся создать компьютерную модель, соревнующуюся с человеческим поведением. Но системы коннекционистов используют принципиально иные правила и репрезентации (Н. L. Dreyfus and S. Dreyfus, 1988; P. Smolensky, 1988). Чтобы понять раз­личия между символьной и коннекционистской системами, нам необходимо более тщательно ознакомиться с теорией вычислений. Теория символьной системы и коннекционистские теории предлагают различные архитектуры познания, различ­ные пути проектирования разумных систем и различные объяснения человеческого интеллекта.

Уровни вычисления. В одной из самых значительных работ по когнитивисти-ке Д. Марр (D. Магг, 1982) высказал предположение о том, что анализ интеллек­туального действия должен происходить на трех иерархических уровнях. В случае' искусственного интеллекта уровни определяют работу создания разума, а в случае психологии (которая изучает интеллект, уже возникший в процессе эволюции) они определяют три уровня психологической теории. Легче всего описать эти уровни с точки зрения искусственного интеллекта.

• Когнитивный уровень детально специфицирует задание, которое должна выполнить система искусственного интеллекта.

• Алгоритмический уровень специфицирует компьютерную программу, вы­ полняющую это задание.

• Уровень исполнения специфицирует, каким образом комплектующие ком­ пьютера должны осуществлять инструкции программы.

Чтобы оживить анализ, приведенный Марром, давайте рассмотрим простой арифметический пример. На когнитивном уровне задание заключается в том, что­бы сложить два любых числа. На уровне алгоритма мы напишем простую програм­му на языке BASIC, которая может выполнять сложение, например:

10 INPUT X 20 INPUT Y 30 LET Z = X + Y 40 PRINT Z 50 END

Строка 10 дает подсказку на экране, требующую ввода информации, который затем хранится в виде переменной X, Строка 20 повторяет этот процесс для второ­го числа, переменной Y. Строка 30 определяет переменную Z, сумму X и Y. Строка 40 выводит значение Z на экран. Строка 50 говорит о том, что достигнут конец про­граммы. Если мы захотим повторить этот процесс много раз, то мы могли бы доба­вить новую строку между 40 и 50:

45 GOTO 10

Это возвращает программу в начальную точку. Загрузка программы в компью­тер и ее запуск ведут к уровню исполнения. Компьютер берет программу на BASIC и переводит ее на двоичный язык, который контролирует движение электронов по проводам и кремниевым чипам.

Достигнув уровня исполнения, мы приходим к точке, которая чрезвычайно важна для различия между гипотезой символьной системы и коннекционизмом.

На когнитивном уровне мы приступили, ничего не принимая во внимание, к уст­ройству, которое производит сложение: это может быть компьютер, логарифмиче­ская линейка, карманный калькулятор или ученик четвертого класса. На алго­ритмическом уровне мы специфицировали набор правил, которые также могут реализовываться различными устройствами, например компьютером или ребен­ком, но не карманным калькулятором, если его нельзя программировать. Карман­ные калькуляторы производят сложение электронным способом, их не программи­руют с помощью правил. Но когда мы дошли до уровня исполнения, природа ком­плектующих (или живой плоти в случае головного мозга) приобретает решающее значение, поскольку исполнение состоит из вычислений, реально выполняемых реальной машиной или реальным человеком, и различные компьютеры выполняют одно и то же когнитивное задание разными способами.

Даже одни и те же алгоритмы различные машины осуществляют неодинаково. Мы можем ввести программу на BASIC в любую машину, которая понимает этот язык. Однако двоичный машинный код и электронные процессы, которые запус­кают программу, варьируют в различных компьютерах. Я мог бы запустить эту программу на моем реликтовом Texas Instruments TI-1000, или на древнем Apple lie. или на старом CompuAdd 386/20, на котором я сначала написал это предложение, на ноутбуке CompuAdd 325 ТХ, или на том, с помощью которого я сейчас редакти­рую этот текст, Gateway Pll 300. Во всех случаях электронные процессы, выполня­ющие программу, будут различаться. Например, CompuAdd 386/20 осуществляет вычисления с помощью микропроцессора Intel 80386, a CompuAdd 325 ТХ исполь­зует микрочипы AMD 3865XZ., имитирующие чипы Intel. Таким образом, на уров­не исполнения два очень похожих компьютера запускают одни и те же программы разными способами. Одним из главных расхождений во взглядах сторонников сим­вольной системы познания и коннекционизма является мнение о том, связаны ли психологические теории научения и познания с уровнем исполнения. Согласно взглядам символьной системы, исполнение программы в мозге или компьютере можно игнорировать, тогда как согласно воззрениям коннекционизма теоретизи­рование на более высоких уровнях должно ограничиваться природой машины, осуществляющей вычисления.

