Глава 4

Психология бессознательного

Значение психоанализа

Психология бессознательного значительно отличалась от психологии сознания. В. Вундт и другие психологи сознания фокусировали свое внимание на нормаль­ном разуме, исследуя его посредством интроспекции и пытаясь создать экспери­ментальную науку вне традиционных вопросов и теорий философов. Сферы ощу­щения/восприятия и когнитивной психологии в большой степени определяли эту область, хотя некоторое внимание уделялось и социальной психологии, и психо­логии развития, и психологии животных. Напротив, психология Фрейда была на­правлена на аномальный разум и стремилась разоблачить сознание, в том числе и нормальное, как склонную к самообману марионетку, управляемую первичными импульсами, которые она не осмеливается признать. Вместо того чтобы проводить эксперименты, Фрейд исследовал разум методом клинических испытаний, стара­ясь найти скрытые источники человеческого поведения в бессознательном, при­митивных пережитках детства и эволюции.

Характер Фрейда также сильно отличался от характера других немецких осно­воположников психологии. В. Вундт, его ученики и гештальт-психологи были, при всех своих различиях, продуктом Германии «мандаринов», осторожными и осмот­рительными теоретиками и учеными. Фрейд же отверг подход «мандаринов», «пре­зрев различия культуры и цивилизации» (S. Freud, 1930/1961). Фрейд был евреем и атеистом, он гордился своим происхождением и помнил о веках притеснения со стороны «мандаринов». Фрейд создал психоанализ как часть политического вызова, брошенного правителям Австро-Венгрии (W. J. McGrath, 1986; С. Е. Schorske, 1980).

Фрейд хотел стать героем-завоевателем, подобным Моисею, который принес неприятные заповеди неверующему народу. Возможно, под влиянием кокаина, который он регулярно употреблял в конце 1880-х и в 1890-х гг. (F. Crews, 1986), Фрейд так описывал себя своей невесте, Марте Бернес (2 февраля 1886 г.):

«Брейер [возможно, друг и сотрудник] говорил мне, что обнаружил, будто за поверх­ностной застенчивостью во мне таится чрезвычайно дерзкая и бесстрашная личность. Я всегда так думал, но никому не осмеливался сказать об этом. Я часто чувствовал, что унаследовал все то неповиновение и страстность, с какой наши предки защища­ли свой храм, и мог бы с радостью пожертвовать своей жизнью за один великий мо­мент в истории» (S. Freud, 1960, р. 202).

Первого февраля 1899 г., в ожидании того, как примут его книгу «Толкование сновидений», Фрейд писал своему близкому другу Вильгельму Флиссу:

«Я отнюдь не человек науки, я не наблюдатель, не экспериментатор и не мыслитель. По характеру я не кто иной, как конкистадор — авантюрист, если тебе хочется пе­ревести, с любопытством, дерзостью и упорством, присущим людям такого сорта. Обычно такие люди получают признание, лишь когда добиваются успеха, действи­тельно открывают что-то; в других случаях они пропадают в неизвестности. И это, в общем, справедливо» (S. Freud, 1985, p. 398)¹.

Фрейд представил миру, который он намеревался завоевать, психоанализ как революцию. Психоанализ, как он говаривал, наносит третий крупный удар по че­ловеческой самооценке (P. Gay, 1989). Первый удар был нанесен Н. Коперником, когда он продемонстрировал, что люди отнюдь не живут в центре Вселенной. Вто­рой удар был сделан Дарвином, который показал, что люди являются частью при­роды, как и все остальные животные. Третьим ударом, по заявлению Фрейда, была проведенная им демонстрация того, что человеческое Эго отнюдь не является хо­зяином в своем собственном доме.

Зигмунд Фрейд и научная психология

Фрейд и академическая психология. «Фрейд неизбежен» — так Питер Гэй (Peter Gay, 1989) суммировал достижения конкистадора. Несомненно, что «мы все гово­рим на языке Фрейда, неважно, знаем мы его или нет». Терминология Фрейда и его основные идеи «пропитывают современное мышление в вопросах чувств и по­ведения». Тем не менее одновременно и забавно, и неизбежно то, что влияние Фрейда на академическую психологию было меньше, чем на любую другую об­ласть, занимающуюся человеческими проблемами, кроме, может быть, экономики. Психологи сознания отвергали существование бессознательного — основополага­ющую гипотезу Фрейда. Бихевиористы вообще отвергали существование разума. За исключением признания того, что Фрейд проникал в человеческие мотивы, ака­демическая психология по большей части игнорировала или отвергала психоанализ. Все попытки примирить академическую психологию и психоанализ (М. Н. Erdelyi, 1985; R. R. Sears, 1985) не увенчались успехом.

Более того, изоляция психоанализа от академической психологии способство­вала его развитию в качестве отрасли медицины, хотя сам Фрейд против этого воз­ражал. В Соединенных Штатах, для того чтобы получить образование психоана­литика, необходимым условием является наличие степени доктора медицины. Изоляцию породила вражда из-за растущего профессионального соперничества между психиатрией и клинической психологией. Психиатры всегда были склон­ны смотреть на клинических психологов как на плохо обученных «контрабанди­стов» от медицины. К сожалению, такое представление сохраняется и по сей день.

Фрейд и экспериментальный метод. Фрейд мог считать себя конкистадором, а не ученым, но не вызывает сомнения, что он преследовал ту же цель, что и другие основоположники психологии: создать психологию, которая бы была такой же аукой, как и все остальные. Он отвергал предположение о том, что психоанализ предлагает нечто иное, чем научный взгляд на мир: «Психоанализ, на мой взгляд, неспособен сам по себе создать Weltanschauung. Он в этом не нуждается; это часть науки» (S. Freud, 1932, цйт. по: P. Gay, 1989, р. 796). Более того, Фрейд не пытался ни построить экспериментальную психологию бессознательного, ни экспери­ментально подтвердить свои идеи (и не приветствовал таких попыток у других). В 1930-х гг. американский психолог Сол Розенцвейг написал Фрейду о своих по­пытках экспериментально проверить психоанализ. Фрейд ответил на это очень кратко (28 февраля 1934 г.): «Я с интересом изучил ваши экспериментальные ис­следования по подтверждению психоаналитических предположений. Я не могу придавать очень большого значения такой проверке, поскольку обилие достовер­ных наблюдений, на которых покоятся эти предположения, делает их не завися­щими от экспериментального подтверждения. Хотя это не может причинить вреда» (цит. по: Saul Rosenzweig, 1985, pp. 171-172).

«Обилие достоверных наблюдений», на котором Фрейд возвел здание психо­анализа, состоит из его клинических случаев. Сегодня мы привыкли считать, что психоанализ изначально был терапией, но Фрейд так не думал. С самого начала ему хотелось быть академическим психологом наподобие Гельмгольца, но он занялся частной медицинской практикой в связи с женитьбой и далее развивал психоана­лиз в контексте занятий психотерапией. Тем не менее он всегда имел в виду, что психоанализ является наукой, и считал терапевтический успех отличительным признаком научной истины. По мнению Фрейда, терапия будет эффективной толь­ко тогда, когда научная теория, на которой она основана, является истинной. Сле­довательно, он считал рассказы своих пациентов научными данными, а сеансы ана­лиза — научно достоверным методом исследования. На деле его ответ Солу Розен-цвейгу позволяет предположить, что Фрейд расценивал анализ как научный метод, более ценный, чем эксперимент. Успех терапии не был для него самоцелью, а слу­жил свидетельством истинности психоаналитической теории.

Подобное пренебрежение экспериментальным методом способствовало даль­нейшей изоляции психоанализа от основного русла психологии. Психоаналити­ки говорили, что только тот, кто сам прошел через психоанализ, может критико­вать его, что заставляло академических психологов относиться к психоанализу как к культу с обрядом инициации, а не науке, открытой для всех (F. J. Sulloway, 1991). Более того, опора на клинические доказательства ставила перед психоана­лизом как наукой вопросы, гораздо более трудные, чем просто политические. Фехнер, Дондерс, Вундт и другие исследователи привнесли в психологию экспе­римент для того, чтобы избавиться от ненаучной субъективности, заменить «кре­сельную» интроспекцию неопровержимыми данными. Психоанализ пытался заме­нить интроспекцию в кресле интроспекцией на кушетке, и вполне резонно задать вопрос, не заменил ли Фрейд плохой метод еще худшим. Наконец, интроспектив­ным наблюдателем в психоанализе является пациент: больной человек, желаю­щий избавиться от невроза, а не обученный наблюдатель, преданный развитию науки. Все это не пустые опасения: весьма вероятно, что именно эти недостатки методов Фрейда привели к серьезной ошибке, ставящей под вопрос его теории, — преувеличению сексуального фактора.