Вторая важная проблема имеет отношение к алгоритмическому уровню интел­лекта. Впервые к этой фундаментальной проблеме обратился Уильям Джеймс (W.James, 1890). Он отмечал, что, когда мы впервые научаемся какому-либо навы­ку, мы должны сознательно думать, что нужно делать; как только мы становимся более опытными, сознание покидает наше задание и мы выполняем его автоматиче­ски, без размышлений. Рассмотрим, например, научение пилотированию самолета (Н. L. Dreyfus and S. Dreyfus, 1990), а именно — отрыв от взлетной полосы. Мы начи­наем с когнитивного уровня Марра, описывающего задание, которое предстоит выпол­нить, следующим образом: «Как взлететь на маленьком самолете?» Обычно пилоты-новички повторяют процесс взлета про себя, вспоминая правила, напоминающие набор правил, который возвращает нас к алгоритмическому уровню Марра:

1. вырулить на линщо взлета;

2. установить акселератор на 100 %;

3. рулить по взлетной полосе до тех пор, пока не будет достигнута скорость отрыва от земли;

4. потянуть рычаг назад наполовину, до тех пор, пока колеса не оторвутся от земли;

3. втянуть шасси.

Но как только пилот-новичок становится экспертом, взлет происходит автома­тически и поэтапное обдумывание больше не нужно. То, что раньше требовало сознательных размышлений, становится интуитивным, и встает важный вопрос о том, что же происходит с правилами, которым сознательно следует пилот-новичок. Какие психологические изменения происходят тогда, когда приобретается умение и сознание больше не вовлекается в осуществление соответствующего поведения?

Сознательные и интуитивные процессоры. Чтобы ответить на этот вопрос, Пол Смоленски (Paul Smolensky, 1988) проанализировал архитектуру познания с точ­ки зрения того, как процессы мышления становятся интуитивными действиями. Схема Смоленски различает два уровня: сознательный процессор и интуитивный процессор. Сознательный процессор участвует тогда, когда мы сознательно раз­мышляем о задаче или проблеме, как делает это пилот-новичок. Но как только на­вык достигает уровня мастерства, он переходит к интуитивному процессору; мы просто делаем, не задумываясь. Таким образом, опытные пилоты становятся единым целым со своими самолетами и летают без сознательных размышлений (Н. L. Dreyfus and S. Dreyfus, 1990). Подобным же образом ведение автомобиля по знакомой до­роге практически не требует сознательного внимания, которое мы уделяем прослу­шиванию радио или магнитофона либо беседе с пассажиром. Более того, отнюдь не все, что выполняет интуитивный процессор, некогда было сознательным. Мно­гие из функций интуитивного процессора являются врожденными, например рас­познавание лиц или простых узоров, а некоторые способности могут приобретать­ся без того, чтобы когда-либо стать сознательными. Например, люди, определяю­щие пол цыплят, могут делать это, просто держа яйцо против света. Но они'не могут сказать, как именно это делают, и тот, кто хочет стать таким экспертом, учится, просто сидя рядом с мастером и наблюдая за его работой.

Такое умение, как управление самолетом или автомобилем, превратившись в автоматическое, начинает осуществляться интуитивным процессором, но то, что происходит во время перехода от сознательного мышления к интуиции, представ­ляет собой сложную проблему, нуждающуюся в разрешении. Для того чтобы по­нять это, мы должны различать поведение, следующее правилам, и поведение, управляемое правилами.

Физические системы великолепно иллюстрируют то, каким образом поведение, управляемое правилами, не должно быть поведением, следующим правилам. Земля вращается вокруг Солнца по эллиптической орбите, управляемой ньютоновскими законами движения и гравитации. Но Земля не следует этим законам в том смысле, что она не вычисляет их и не подстраивает свой путь, чтобы удовлетворять этим зако­нам. Компьютер, ведущий космический корабль, следует законам Ньютона, посколь­ку они записаны в его программе, но движение природных объектов управляется фи­зическими законами, хотя и не следует им посредством внутренней переработки.

Следующий пример предполагает, что это же различие применимо и к человечес­кому поведению. Представьте, что вы смотрите на изображение незнакомого живот­ного, под названием ваг (wug). Если я покажу вам две такие картинки, то вы скажете, что это два вага (wugs). Посмотрев на две картинки с изображениями существ под названием вак (wuk), вы скажете, что это два вака (wuks). Когда вы употребляете множественное число, ваше поведение управляется правилами морфологии англий­ского языка и, ставя существительное во множественное число, вы добавляете s. Возможно, вы не применяете это правило сознательно, но вполне правдоподобным выглядит предположение о'том, что в детстве вы делали это сознательно. Однако ваше поведение также управляется и законами английской фонетики, поэтому s, сто­ящее за звонкой согласной, например, [g], также озвончается — wugz — а стоящее за глухой согласной, например, [и],..остается глухим — wuks. Как и эксперт по полу цып­лят, вряд ли вы когда-нибудь сознательно владели этим правилом.

Разработав различие между поведением, управляемым правилами, и поведением, следующим правилам, мы можем на алгоритмическом уровне установить различие между архитектурами познания символьной системы и коннекционизма. Все психо­логи разделяют идею о том, что человеческое поведение управляется правилами, по­тому что если бы это было не так, то не могло бы быть науки о человеческом поведе­нии. Проблема, отделяющая гипотезу символьной системы от коннекционизма, каса­ется того, следует ли человеческое поведение правилам, и если да, то когда. Согласно представлениям символьной системы, и сознательный, и интуитивный процессоры представляют собой следующие правилам и управляемые правилами системы. Когда мы мыслим или принимаем сознательное решение, мы формулируем правила и сле­дуем им в нашем поведении. Интуитивное мышление также следует правилам. В слу­чае форм поведения, которое некогда сопровождалось сознанием, процедуры интуи­тивного процессора точно такие же, как и процедуры, некогда сопровождавшиеся со­знанием, но за вычетом осознавания. В случае такого поведения, как определение пола у цыплят, процесс является усеченным, правила формирует и следует им непосред­ственно интуитивный процессор. Коннекционисты утверждают, что человеческое поведение следует правилам только на сознательном уровне. В интуитивном про­цессоре происходят совершенно иные процессы (P. Smolensky, 1988). Защитники позиции символьной системы в чем-то напоминают Э. Ч. Толмена, который верил, что бессознательные крысы используют когнитивные карты так, как это делают люди, утратившие сознание. Коннекционисты же напоминают К. Л. Халла, кото­рый был убежден в том, что молярное управляемое правилами поведение представ­ляет собой более низкий уровень, усиление и ослабление связей входных и выход­ных сигналов. Наконец, Э. Л. Торндайк сформулировал свою теорию коннекцио­низма 80 лет тому назад.

Интуитивный процессор лежит между сознательным разумом — сознательным процессором — и головным мозгом, выполняющим функцию человеческого интеллек­та. В соответствии с представлениями символьной системы, интуитивный процессор осуществляет поэтапное бессознательное мышление, которое, по сути, идентично по­этапному сознательному мышлению сознательного процессора; поэтому А. Кларк (A. Clark, 1989) называет позицию символьной системы взглядом разума на познание.В соответствии с идеями коннекционизма, интуитивный процессор занимается не­символической параллельной обработкой, аналогичной нервной параллельной об­работке в головном мозге, и А. Кларк называет это взглядом мозга на познание.