Структура главы

Археологи Центральной Америки обычно делят историю культур, которые изуча­ют, на преклассический, классический и постклассический периоды. Я хочу ис­пользовать такое деление при рассмотрении психоанализа Фрейда. Преклассиче­ский период психоанализа пришелся на бурное время с 1894 по 1899 г. Фрейд почти одновременно принимал участие в трех больших проектах, пытаясь сфор­мулировать общую нейрологическую теорию функционирования психики, иссле­дуя причины и лечение истерии, основного психиатрического заболевания того времени, и проводя первый психоанализ на самом себе. Из этих проектов постепен­но вырастал психоанализ, и Фрейд занимался работами по классическому психоана­лизу с 1900 по 1920 г. Во время постклассического этапа он подверг пересмотру свои основные концепции и расширил рамки психоанализа за пределы консультацион­ного кабинета, распространив его на проблемы общества.

Проследив историческое развитие мысли Фрейда, мы обратимся к оценке пси­хоанализа и краткой истории психоанализа после Фрейда.

Формирование психоанализа, 1885-1899

Фрейд и биология

Фрейд и путь через физиологию: «Проект научной психологии». Подобно дру­гим основоположникам психологии, Фрейда привлекала идея подхода к психоло­гии через физиологию. В предыдущей главе мы увидели, почему для В. Вундта и других основоположников путь через физиологию был так привлекателен. Ситуа­ция Фрейда и его амбиции были, в значительной степени, такими же, как у осталь­ных основоположников. Он получил научную степень по медицине и проводил важные работы по анатомии и физиологии. Эрнст Брюке, выдающийся физиолог, был учителем Фрейда и оказал на него большое влияние. Таким образом, психо­логия Фрейда была физиологической в силу тех же причин, что и у В. Вундта, но, как только Фрейд занялся клинической практикой и начал создавать психоанализ как науку и терапию одновременно, путь через физиологию стал для него особен­но привлекательным по двум причинам.

Во-первых, серьезным недостатком теории, построенной на основе рассказов невротических пациентов, была культурная узость. Предполагается, что наука от­крывает универсальные истины: законы природы, которые остаются неизменны­ми во времени и пространстве. В случае психологии это подразумевает открытие законов человеческого поведения, выходящих за пределы любой частной культу­ры или исторического периода. Существование на уровне этого стандарта причи­няло много беспокойства экспериментальным психологам, которые могли указы­вать на точность и простоту своих экспериментов как оправдание их универсаль­ного характера, но этот призыв невозможно было отнести к психоаналитической терапии. Однако если терапевтические открытия использовали для разработки нейрофизиологической теории разума и поведения, то обвинения в культурной узости можно было отклонить (F.J. Sulloway, 1979). Наконец, нервная система человека существует вне культуры, поэтому теория, относящаяся к состоянию ней­ронов, могла укрепить заявления об универсальной истине.

Но для Фрейда главная привлекательная черта пути к науке через физиологию таилась в его положении клинического невропатолога. Сегодня термин «невроз» подразумевает сугубо психические нарушения, но во времена Фрейда неврозы счи­тали главным образом неврологическими заболеваниями. Несомненно, самым распространенным неврозом того времени была истерия. В нашем постфрейдиан-ском мире истерией называют диссоциативное нарушение, определяемое как фи­зический симптом, имеющий психологическую причину. Но во времена Фрейда физические симптомы истерии — параличи и потеря восприятия ощущений — счита­лись проистекающими из неизвестного нарушения нервной системы (М. Macmillan, 1997). Подробнее природу истерии мы обсудим в следующем разделе.

В случае Фрейда физиологический путь к научной психологии подробнее всего был изложен в рукописи, которую он так и не завершил, — «Проект научной психо­логии». Он был написан со страстью Ньютона (R. С. Solomon, 1974) осенью 1894 и весной 1895 г. Двадцать седьмого апреля 1895 г. Фрейд писал В. Флиссу: «В отно­шении науки я на плохом пути, а именно — очень занят "Психологией для невро­логов" [таково было рабочее название книги], которая поглощает меня почти пол­ностью» (1985, р. 127). В письме от 25 мая: «...человек вроде меня не может жить без игрушки, без поглощающей страсти, без, говоря словами И. Ф. Шиллера, ти­рана. Я обрел это. Служа ему, я не знаю пределов. Это психология» (р. 129).

Фрейда «мучили две задачи: изучить вопрос о том, какую форму примет тео­рия психического функционирования, если ввести в нее количественные сообра­жения, своего рода экономику нервной силы; и, второе, очистить нормальную пси­хологию от психопатологии» (письмо к В. Флиссу от 25 мая 1895, р. 129). В самом «Проекте...» Фрейд определил свое ньютонианское «намерение... представить психо­логию, которая была бы естественной наукой: т. е. представить психические процес­сы как количественно определяемые состояния особых материальных частиц». Он продолжал работать над общей теорией разума и поведения в физиологических и количественных понятиях. Например, мотивацию описывали как результат уве­личения напряжения перед «барьерами» между нейронами, именуемыми сегодня синапсами. Это увеличение ощущается как неудовольствие, а окончательное вы­свобождение перед барьером — как удовольствие. Память объясняли (как и в боль­шинстве современных нейрологических моделей) как изменение в проницаемости нервных барьеров (изменения в синаптической силе), возникающее благодаря повторному возникновению потенциала действия в соединительных нейронах. Сходным количественно-неврологическим способом Фрейд объяснял и весь набор психических функций, от галлюцинаций до познания.

«Проект» Фрейда остается одним из самых впечатляющих и будоражащих документов в истории психоанализа. Он пленяет воображение, поскольку большая часть психологической теории Фрейда изложена в «Проекте» в неврологическом обличье, но и вызывает тревогу, поскольку трудно понять, какое место Фрейд со­бирался отвести этому в рамках психоанализа. Так как Фрейд забросил работу над «Проектом» и позднее возражал против его публикации, легко заключить, что он считал эту работу безнадежно испорченной, но остается вопрос: почему? Стандарт­ный ответ, обычный для последователей Фрейда, гласит, что после работы над «Проектом» Фрейд проделал «героический» самоанализ, в процессе которого обнаружил, что причинами поведения являются психологические события, происхо­дящие в бессознательном, и забросил «Проект» как юношескую глупость. Он оста­вался одержимым своим «тираном», психологией, и его последующие теории, как и у В. Вундта, стали более психологическими. В своей клинической работе он пришел к тому, что разграничил «органоневрозы» и «психоневрозы». Под органоневроза-ми понимались физические заболевания, связанные с «избытком или недостатком определенных нервных ядов», вызванными, обычно, мастурбацией (S. Freud, 1908/ 1953, р.,81). К психоневрбзам, к которым относилась и истерия, были отнесены заболевания, связанные с причинами «психогенного характера и зависящие от ра­боты бессознательных (подавленных) комплексов, способных к формированию и восприятию идей» (р. 81).

Фрейд — тайный биолог: эволюционная биология и обращение к сексуально­сти. С другой стороны, Ф. Дж. Саллоуэй (F. J. Sulloway, 1979) приводил убедитель­ные доказательства того, что считать самоанализ Фрейда поворотным событием в истории психоанализа — значит верить в миф. Он высказывает следующее пред­положение: этот пункт был изъят Фрейдом и его последователями, чтобы скрыть, что Фрейд продолжал опираться на биологию как тайное основание психоанали­тической теории. Фрейд отказался от «Проекта», потому что не мог построить ме­ханизм, сравнимый с его основным путеводным тезисом о происхождении невро­зов. В теории ли растления, или позже, Фрейд всегда утверждал, что глубинная , причина невротических симптомов взрослых заключена в травме, полученной в детстве, или в неприемлемых мыслях. Тогда это событие или мысль не вызывают патологического эффекта, но остаются в спящем состоянии и годы спустя бессо­знательно пробуждаются, выражаясь в виде симптома.

Этот взгляд на этиологию симптомов был настолько дорог Фрейду, что он от­казался от неврологизации, но не отказался от биологии. По мнению Дж. Саллоуэя (F. J. Sulloway, 1979, 1982), Фрейд отошел от механистической физиологической биологии и обратился к эволюционной биологии Ламарка для того, чтобы объяс­нить человеческое развитие. Например, большинство ученых того времени (в том числе и В. Вундт) верили в биогенетический закон Эрнста Геккеля (1843-1919), ведущего немецкого дарвиниста. Согласно биогенетическому закону, который, как мы сейчас знаем, является ложным, «онтогенез рекапитулирует (повторяет) фило­генез»; т. е. эмбриональное развитие любого существа повторяет эволюционный путь вида, к которому оно принадлежит. Таким образом при каузальном рассмотрении, человеческий плод проходит через стадии амфибии, рептилии, примитивного мле­копитающего и т. д., до тех пор пока не начинает походить на миниатюрного чело­века. Фрейд просто распространил биогенетический закон на психологическое развитие. Стадии психосексуального развития он рассматривал как рекапитуля­ции сексуальной жизни наших предковых видов, в том числе латентный период как повторение ледникового периода!

Теория рекапитуляции Э. Геккеля объясняла задержку между событием, став­шим причиной истерии, и проявлением ее симптомов. В тот момент своей карьеры Фрейд считал, что истерию вызывают сексуальные посягательства по отношению к ребенку, которые сказываются через много лет: опыт долгое время дремлет в па­мяти, а затем вызывает симптомы, возникающие у взрослого человека. Фрейд ещене разработал свою теорию детской сексуальности и поэтому мог утверждать, что сексуальная травма не вызывала немедленного эффекта у ребенка, поскольку не была усвоена на том уровне развития. Поскольку жертва была асексуальной, то этот опыт ничего не значил. Он начинал иметь смысл, когда во взрослом состоя­нии возникала сексуальность и подавленная память оказывала свое отравляющее действие, приводя пациента к истерии.

Фрейд развернул свою теорию развития, вдохновленную идеями Геккеля. Так, чтобы у ребенка развился страх кастрации, ему или ей совсем не обязательно уви­деть, что люди противоположного пола обладают отличающимися гениталиями; это знание записано в генах. По мнению Ф. Дж. Саллоуэя, хотя Фрейд прекратил поиск причины психоневрозов в физиолого-химических механизмах нервной си­стемы, он никогда не отказывался от поиска органического базиса невротического и нормального психологического развития.

Половой инстинкт занимал центральное место в новой биологической концеп­ции человеческого развития и поведения, предложенной Фрейдом. Секс обеспе­чивал базис для построения по-настоящему универсальной и натуралистической научной психологии, поскольку не обладал ни видовой, ни культурной специфич­ностью. Идя по пути Просвещения и выступая против немецких «мандаринов», Фрейд искал психологию, очищенную от культурных факторов, не имеющих от­ношения к науке. Повсеместность сексуального влечения создавала такую основу. Фрейд всегда полагал, что список биологических потребностей короток: пища, вода, самосохранение и секс (позднее сюда была включена и агрессия). Если счи­тать этот список исчерпывающим, то возникает проблема, объясняющая большую часть человеческого поведения. Очевидно, что поведение животных всегда направ­лено на удовлетворение одной из этих потребностей, но не менее ясно и то, что это не так в случае с поведением человека. Люди строят соборы, рисуют картины, пи­шут романы, создают философию и занимаются наукой, что не удовлетворяет не­посредственно ни одной из биологических потребностей. Более ранние авторы, писавшие о человеческой мотивации, от Платона до Франца Йозефа Галля и шот­ландских реалистов, не сталкивались с этой проблемой, поскольку исходили из предположения, что люди имеют особые мотивы, ведущие к религии, искусству, философии и науке.

Но Фрейд, приняв биологически редукционистский и упрощенный взгляд на мотивацию, принял и короткий список побуждений, поэтому ему нужно было по­казать, что поведение, непосредственной причиной которого они не были, на са­мом деле косвенно вызвано этими побуждениями. Чтобы это доказать, нужно было найти то, что может направлять инстинкты в иное, не предопределенное от рожде­ния русло. Голод, жажда и самосохранение — плохие кандидаты для изменения направления, поскольку удовлетворение этих потребностей необходимо для выжи­вания организма. С другой стороны, сексуальность — мощный мотив, удовлетво­рение которого можно отложить или вообще отказаться от него; животное может быть несчастным, но оно будет жить. В таком случае сексуальность является био­логическим побуждением, которое наиболее пригодно для того, чтобы заместить сексуальное удовлетворение более социально приемлемой и творческой делтёль-ностью или неврозом. Фрейд был не первым, кто увидел в сексе тайную человеческих достижений; поэты-романтики и философы, например Шопенгау­эр, говорили о сублимации сексуальности в высшие формы, как это делал друг Фрейда В. Флисс (F. J. Sulloway, 1979). Но лишь Фрейд сделал сублимацию час­тью общей теории разума и поведения человека.

Более того, сексуальное побуждение таково, что именно к его регуляции обще­ство проявляет самый большой интерес. Общество обычно регулирует людей того сорта, которых каждый воспринимает как сексуальных и брачных партнеров, в то же время не проявляя никакого интереса к их компаньонам за обеденным столом. Фрейду было ясно, что общество активно пытается переключить секс с его есте­ственных целей на более цивилизованные, но вместо этого часто преуспевает в создании неврозов.

Секс играл ключевую роль в формировании неврозов, создавая этим биологи­ческий фундамент науки Фрейда (F. J. Sulloway, 1979). В случае органоневрозов «сексуальный фактор играет существенную причинную роль» (S. Freud, 1908/1953), поскольку «нервные яды», вызывающие органоневрозы, вырабатываются при не­правильной сексуальной практике, такой как мастурбация взрослых индивидов или сексуальное воздержание (F. J. Sulloway, 1979). В случае с психоневрозами дело обстоит иначе, здесь сексуальность играет более психологическую роль. Боль­шинство биологических факторов психоневроза заключается в изначальном состоя­нии нервной системы, поскольку «наследственное влияние здесь выражено сильнее», чем при органоневрозе (S. Freud, 1908/1953). Сексуальность вступает в действие как фактор, работающий с нервной системой и вызывающий симптомы истерии. В ранних теоретических рассуждениях Фрейда сексуальное растление ребенка обеспечивало травму, которая позднее расцветала в невроз. В своей более поздней теории зерна неврозов взрослых сеяли сексуальные фантазии детства.

В 1905 г. Фрейд написал основополагающие труды по психоанализу: «Толко­вание сновидений» (1908/1968) и «Три очерка по истории сексуальности» (Three Essays on the Theory of Sexuality, 1905a/1962) и разделил, что было в психоанализе биологическим, а что — психологическим:

Некоторые из моих коллег-медиков рассматривают мою теорию истерии как чисто психологическую и в силу этой причины считают, что она не в состоянии решить пато­логическую проблему... Но лишь сама терапевтическая техника является чисто психо­логической; теория ни в коем случае не ошибается, указывая на то, что неврозы имеют органическую основу — хотя справедливо, что не нужно искать эту основу в каких-либо патологических изменениях анатомии... Никто не может отрицать сексуальной функ­ции органического фактора, и именно сексуальную функцию я считаю причиной истерии и психоневрозов (S. Freud, 1905b, цит. по P. Gay, 1989, р. 372).

Фрейд — сексуальный реформатор. Фрейд пришел к мысли, что секс являет­ся основным побуждением в человеческой жизни в силу ряда причин: во-первых, согласно теории Фрейда, секс представляет собой органический базис для невро­зов и универсальную биологическую основу для теоретической психологии. Дру­гой причиной стало «открытие» детской сексуальности как коренной причины неврозов. Третья причина таится в социальной истории: во времена Фрейда муж­чинам и женщинам было по-настоящему трудно справиться со своей сексуаль­ностью.