Исторически коннекционизм представляет собой более чем просто новый тех­нический подход к когнитивной психологии. Со времен древних греков западная философия придерживалась убеждения о том, что обладать знаниями — это знать правила и что рациональные действия состоят в следовании правилам. Человече­ская интуиция — ключ к проблеме фрейма — обесценивалась и, в лучшем случае, сводилась к бессознательному следованию правилам, а в худшем — к основным или иррациональным импульсам. В соответствии с такими воззрениями, психология была поиском управляемых правилами источников человеческого поведения, и нас поучали, что правильное с моральной точки зрения поведение — то, которое сле­дует нравственным правилам. Но коннекционизм смог воздать должное человече­ской интуиции как секрету успеха и реабилитировать диссидентскую традицию в философии (представителем которой был, например, Фридрих Ницше), которая презирала скованность правилами как низший способ существования (Н. L. Dreyfus and S. Dreyfus, 1988). Кроме того, психологи и философы приходят к убеждению, что эмоции мудрее, чем чистое мышление (A. Damasio, 1994). В истории психоло­гии не раз бывало так, что научный спор затрагивал самые глубинные вопросы человеческой природы и человеческой жизни.

К гибридным системам: когнитивная неврология. В конце 1980-х гг. взгляды коннекционизма и символьной системы на научение и познание соперничали друг с другом, навевая отчетливые воспоминания о грандиозных теоретических батали­ях золотого века бихевиоризма. Но примерно в 1990 г. практический modus vivendi вновь объединил область когнитивистики. Две архитектуры познания удалось примирить друг с другом, рассматривая человеческий разум как гибрид обеих (W. Bechtel and A. Abrahamsen, 1991; A. Clark, 1989). На невральном уровне наущение и познание должны осуществляться с помощью процессов коннекционистско-го типа, поскольку головной мозг представляет собой собрание простых, но чрез­вычайно взаимосвязанных нейронов. Тем не менее, как мы уже знаем, различаю­щиеся в физическом отношении вычислительные системы могут выполнять одни и те же программы. Следовательно, вполне возможно, что, хотя головной мозг и является параллельным компьютером, человеческий разум в своих рациональных аспектах представляет собой серийный процессор репрезентаций, особенно если мышление происходит сознательно. Наиболее автоматические и бессознательные (интуитивные) аспекты человеческого разума коннекционистские по своей при­роде. Таким образом, коннекционистские теории играют важную роль, связывая рациональное, следующее правилам мышление символьных систем и интуитив­ное, нелинейное, несимволическое мышление.

Например, философ Дэниэл Деннет (D. Dennett, 1991) предложил пользующу­юся большим влиянием Модель множественных набросков сознания, которая опи­рается на идею разума как гибрида серийных и параллельных процессов. В частно­сти, Деннет высказал предположение о том, что сознание (сознательный процессор в терминологии Смоленски) представляет собой серийную виртуальную машину, установленную в параллельной архитектуре мозга (интуитивный процессор Смоленски). Многие компьютерные оболочки, например Windows, содержат виртуаль­ные калькуляторы. Если вы вызываете калькулятор, то на компьютерном экране появляется изображение настоящего калькулятора. На этом изображении можно поместить курсор мыши на клавишу, нажать на левую кнопку мыши, и виртуаль­ный калькулятор произведет операцию так же, как сделал бы настоящий.

Настоящие калькуляторы выполняют свои функции благодаря соединению про­водов. Калькуляторы Windows выполняют свои функции посредством программ, написанных для имитации настоящих калькуляторов. Как показал А. Тюринг, ком­пьютеры представляют собой устройства общего назначения, которые можно за­программировать так, что они будут имитировать любые устройства специального назначения. Внешне виртуальные калькуляторы работают подобно настоящим, ко­торые они имитируют, но электронная деятельность, скрытая за кадром, совершен­но отлична. В общих чертах каждая программа, выполняемая компьютером, привле­кает отдельную виртуальную машину. Программа калькулятора создает виртуальный калькулятор, имитатор полета создает виртуальный самолет, шахматная програм­ма создает виртуальную шахматную доску и виртуального противника.

Деннет высказал предположение о том, что сознание представляет собой вир­туальную машину, инсталлированную посредством социализации в параллельном процессоре головного мозга. Еще важнее то, что социализация дает нам язык, и на языке мы думаем и произносим одну мысль за единицу времени, создавая наши серийно-обрабатывающие процессоры сознания. Люди — замечательно гибкие существа, способные адаптироваться к любой окружающей среде на Земле и меч­тающие о жизни в космосе и на далеких планетах. Животные напоминают настоя­щие калькуляторы, обладающие жестко фиксированными ответными реакциями, которые приспособлены к какому-то конкретному окружению, в условиях которо­го происходила эволюция данного вида. Люди напоминают компьютеры общего назначения, так как приспосабливаются к миру, изменяя не свою физическую при­роду, а свою программу. Программами служат культуры, которые приспосаблива­ются к меняющимся местам и временам. Научение культуре порождает сознание, и сознание является адаптивным, поскольку оно дарует способность думать о сво­их действиях, обдумывать альтернативы, составлять планы на будущее, приобретать общие знания и быть членом общества. Именно благодаря социальным взаимодей­ствиям, а не занятиям охотой, добычей пищи в одиночку, как отдельные люди, так и культуры в целом смогли выжить и добиться процветания.

Рабочему союзу символьной системы и коннекционистских подходов к когнити-вистике в значительной степени помогло «десятилетие мозга», как называют 90-е гг. XX столетия, когда прогресс в методах изучения головного мозга и нервной систе­мы возродил «путь через физиологию», от которого психологи отказались в нача­ле XX в. Новый путь через физиологию получил название когнитивной невроло­гии. Сегодня коннекционистские модели используются для того, чтобы заполнить пробел между алгоритмическими моделями когнитивных функций, предлагае­мыми символьной системой, и изучением структур головного мозга, которые вы­полняют когнитивные процессы (Т. Leahey and R. J. Harris, 2000).

Исследования разума в начале нового тысячелетия

Научное исследование разума в своей новой форме когнитивной неврологии про­цветало в конце второго тысячелетия и, похоже, добьется еще больших успехов в третьем. Популярное изложение когнитивной неврологии — книга Стивена Пин-кера «Как работает разум» стала бестселлером. Постоянно поступают новые сооб­щения о прорывах в исследовании головного мозга. Мечты поколения основопо­ложников о всесторонней естественной науке о сознании были восприняты пси­хологами, вооруженными такими средствами, о которых основатели психологии могли только мечтать. Не согласен с этим лишь известный историк науки Джон Хорган (J. Horgan, 1999a, b). Он высказал предположение о том, что когнитивис-тика является наукой «одобрительных восклицаний», которая рапортует об одном прорыве за другим, но не в состоянии дать общую картину человеческого разума. В этом отношении Хорган повторяет сожаления, которые высказывались в адрес когнитивной психологии и которые мы обсудили ранее, и примыкает к тем мыс­лителям, которые считают, что человеческий мозг/сознание не способен понять сам себя. Он также неоднократно утверждал, что психология (и психиатрия) потерпели провал в попытках найти эффективное применение своим теориям. Наполовину пуст или наполовину полон стакан когнитивистики?

Библиография

Доступное обсуждение логического бихевиоризма можно найти в: J. A. Fodor (1981); Arnold S. Kaufman, «Behaviorism», Encyclopedia of the Social Sciences, vol. I (New York: Macmillan, 1967), pp. 268-273; Arnold B. Levison, ed., Knowledge and Society: An Introduction to the Philosophy of the Social Sciences (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1974), ch. 6; и Norman Malcolm, Problems of Mind: Descartes to Wittgenstein (New York: Harper Torchbooks, 1971), ch. 3. Книга Дж. Райла (G. Ryle) Concept of Mind (1949) хоро­шо написана и легко читается даже теми, кто не обладает никакими знаниями по философии. С другой стороны, Л. Витгенштейн очень трудный для понимания философ. Для наших целей важнее всего следующие его работы: The Blue and Brown Books (1958), опубликованная версия лекций, прочитанных в Кембридже в 1933 и 1934 гг., которые также легли в основу опубликованной посмертно книги: Philosophical Investigations (1953). Л. Витгенштейн писал в форме диалога, споря с безымянным собеседником, и, подобно Платону, стремился подавать аргументы косвенно, а не в виде прямых утверждений. Дальнейшие трудности понимания его философии проистекают из того, что, собственно говоря, он не сказал ничего пози­тивного, стремясь, подобно Сократу, убрать ложные представления, а не предло­жить свои собственные концепции. Как утверждал Н. Малкольм(№ Malcolm, 1971) в своей книге, цитировавшейся выше: «Философская работа надлежащего сорта всего лишь распутывает узлы нашего понимания. Результатом является не теория, а отсутствие узлов!» Поэтому не следует браться за Л. Витгенштейна без руковод­ства. Самая лучшая вводная книга — Anthony Kenny, Wittgenstein (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1973). Лучшее изложение философии разума Л. Витгештейна принадлежит Н. Малкольму:М. Malcolm, 1970. Для понимания отношения Л. Витгенштейна к бихевиоризму полезной окажется и книга К. Дж. Лакхардта (С. G. Luckhardt, 1983), также отличающаяся ясностью изложения.