Фрейд и другие врачи обнаружили, что перед ними встают проблемы, кореня­щиеся в борьбе с сексуальностью, которую вели в XIX столетии. Причина пробле­мы очевидна. По мере того как общество развивается в экономическом отношении, оно претерпевает важную демографическую перестройку, в процессе которой на смену большой семье приходит маленькая. В сельскохозяйственных обществах дети являются экономическим ресурсом — руками, которые следует как можно быстрее подключить к работе, — и основной поддержкой для родителей в старости. В промышленно развитых обществах дети превращаются в экономическую нагрузку. Траты, необходимые, чтобы вырастить детей и дать им образование, истощают до­ход родителей. По мере того как возрастают жизненные стандарты, дети становятся все менее привлекательными с экономической точки зрения, и родители начинают заводить все меньшее количество детей.

Средние классы викторианской эпохи острее всего почувствовали проблему контроля репродукции в отсутствие современных противозачаточных средств. Чтобы добиться экономического успеха, им приходилось упорно трудиться и про­являть недюжинный самоконтроль, в том числе контролировать и потенциально дорогую репродукцию. Они смотрели на большие семьи сельскохозяйственного и рабочего классов, для которых дети все еще оставались эксплуатируемым ресур­сом, с ужасом, к которому иногда примешивалась и зависть. Средний класс питал отвращение к нищете и страданиям жизни низшего класса, но завидовал его сексу­альной свободе. Фрейд также наблюдал за более счастливыми в сексуальном от­ношении бедняками, но не испытывая никакого желания присоединиться к ним. Описывая в лекции перед слушателями две вымышленные истории болезни, он говорил: «Сексуальная активность дочери смотрителя во взрослом состоянии вы­глядит такой же естественной и лишенной проблем, как и в детстве, и свободна от ¹ неврозов», тогда как дочь владельца поместья, «находясь под влиянием образова­ния и признавая его требования, с отвращением отворачивается от секса и стано­вится невротичной» (цит. по: P. Gay, 1986). Он писал своей невесте Марте Бернес (29 авг. 1883 г., S. Freud, 1960, р. 50): «Чернь живет без ограничений, тогда как мы многого себя лишаем. Мы, буржуа, поступаем так, чтобы поддержать наше един­ство... Мы храним себя для чего-то, сами не знаем, для чего, и эта привычка посто­янно подавлять естественные побуждения делает нас утонченными» (цит. по: P. Gay, 1986, р. 400).

Существуют многочисленные доказательства того, что борьба за единство сред­него класса (к которому принадлежало большинство пациентов Фрейда) велась очень интенсивно и проходила в обстоятельствах, которые мы сегодня сочли бы шокирующими:

Где следует нам искать ту почтительность к женскому полу, ту чуткость к их чув­ствам, ту глубокую сердечную преданность им, которая составляет прекрасную и возвышенную сторону любви? Разве не очевидно, что деликатное, рыцарское отно­шение, все еще пропитывающее наши эмоции, можно проследить в подавленной и, следовательно, загнанной и возвышенной страсти?

Так писал У. Р. Грег в 1850 г. (цит. по: W. E. Houghton, 1957, р. 380). Викториан-цы не принимали животную часть своей натуры, неважно, сексуальную или просто ощущающую. Так писал анонимный автор в памфлете, направленном против курения: «Курение... нравится, поскольку приносит приятные ощущения. Сейчас есть положительные возражения против вещей, приносящих нам приятные ощущения. Серьезный человек определенно будет избегать того, что дает приятные ощуще­ния» (W. Е. Houghton, 1957, р. 236). Серьезность была основной добродетелью у викторианцев. Викторианская культура и религия обрушивались на удоволь­ствия, особенно сексуальные, и люди викторианской эпохи несли бремя подав­ленного чувства вины. Вина возрастала от постоянных искушений. Проституция была распространена повсеместно; мужчины и женщины, мальчики и девочки — все были готовы к услугам за деньги. Анонимный автор книги «Моя тайная жизнь», сек­суальной автобиографии, заявлял о сексуальных контактах с более чем 2 тыс. че­ловек всех возрастов и сексуальных ориентации и участии во всех пороках. Сексуаль­ные преступления совершали по отношению к мальчикам из лучших частных школ. Викторианцы метались в ловушке суровой совести и подчиняющего искушения.

Фрейд (S. Freud, 1912/1953) в качестве самой частой причины импотенции называл неспособность мужчин любить, когда они испытывают вожделение, и ис­пытывать вожделение, когда они любят* причем происходит это не только потому, что сексуальные контакты с женой могли привести к зачатию детей. Врачи часто говорили, и мужчины начинали в это верить, что женщины, по крайней мере пред­ставительницы среднего класса, не испытывают сексуальных чувств, и мужчины ощущали вину за то, что обрушивают животную страсть на своих жен. Результа­том этого в лучшем случае было сильное торможение сексуальной активности, в худшем — импотенция. Мужчины могли испытывать полное возбуждение с про­ститутками, но эти женщины деградировали в силу своей сексуальности и стали недостойными любви. В свою очередь, женщины среднего класса попали в ловуш­ку и были заторможены вследствие того, что их превращали в идеал и кумир. В письме своей невесте от 15 ноября 1883 г. Фрейд (S. Freud, 1960, р. 76) выступал против феминизма: «Должен ли я думать о моей нежной, сладкой девушке как о конкуренте?.. Деликатная природа женщин... в такой огромной степени нуждается в защите. Эмансипация устранит самую прекрасную вещь, которую мир предлагает нам: наш идеал женственности». Возможно, Фрейд был типичным представителем мужчин того времени. Третьего октября 1897 г. Фрейд писал В. Флиссу: «Сексу­альное возбуждение больше не подходит людям, подобным мне». Начиная пример­но с 1900 г., когда вышло в свет «Толкование сновидений», Фрейд прекратил сек­суальные контакты со своей женой (Н. S. Decker, 1981), причем, судя по всему, он не имел их и ни с кем другим (P. Gay, 1988).

Несмотря на свою собственную ситуацию или, возможно, благодаря ей, Фрейд примкнул к движению за сексуальные реформы. В 1905 г. он выступил перед ко­миссией по либерализации австрийских законов о браке и сексуальности. Фрейд свидетельствовал в пользу «легализации отношений между полами вне брака» (J. W. Воуег, 1978, р. 100, в немецком оригинале: р. 92). Спустя 10 лет он повторил это утверждение в письме к одному из своих главных сторонников в Америке, не­врологу Дж. Дж. Патнему: «Сексуальная мораль, как общество определяет ее, ка­жется мне вызывающей презрение. Я выступаю за несравнимо более свободную сексуальную жизнь» (цит. по: P. Gay, 1988, р. 143). В работе «"Цивилизованная" сексуальная мораль и современная невротизация» (S. Freud, 1908/1953) Фрейд рисует опустошающую картину влияния цивилизованного брака. Мужчины, как мы уже видели, становятся или импотентами, или аморальными личностями, ищу­щими секс вне брака, а женщины, страдая от двойного стандарта, заболевают:

Могут ли сексуальные сношения в законном браке предложить достойную компен­сацию ограничения до замужества? Обилие материала, позволяющего дать отрица­тельный ответ... перевешивает. Прежде всего, мы должны помнить, что наша цивили­зованная сексуальная мораль ограничивает сексуальные сношения в самом браке... а все доступные противозачаточные средства неизбежно препятствуют сексуально­му удовольствию... В условиях разочарования в браке женщины становятся жертва­ми тяжелого пожизненного невроза... Супружеская неверность, возможно, была бы лечением невроза, вызванного замужеством... Но более честные жены подчиняются требованиям цивилизации, они боятся этого пути к освобождению, и в конфликте между желаниями и чувством долга женщина снова ищет убежища в неврозе. Ничто не защищает ее добродетель так надежно, как болезнь (р. 89-90).

Клиницист Фрейд видел в сексе корень всех проблем пациентов, поскольку в то время и в той стране его пациенты испытывали тяжелые времена, приспосабли­вая секс к своим экономическим и нравственным устремлениям. Если сегодня главный упор Фрейда на сексуальности иногда выглядит слишком чужеродным и несоответствующим, то это, возможно, обусловлено сексуальными реформами, за которые он выступал (но не смог воспользоваться их плодами), и технологией, улу­чившей контрацепцию. Секс все еще остается проблемой для нас, но не так, как это было для цивилизованных страдальцев времен Фрейда.