Статьи, излагающие позитивистские взгляды на построение психологических теорий, составляли основную часть публикаций Psychological Review в конце 40-х и начале 50-х гг. Некоторые из них собраны в книге: Melvin Marx, ed., Theories In Contemporary Psychology (New York: Macmillan, 1963). Остроумный ответ Кендлеру с позиции реализма дал коллега Э. Ч. Толмена Бенбоу Ф. Ричи (Benbow F. Ritchie): «The Circumnavigation of Cognition», Psychological Review, 60 (1953): 216-221. Он уподобил Кендлера географу, который дает определение проблемам мореплавания в терминах того, как добраться из одной точки в другую по суше, и таким образом относит спор между «теоретиками плоской Земли» и «теоретиками шара» к псев­ допроблемам, поскольку обе теории можно операционально свести к утвержде­ ниям о движении по поверхности Земли и считать не относящимися к делу лю­ бые «дополнительные замечания», касающиеся ее формы. Спор о том, «что изуча­ ется», был глубоко исследован философом Роном Амундсеном (Ron Amundson) в статье: «Psychology and Epistemology: The Place versus Response Controversy», Cognition, 20 (1985): 127-55. Если вас интересуют многочисленные эксперименты, проведенные в рамках изучения этой проблемы, то вам следует обратиться к обзо­ рам под заголовком «Научение» в Annual Review of Psychology, который выходит в свет с 1950 г. Полезной окажется и книга Эрнста Хилгарда (Ernest R. Hilgard) Theories of Learning, первое издание которой появилось в 1948 г. (New York: Appleton-Century- Crofts). Более широкий обзор проблем, связанных с операционализмом, дан в работе: Thomas H. Leahey, «Operationism and Ideology», Journal of Mind and Behavior, 4 (1983): 81-90. "•*.-'

Все работы Б. Ф. Скиннера перечислены в ссылках к главе 9. Основным его трудом является книга: Science and Human Behavior (New York: Macmillan, 1953), поскольку в ней автор обсуждает философию науки, объясняет свою научную ра­боту и продолжает критиковать общество в свете своих выводов, предлагая бихе­виористское лекарство против социальных болезней.

Нил Миллер (Neal Miller, 1959) дает введение в неформальный бихевиорализм, хотя основное внимание он уделяет своим собственным исследованиям и прене­брегает работами многих бихевиористов — сторонников опосредования, которые были важными фигурами в 50-х гг. Н. Миллер и его сотрудники, особенно Джон Доллард (John Dollard), на протяжении многих лет разрабатывали свою теорию со­циального научения: John Dollard, Leonard Doob, Neal Miller, O. Hobart Mowrer, and Robert Sears, Frustration and Aggression (New Haven, CT: Yale University Press, 1939). Их наиболее значительные книги: Neal Miller and John Dollard, Social Learning and Imitation (New Haven, CT: Yale University Press, 1941), и John Dollard and Neal Miller, Personality and Psychotherapy (New York: McGraw-Hill, 1950). Как видно из загла­вия последней книги, Н. Миллер и Дж. Доллард были пионерами бихевиоральной психотерапии, и великолепный обзор их терапевтических методов в сравнении с другими системами можно найти в книге: Donald H. Ford and Hugh В. Urban, Systems of Psychotherapy: A Comparative Study (New York: McGraw-Hill, 1963). ЧетаКендлеров представляла свою теорию сдвига научения во многих публикациях, но классической является работа: Howard Kendler and Tracy Kendler, «Vertical and Horizontal Processes in Problem Solving», Psychological Review, 69 (1962): 1-16. В их уже цитировавшейся статье 1975 г. дан обзор их работы, который показывает, ка­ким образом они постепенно шли к психологии переработки информации.