Фрейд — врач: изучение истерии

Истерия. Наиболее частым «невротическим» нарушением во времена Фрейда была истерия. Этот древний диагноз восходил к античности; hyster по-гречески означает «матка», и долгое время думали, что только женщины могут быть исте­ричными, поскольку только у женщин есть матка. Признаки и симптомы истерии сильно варьировались на протяжении веков. Сегодня истерия и ее нозологические последствия — реакция конверсии — встречаются редко. Задаться вопросом, поче­му это произошло, важно не только для понимания идей Фрейда, но и для понима­ния влияния психологии на общество.

В XIX в., как только началось формирование научного фундамента, в том числе психиатрии и неврологии, болезни начали связывать с лежащими в их основе па­тологиями. Одним из первых триумфов научной диагностики стало, например, установление связи между туберкулезом и специфической патогенной причиной: туберкулезной палочкой. Но причины многих заболеваний не удавалось просле­дить до органической патологии. Истерия представляла собой своего рода свалку для таких симптомов. Например, мы узнаём, что у пациентки Фрейда по имени Дора одним из истерических симптомов был устойчивый кашель. Некоторые слу­чаи, приписываемые истерии, были почти наверняка болезнями, которые медицина XIX в. была не в состоянии распознать. Двумя возможными кандидатами высту­пают джексоновская эпилепсия (R. Webster, 1995) и нейросифилис (Е. Shorter, 1997). В случае джексоновской эпилепсии судорогам подвержены только малень­кие участки мозга, в результате чего возникают временные патологии восприятия и двигательного контроля, а именно такие симптомы ассоциировали с истерией.

У человека, зараженного сифилисом, сразу же возникает несколько симптомов на гениталиях, но если лечение не производится, то спирохеты находятся в организ­ме человека в состоянии покоя и могут много лет спустя атаковать мозг и нервную систему, вызывая серьезные психологические нарушения. Из-за длительного латен­тного периода между моментом заражения и появлением психологических симпто­мов их объединение и диагностирование нейросифилиса представлялось весьма затруднительным, и многих таких пациентов называли «истеричными».

В чем бы ни состояли глубинные причины заболевания истерией, врачи XIX в. рассматривали истерию как физическое заболевание неясного происхождения. До появления научной медицины истерию рассматривали как нравственный упадок, слабость воли или одержимость злыми духами. Уильям Джеймс, который сам стра­дал от «нервных» болезней, выступая перед лицом просвещенной медицинской пуб­лики и многострадальных пациентов на Лоуэлловских лекциях 1896 г. сказал: «Бед­ные истерички! Вначале с ними обращались как с жертвами сексуальных проблем... затем моральной извращенности и лживости... потом воображения... О болезни не думали никогда» (цит. по: G. E. Myers, 1986, р. 5). По иронии судьбы, в том же са­мом 1896 г. Фрейд делал доклад об истерии в Обществе психиатрии и неврологии и впервые огласил свое мнение о том, что истерия имеет психологическую, а имен­но сексуальную, этиологию. Возглавлял заседание величайший специалист по сексуальной психопатологии тех дней, Ричард фон Краффт-Эбинг (1840-1902), назвавший этот доклад «научной сказкой». У. Джеймс, Ричард фон Краффт-Эбинг и другие представители медицинского истеблишмента (Фрейд называл их осла­ми) считали строгий медицинский взгляд на истерию величайшим достижением (F.J.Sulloway, 1979).

К несчастью для пациентов, физическая этиология истерии предписывала фи­зическое лечение, вне зависимости от того, насколько загадочным было заболева­ние. Основным методом лечения была «электротерапия», а ее самой мягкой фор­мой — фарадизация, для которой Фрейд закупил все необходимое оборудование в 1886 г. Пациентку, обнаженную или легко одетую, сажали в воду так, что ее ноги лежали на отрицательном электроде, в то время как врач дотрагивался до ее тела, с головы до ног, положительным электродом или (для «чувствительных» пациен­ток) «электрической рукой». Сеансы лечения продолжались от 10-20 минут и мно­гократно повторялись. У многих пациенток наблюдались тяжелые побочные реак­ции от ожогов до головокружения и дефекации.

Другие методы лечения включали удушение, избиение мокрыми полотенца­ми, насмешки, ледяной душ, введение трубок в прямую кишку, прижигания в области позвоночника и, наконец, в «наиболее упорных» случаях — удаление яичников и прижигание клитора. Подобное лечение легко принять за дурное об­ращение с женщинами со стороны обладающих властью мужчин, но следует от­метить, что лечение некоторых мужских заболеваний было таким же и включало в себя, например, прижигание гениталий (Н. S. Decker, 1991). Следует помнить, что научная медицина в то время только возникла. Врачи отказывались от антич­ных теорий о болезнях, но сами находились лишь на первых стадиях создания чего-то лучшего, чем зародышевая теория. Однако они сталкивались со страдаю­щими пациентами и пытались сделать все возможное для их лечения. Существует пределенная параллель между психиатрическим лечением в XIX столетии и лечением рака в XX. Рак — ужасная болезнь, которая только сейчас начинает раскрывать свои секреты, и врачи были вынуждены подвергать своих пациен­тов болезненной химиотерапии, радиотерапии и хирургии, даже если подобное лечение давало мало надежды на исцеление. В то время определенная привле­кательность психоанализа была обусловлена тем, что он предлагал альтернати­ву медицинской терапии. Гораздо лучше лежать на кушетке и испытывать шок, открывая собственные сексуальные секреты, чем подвергаться электрошоку!

Важные перемены в отношении к истерии начались с работ Жана-Мартена Шарко во Франции. В 1885-1886 гг. Фрейд прошел обучение у Шарко и привез его идеи в Вену. Хотя Шарко продолжал считать, что в основе истерии лежит на­следственный органический фактор, он также высказывал предположения о важ­ности психологического источника этого заболевания. Шарко предпринял иссле­дование целого класса травматических нарушений, известных под названием «спина железнодорожника» (1873/1976). Промышленные рабочие, главным об­разом, железнодорожники (отсюда и название) испытывали психологические и неврологические симптомы, которые могли, вероятно, быть вызваны такими про­исшествиями на рабочем месте, как падение. Шарко утверждал, что многие по­добные случаи были не столько медицинского, сколько психологического про­исхождения:

Многие из этих нервных случаев, известных под названием «спина железнодорожни­ка»... вне зависимости от того, появляются ли они у мужчин или женщин, представля­ют собой просто проявление истерии... Именно истерия лежит в основе всех этих нерв­ных заболеваний... Собственно говоря, они представляют собой последствие физиче­ского нервного шока, проистекающего из несчастного случая; более того, часто они развиваются не сразу же после происшествия, а спустя какое-то время (р. 98).

Далее Шарко утверждал, что, несмотря на факт удара по голове или другой кон­тузии, патология, лежащая в основе истерии, таится не в физическом повреждении мозга, а в «динамическом», или психическом, повреждении (р. 99). Здесь кроется причина теории замедленного действия истерии Фрейда, которую мы обсуждали ранее в связи с «Проектом».

При более внимательном изучении работы Шарко мы находим еще одно изме­рение истерии, а именно то, что она была исторически сконструированным забо­леванием. Шарко верил, что истерия представляет собой общую болезнь, в основе которой лежит единственная патология (травматической шок наследственно сла­бой нервной системы) и уникальный набор определяющих систем. Его модель со­ответствовала возникавшей тогда медицине, где кластеры специфических симпто­мов связывали со специфическими патогенами, как в уже упомянутом случае ту­беркулеза. Таким образом, Шарко высказывал предположение, согласно которому истерия, подобно туберкулезу, была заболеванием, существующим независимо от медицины и ожидающим своего научного описания и лечения. На рис. 4.1 воспро­изведена картина с изображением того, как Шарко демонстрирует своим ученикам, к которым принадлежал и Фрейд, один из диагностических признаков истерии — arc du cercle. Под гипнозом пациентка способна сильно изогнуть спину, что, по мнению Шарко, служит симптомом заболевания.

Рис. 4.1. «Клиническая лекция в больнице Сальпетриер» На этой картине показан Ж. М. Шарко, демонстрирующий случай так называемой «большой истерии» другим врачам. Эта картина - символ тех сложностей, с которыми сталкивается пси­хология и как естественная наука, и как прикладная профессия, помогающая людям. Шарко верил, что истерия - это настоящая болезнь, отмеченная определенными симптомами. Но сей­час историки полагают, что истерия представляла собой социально сконструированный пат­терн поведения, а не природную болезнь, открытую психологией. На этой картине пациентка Шарко готова продемонстрировать один из симптомов, приписываемых истерии, arc du cercle. Тем не менее arc du cercle - не симптом, а заученное поведение. Посмотрите на рисунок сле­ва, над головами зрителей. Там изображен «симптом», который пациентка Шарко собирается имитировать. Она видит симптомы, которые ей полагается иметь, и они, в свою очередь, укрепляют веру врача в реальность заболевания, которое они изобрели! Психологи предпола­гают (с этим был согласен и сам Шарко), что предметы исследования психологии - разум и поведение, не зависят от теорий о них. «Клиническая лекция в больнице Сальпетриер» служит живым напоминанием о том, что психология может создавать «реальность», которую исследу­ет, и изобретать новые «болезни».

Эта картина — символ тех трудностей, которые сопровождали превращение психологии в естественную науку, и того реального воздействия, которое психо­логические идеи могут оказывать на обычных людей. Сейчас многие историки полагают, что истерия как заболевание не существовала до тех пор, пока не была открыта медициной; она представляла собой социальную роль, предписанную ме­дициной и взятую на себя внушаемыми пациентками как способ найти смысл в своей жизни. В истории психологии, как мы знаем, истерия связана с гипнотиз­мом. Шарко, наряду с французскими психологами, верил, что гипнотический транс — особое состояние сознания, вызванное изменениями в нервной системе под действием гипноза. Эта вера была окончательно разбита доводами школы гипноза в Нанси, которая считала гипноз всего лишь повышенной внушаемостью. Таким образом, явления при гипнозе были такими, какими хотел их видеть сам гип­нотизер и ожидал увидеть субъект внушения (N. Spanos, 1996). Аналогично, симп­томы истерии были такими, какими их описывали врачи в учебниках по диагности­ке, и такими, какими их ожидали пациенты, согласившиеся с поставленным диагнозом истерии. Пациентка на руках Шарко хорошо видит на стене слева картину, изоб­ражающую arc du sercle, и знает, чего от нее ждут. Ни в основе гипноза, ни в основе ис­терии нет никакого особого психического или, тем более, неврологического состояния.

История истерии дает нам главный урок, который необходимо усвоить из ис­тории психологии. Наука — это взгляд ниоткуда (глава 1), который открывает и описывает мир независимо от человеческих желаний, надежд и мыслей. Психо­логическая наука — это поиск открытий человеческой природы, но человеческая природа, даже человеческая психология, не существует абсолютно независимо от человеческого общества. В средние века экзорцисты искренне верили в реаль­ность демонов, и их церемонии, книги и вопросы заставляли некоторых людей считать себя одержимыми дьяволом, вследствие чего они поступали так, как сле­довало поступать одержимым. Ожидания порождали реальность, которая под­тверждала ожидания. В XIX в. такие психиатры, как Шарко, считали истерию настоящей болезнью, и их диагнозы и лекции приводили к тому, что некоторые люди начинали считать себя истеричными и научились вести себя соответствую­щим образом. Ожидания создали реальность, которая, в свою очередь, подтвер­дила ожидания. Мы никогда не должны забывать, что те или иные суждения пси­хологов о природе человека способны создавать культурные нормы, согласно ко­торым люди невольно действуют, подтверждая как научный факт то, что на самом деле является артефактом теории, изобретенной психологами. В отличие от фи­зики или химии, психология может создавать свою собственную реальность и ошибочно принимать ее за истину.

Идеи Шарко относительно истерии создали особые затруднения для Фрейда. Мы уже видели, что теория Фрейда о замедленном действии психологической травмы представляла собой версию теории Шарко об этиологии истерии. Но предположе­ние Шарко о том, что истерия — реально существующая болезнь, соответствующее глубокой преданности Фрейда механистической концепции детерминизма, проис­текающей из новой рефлекторной теории головного мозга, вызвала у последнего дальнейшие трудности в связи с лечением истерии и более общими вопросами разу­ма. Мы снова можем прибегнуть к полезному сравнению с туберкулезом (М. Мас-millan, 1997). Незадолго до этого было показано, что туберкулез — единое заболева­ние, вызываемое единственным патогенным возбудителем — туберкулезной палочкой. Фрейд, вслед за Шарко, высказал аналогичное предположение о том, что исте­рия — заболевание, также вызываемое единственной причиной. Мы увидим, как он фанатично искал единственный «исток Нила», единственную причину исте­рии. Он переменил свое мнение относительно того, что является ее причиной, но никогда не сомневался в том, что существует точное соответствие между набором симптомов истерии и единственной причиной, лежащей в их основе. Влекомый на­учным честолюбием, он не примет во внимание то, что определенный опыт порой становится причиной страданий у некоторых людей и что облегчение подобных страданий стоящее, и даже благородное, предприятие. Вместо этого он силой уло­жит своих пациентов на прокрустову кушетку однонаправленных теорий о проис­хождении и лечении неврозов, повторяя ошибку Шарко (М. Macmillan, 1997).

Изучение истерии. После возвращения из Парижа и обучения у Шарко Фрейд сотрудничал со своим венским наставником, Йозефом Брёйером (1842-1925), повопросам исследования гипноза и истерии. Кульминацией этой работы стала пер­вая книга Фрейда «Исследование истерии» (1895). И. Брёйер был выдающимся врачом и физиологом. В 1880 г. он впервые вылечил пациента, история болезни которого открывает историю психоаналитической терапии. Пациентка Берта фон Паппенгейм, названная в «Исследовании истерии» Фрейда Анной О., была моло­дой женщиной из среднего класса, которой приходилось ухаживать за больным отцом. Она стала жертвой истерии, проявлявшейся, главным образом, в небольших параличах и трудностях с речью и слухом. Леча ее в течение некоторого времени, Брёйер обнаружил, что у нее происходит некоторое облегчение симптомов, когда она впадает в самогипноз и говорит о них, открывая забытые события, послужив­шие причиной симптомов. Например, ее неспособность пить воду из стакана была прослежена до того события, когда она увидела собаку, лакающую воду из стакана, и, когда она открыла это воспоминание, она немедленно снова начала пить из ста­кана. Несмотря на продолжающееся лечение, Анна О. не продемонстрировала дальнейшего улучшения, и, в конце концов, ее пришлось госпитализировать. Утверждение Фрейда о том, что она поправилась, сделанное в «Исследовании ис­терии», ложно. Кроме того, вопреки существующей психоаналитической легенде, у нее не было истерической беременности, в которой обвинялся Брёйер. -

В каком-то смысле Анна изобрела психотерапию, поскольку ее случай был одним из описанных в XIX в., когда истеричные пациентки руководили врачами при своем лечении (М. Macmillan, 1997). Что касается Анны, то она сама назначала расписание терапии, погружала себя в гипноз и стремительно вела себя к причинам своих симп­томов; эту процедуру она называла лечением посредством разговора. Она была ум­ной и волевой женщиной и продолжила свою важную и успешную карьеру основа­тельницы социальной работы в Германии. Несмотря на то что она присутствовала при создании психоанализа, у нее никогда не находилось для него добрых слов.

Фрейд не участвовал в лечении Анны О., но предложил Брёйеру использовать ее случай для украшения теории о причинах и лечении истерии. Случай Анны О. привели в порядок, и Фрейд предоставил остальные истории болезни, которые, вместе с теоретической главой, и составили работу «Исследование истерии». Фрейд и Брёйер представляли свою книгу как расширение «концепции травма­тической истерии Шарко на истерию вообще. Симптомы истерии... связаны ино­гда в явной, иногда в замаскированной символической форме с определенной физической травмой» (цит. по: Н. F. Ellenberger, 1970, р. 486). В теоретической главе авторы утверждали, что истерички заболевали, потому что «страдали от воспоминаний», т. е. испытывали эмоциональную травму, которая была подав­лена. Вместо того чтобы работать через негативные эмоции, возникающие при со­бытии, аффект «подвергается странгуляции» — подавляется наряду с самой па­мятью, но сохраняется в бессознательном и проявляется как симптом. В состоя­нии гипноза опыт полностью оживает: странгуляция эмоциональной реакции прекращается (аффект «разряжается»), и симптом, связанный с событием, исче­зает. Г. Ф. Элленбергер (Н. F. Ellenberger, 1970) и М. Макмиллан (М. Macmillan, 1997) указывают, что в случае Анны О. никогда не происходило отреагирования, описанного в книге. Брёйер пересмотрел клинические заметки, показав, что Анна получила облегчение просто вспоминая события, а не переживая их заново.Вскоре Фрейд обнаружил, что гипноз был не единственным способом высво­бодить бессознательные желания и идеи. Пациенты могли медленно проникать в свое бессознательное во время сеансов свободного рассказа, руководствуясь интер­претациями терапевта. В 1896 г. Фрейд впервые использовал термин «психоана­лиз» для описания своей новой, негипнотической техники (F. J. Sulloway, 1979). «Исследование истерии» знаменовало переход Фрейда от строго физиологическо­го взгляда на разум и психопатологию, высказанного в «Проекте», к так называе­мой чистой психологии или психоанализу.