Джером Брунер (Jerome Bruner) и Джордж Кляйн (George S. Klein) приводят от­чет о концепциях нового взгляда на перцепцию в работе: «The Functions of Perceiving: New Look Retrospect», в: В. Kaplan and S. Wapner, eds., Perspectives in Psychological Theory: Essays in Honor of Heinz Werner (New York: International Universities Press, 1960). Жан Пиаже (Jean Piaget) написал много книг, большинство из которых очень трудны для восприятия. Всестороннее рассмотрение теории в обсуждаемый период содержится в работе: The Psychology of Intelligence (Totowa, NJ: Rowman & Littlefield, 1948). Книга Ж. Пиаже Six Psychological Studies (New York: Random House, 1964) содержит собрание его основных статей. Вторичные источники: Alfred Baldwin, Theories of Child Development, 2nd ed. (New York: John Wiley, 1980); John Flavell, The Developmental Psychology of Jean Piaget (New York: Van Nostrand, 1963); Herbert Ginsberg and Sylvia Opper, Piaget's Theory of Intellectual Development (Engle-wood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1969); и Thomas H. Leahey and Richard J. Harris, Human Learning(Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1985). Наконец, Говард Грубер (Howard Gruber) и Жак Вонеч (Jacques Voneche) составили компиляцию «Основные труды Ж. Пиаже» (The Essential Piaget [New York: Basic Books, 1977]), полную антологию отрывков из всех основных трудов Ж. Пиаже, включая и редкие работы о подрост­ках, и снабдили книгу подробными комментариями. Глава 13 содержит ссылки на последние работы Ж. Пиаже и вторичные критические источники.

Статья Дж. Э. Боринга (Е. G. Boring, 1946) первая из известных мне работ, в ко­торой рассматривается значение для психологии компьютерной революции времен Второй мировой войны; она включает полный список довоенных механических мо­делей, в том числе и К. Л. Халла. О А. Тюринге см.: Alan Hodge, Alan Turing: The Enigma (New York: Simon & Schuster, 1983). Работа Д. Э. Бродбента (D. E. Broadbent, 1958) полезна для сравнения переработки информации и теорий «стимул-реак­ция». Наконец, книга, которая не вполне соответствует нашим целям, но содержит документальные материалы о возрождении интереса к познанию в начале 1950-х гг., — J. S. Bruner et al. (1957), сборник докладов, прочитанных на Симпозиуме по позна­нию в Колорадском университете в 1955 г. На встречу приехали ведущие специа­листы в области познания, в том числе и теории опосредования (Чарльз Осгуд), социальной психологии (Фриц Хайдер), психоанализа (Дэвид Рапапорт) и сам Дж. Брунер. Искусственный интеллект был единственной областью, которая не была представлена. Это продемонстрировало, что компьютерная революция еще не коснулась психологии, равно как и то, что область искусственного интеллекта развивалась независимо от психологии мышления.

Краткий общий исторический обзор 1950-х гг. можно найти в соответствующих разделах книг: Bernard Bailyn, David Davis, David Donald, John Thomas, Robert Wiebe, and Gordon Wood, The Great Republic (Boston: Little, Brown, 1977). Акцент на социальной, культурной и интеллектуальной истории этого периода есть в книre: Jeffery Hart, When the Going Was Good: American Life in the Fifties (New York: Crown, 1982). О психологии 1950-х гг. см.: J. M. Reisman (1966) и Albert R. Gilgen. American Psychology Since World War II: A Profile of the Discipline (Westport, CT: Greenwood Press, 1982). Если вас интересует конфликт между двумя АРА, психо­логической и психиатрической, читайте профессиональный журнал АРА, American Psychologist. По-видимому, своего пика противостояние достигло в 1953 г., когда журнал переполняли статьи, письма и заметки о борьбе психологов за легальное признание их профессии и протесты психиатров. Работу Линднер (Lindner, 1953) следует рассматривать как свидетельство недовольства отдельных психологов идеологией приспособления, а не как серьезный анализ или аргументы. Она за­висела от сомнительного прочтения трудов 3. Фрейда и Ч. Дарвина, защищала негативную евгенику и, в общем, достаточно истерично относилась к современ­ной жизни.