В том же году наметились расхождения во взглядах Фрейда и Брёйера. Ученый Брёйер был слишком осторожен для конкистадора Фрейда. В письме к В. Флиссу от 1 марта 1896 г. Фрейд признавался:

По его [Брёйера] мнению, я должен каждый день спрашивать себя, не страдаю ли я от нравственного безумия или научной паранойи. Хотя я считаю себя более чем нор­мальным. Я уверен, он никогда не простит мне того, что в «Исследовании» я заста­вил его выбрать одно предположение из трех и сделать преждевременные обобще­ния, к которым он питал отвращение... Испытываем ли мы сейчас по отношению друг , к другу одинаковые чувства? (S. Freud, 1985, р. 175).

Брёйер, в свою очередь, говорил: «Фрейд — это человек абсолютных и исклю­чительных формулировок; эта психическая потребность ведет, на мой взгляд, к чрезмерным обобщениям» (цит. по: F. Crews, 1986). Брёйер был первым из не­скольких друзей-сотрудников, которых Фрейд сначала использовал, а затем от­швыривал. Годы спустя, когда Брёйер, уже старик, ковылял по улице; поддержи­ваемый дочерью, он встретил Фрейда. Брёйер протянул руку для приветствия, но Фрейд торопливо прошел мимо, не узнав его (P. Roazen, 1974). Еще более горь­кий разрыв ожидал Вильгельма Флисса.

Ошибка с совращением и создание психоанализа Важность эпизода «ошибка с совращением»

Фрейд призывал искать корень неврозов не просто в сексуальности, а в детской сек­суальности. Многие современники Фрейда и так находили акцент на сексуально­сти шокирующим; тем более их шокировал его постулат о детской сексуальности. При­знание существования сексуальных чувств в детстве было центральным в психоана­литической стратегии объяснения человеческого поведения. Без детских сексуальных влечений не было бы эдипова комплекса, счастливое или несчастливое разрешение ко­торого таит в себе ключ к дальнейшему нормальному состоянию или неврозу. Детская сексуальность и эдипов комплекс также являются решающими для всей идеи психо­логии подсознательного. Фрейд полностью поместил причины неврозов и, соответ­ственно, счастья в разум своих пациентов. Он говорил, что их личные обстоятельства не были окончательной причиной проблем страдальцев; ею были чувства, которые они испытывали, будучи детьми. Следовательно, терапия заключалась в приведении в соответствие внутренней жизни пациента, а не в изменении обстоятельств его или ее жизни. Здоровье придет тогда, когда будут разрешены трудности, стоявшие перед па­циентом в возрасте 5 лет, а не те проблемы, с которыми он сталкивается сегодня.

Центральный эпизод в истории психоанализа — отказ Фрейда от теории совра­щения. Первоначально он считал, что истерию вызывает совращение, имевшееместо в детском возрасте, но затем на смену этой теории пришла идея эдипова ком­плекса. Оглядываясь на историю психоанализа, Фрейд (S. Freud, 1925) говорил о смешном раннем эпизоде, когда все пациентки рассказывали ему, что были совра­щены собственными отцами. Он заявлял, что очень скоро понял, что эти истории не могли быть правдой. На самом деле совращение не имело места, но отражало бессознательные фантазии о наличии сексуальных отношений с родителем проти­воположного пола¹. Эти фантазии, согласно психоаналитической теории, состав­ляли ядро эдипова комплекса, сурового испытания личности.

В последние годы, особенно после публикации полных и неисправленных писем Фрейда В. Флиссу, ошибка с совращением заняла центральное место в теоретиче­ском наследии Фрейда, а последовавшие споры, вызванные ею, подлили масла в огонь, но не пролили света. Сначала я изложу ошибку с совращением так, как о ней говорится в письмах, написанных Фрейдом В. Флиссу; позже Фрейд пытался унич­тожить эти письма (P. Ferris, 1998). Затем я обращусь к идеям современных крити­ков относительно того, как и почему Фрейд совершил эту ошибку с совращением, и покажу, что Фрейд в своих более поздних воспоминаниях представил данное собы­тие в ложном свете. Для начала очень важно отметить, что сами основы психоанали­за находятся в опасности. Анна Фрейд, дочь и преданная последовательница, писа­ла Джефри Массону, противоречивому критику эпизода с развращением:

Поддерживать теорию совращения означало бы отказаться от эдипова комплекса, а вместе с ним и вообще от важности фантазий, сознательных и бессознательных. Я думаю, что в таком случае от психоанализа ничего бы не осталось (цит. по: J. Masson, 1984а,р.59).

Любопытный эпизод «ошибка с совращением»

Психоаналитическая легенда: героический самоанализ Фрейда. В процессе на­писания «Проекта» Фрейда в равной степени волновали явные успехи в изучении причин и лечения истерии. В письме к В. Флиссу от 15 октября 1895 г. он спраши­вал: «Я открыл тебе великую клиническую тайну?.. Истерия — это следствие до-сексуального сексуального шока... Этот шок... позднее трансформируется в упре­ки самому себе... спрятанные в бессознательном... и эффективные только как вос­поминания» (S. Freud, 1985, р. 144). Спустя пять дней Фрейд восклицал: «На меня обрушились новые подтверждения, касающиеся моей теории неврозов. Все это действительно так» (р. 147). Тридцать первого октября он рассказывает В. Флис­су: «Я сочинил три лекции об истерии, в которых был крайне опрометчив. Сейчас я склоняюсь к тому, что был самонадеянным» (р. 148).

Итак, в апреле 1896 г. Фрейд принес статью, которую Краффт-Эбинг назвал «научной сказкой», в которой содержалась его теория развращения, объясняющая истерию. Как мы увидели, в «Исследовании истерии» Фрейд и И. Брёйер выска­зали предположение о том, что зерно каждого истерического симптома — подав­ленное травматическое событие. Сейчас, на основании психоаналитических вос-

¹ Когда Фрейд писал phantasie, он подразумевал психические фантазии, возникающие бессознатель­но; fantasy относится к обычным сознательным фантазиям. Таким-образом, когда он говорил о том, что у детей есть phantasies относительно секса с родителями в эдипальном периоде, он подразуме­вал, что эти дети сознательно никогда не имеют таких желаний или мыслей. поминаний своих пациентов, Фрейд провозглашал, что ядром истерии является одно и то же травматическое событие: совращение невинных детей их отцами. Здесь мы видим преданность Фрейда желанию выявить единственную причину заболевания истерией. Краффт-Эбинг и другие «ослы» медицинского истеблиш­мента освистали эту теорию как возврат к донаучным представлениям об истерии, от которых они так упорно старались освободиться.

Тем не менее энтузиазм Фрейда относительно теории совращения рассыпался в прах. В письме к своему другу В. Флиссу от 21 сентября 1897 г Фрейд призна­вался, что, видимо, теория совращения оказывается сказкой: «Я хочу по большому секрету сообщить тебе то, что стало мне ясно в последние несколько месяцев. Я больше не верю в мою теорию неврозов». Истории о совращении, поведанные его пациентками, оказались неправдой; их никто не совращал. Фрейд указал четыре причины для отказа от теории совращения:

Первой причиной была терапевтическая неудача: «отсутствие полного успеха, на который я рассчитывал». Веря, что только правильная теория разума способна из­лечить психопатологию, Фрейд был готов отказаться от теории совращения, посколь­ку она не излечивала пациентов.

Второй причиной стало «обнаружение удивительного факта: в извращенности мож­но обвинить всех отцов, включая моего собственного [в издании переписки Фрейда и Флисса 1950 г. последние слова опущены], но, конечно, столь широкая распро­страненность извращений не так уж вероятна». Истерия была обычным заболевани­ем, а если ее единственная причина — сексуальное насилие над ребенком, то из этого неизбежно следовало, что подобные сексуальные злоупотребления распространены очень широко, что Фрейд считал маловероятным. Более того, он знал о случаях сек­суального насилия над детьми, которые впоследствии не стали истеричными, что исключало однозначное соответствие болезни этой единственной причине.

В-третьих, существовало «своего рода интуитивное убеждение по поводу того, что бессознательное не отличает реальность, поэтому никто не в состоянии разграничить правду и [эмоционально достоверный] вымысел...» В этом утверждении Фрейд де­лает шаги по направлению к концепции эдипова комплекса. Просто бессознательное ошибочно принимает сексуальные фантазии детства за реальные события и пациент рассказывает о них терапевту как о совращении, которое на самом деле имело место.

Наконец, в-четвертых, подобные истории не обнаруживаются в состоянии бреда (delirium), когда рушится вся психическая защита. Фрейд верил, что в состоянии помешательства исчезает репрессивная защита от неприятных желаний и воспоми­наний. Таким образом, если бы людей часто совращали в детстве, то психотические пациенты, не боящиеся своих воспоминаний, непременно обнаружили бы их.

Фрейд был потрясен, но не считал, что потерпел поражение. Он писал: «Эти сомнения — лишь эпизод, который поможет дальнейшему проникновению вглубь... Несмотря на все это, я в очень хорошем настроении» (S. Freud, 1985, р. 264-266).

В этот момент самоанализ Фрейда сыграет свою драматическую роль в истории психоанализа. В письме к Флиссу от 3 октября 1897 г. Фрейд сообщает о решающем открытии: обнаружении своей собственной детской сексуальности. Он заявляет, что вспомнил о событии, которое произошло во время путешествия на поезде, когда ему было 2,5 года: «Мое либидо по отношению к matrem пробудилось... нам предстояло провести ночь рядом, и я рассчитывал увидеть ее nudamb (S. Freud, 1985, р. 268).Пятнадцатого октября Фрейд заявляет: «Мой самоанализ — самое существенное, чем я сегодня располагаю, и он приобретет еще большее значение, если будет доведен до конца» (р. 270). Затем он объявил свой опыт универсальным. Фрейд утверждал, будто обнаружил, что был влюблен в собственную мать и ревновал к собственному отцу. Он писал: «Теперь я считаю это универсальным событием раннего детства» (р. 272). Здесь его вера совершает гигантский скачок от единственного реконструи­рованного воспоминания к провозглашению научной универсальности!

Сейчас, делает вывод Фрейд, мы можем понять величие пьес «Царь Эдип» и «Гамлет». В письме к В. Флиссу он высказывает предположение о том, что истории о совращении следует воспринимать как эдипальные фантазии детства, ошибочно принимаемые за воспоминания. Такое решение позволило Фрейду сохранить свою драгоценную точку зрения на невроз как на бессознательно пробудившееся собы­тие детства. Согласно старой теории, эти события были реальным совращением в детстве; в новой теории — реальными сексуальными фантазиями детства.

Психоаналитическая легенда кончается тем, что Фрейд героически открыл суще­ствование детской сексуальности и эдипова комплекса, отказавшись от старой тео­рии и построив новую на основании беспощадно честных расспросов самого себя.

Что произошло на самом деле. В мнениях историков и критиков психоанализа начало возникать взаимопонимание по поводу того, что же на самом деле произо­шло во время ошибочного эпизода с совращением. Похоже, что Фрейд или вынуждал своих пациентов заявлять о совращении, происшедшем с ними в детстве, или подсо­вывал им такие истории, и что позднее он лгал, говоря обо всем эпизоде с совраще­нием (F. Cioffi, 1972,1974,1984; F. Crews, 1998; A. Esterson, 1993; М. Schatzman, 1992).

Пересмотр эпизода с совращением следует начать с изучения статей об этиоло­гии истерии, которые Краффт-Эбинг назвал научной сказкой. Психоаналитиче­ская легенда начинается с того, что Фрейд говорил, как его пациентки рассказыва­ли ему о совращении их собственными отцами. Однако в опубликованных отчетах Фрейда совратителями никогда не были отцы. Обычно ими оказывались другие дети, иногда взрослые (учителя или гувернантки — похоже, что пациенты-мужчи­ны Фрейда также подвергались совращению), а в некоторых случаях неустанов­ленные взрослые родственники, но никогда — родители. Либо Фрейд неправиль­но описал эти данные своим коллегам-психиатрам, либо историй об эдиповых фан­тазиях вообще не было. Еще серьезнее выглядит вероятность того, что пациенты Фрейда вообще никогда не рассказывали ему никаких историй¹.

Критики Фрейда продемонстрировали, что с самого начала своей карьеры он верил в сексуальные причины невротических заболеваний, и мы уже увидели, что

Наиболее широко публикуемым критиком Фрейда является Джефри Массой (см. библиографию и ссылки), который утверждает, что тот открыл сексуальное насилие по отношению к детям, только чтобы без труда обойти его, приговаривая детей, подвергшихся этому насилию, к молчанию, навя­занному психиатрией. Теорию Массона можно легко опустить, поскольку она покоится на ныне дис­кредитированном предположении, будто на самом деле Фрейду сообщали о сексуальном насилии над детьми со стороны родителей. Ему не рассказывали об этом, и он, по-видимому, не слышал ис­торий о совращении из чьих-либо уст. Более того, Фрейд, подобно всем психиатрам своего време­ни, был хорошо осведомлен, что дети подвергаются совращению. Вопрос для него заключался не в том, подвергаются ли дети совращению, поскольку это, как он знал, было фактом, а в том, является ли подобное совращение причиной истерии (F. Cioffi, 1984).

он разделял убежденность Ж. М. Шарко в травматической теории истерии. Ошиб­ка с совращением явилась результатом комбинации этих убеждений с агрессивны­ми терапевтическими техниками Фрейда. Хотя психоанализ в конце концов стал кратким сводом недирективной терапии, в процессе которой терапевт говорит очень мало, интерпретации используются лишь как средство мягкого понуждения пациента, реальная практика Фрейда сильно от этого отличалась. По крайней мере, во время своих первых случаев, Фрейд был склонен к даче указаний и интерпрета­ций, обрушивая на своих пациентов целый водопад сексуальных интерпретаций их состояния и нажимая на них до тех пор, пока они не соглашались с его взглядом на их поведение (F. Crews, 1986; Н. S. Decker, 1991; P. Rieff, 1979). Как и полагает­ся конкистадору, Фрейд чрезвычайно верил в свою способность раскрывать сек­реты, спрятанные даже в подсознании пациентов: «Ни один смертный не в состо­янии хранить секреты. Если молчат его губы, то говорят его пальцы; предатель­ство сочится из всех его пор» (S. Freud, 1905b). Он писал, что, работая со своей пациенткой Дорой и открыв о ней определенные факты, не колеблясь, использо­вал их против нее (S. Freud, 1905b). В статье, которую он представил Венскому обществу, Фрейд говорил о необходимости «жесткого требования к пациенту подтверждать наши подозрения. Мы не должны уходить в сторону из-за отрицания на начальных этапах» (цит. по: A. Esterson, 1993, р. 17). Далее он сообщил, что, по крайней мере, однажды «силой навязал пациенту определенные сведения» (р. 18). Его пациенты, конечно, сопротивлялись. «Правда состоит в том, что эти пациенты никогда спонтанно не повторяли своих историй и никогда не приводили врачу пол­ных воспоминаний о сценах подобного рода» (М. Schatzman, 1992, р. 34). Перед тем как покорить мир, Фрейд для начала покорил своих пациентов.

Фрейд наслаждался, заставляя своих пациентов соглашаться с тем, что он счи­тал правдой, и любое сопротивление истолковывал как признак того, что при­близился к величайшей тайне. Итак, принимая во внимание подобную терапев­тическую технику Фрейда, очевидно, что независимо от того, склонялся ли он к теории детской сексуальности или к теории о травматическом происхождении истерии, пациенты сочинили бы для него подтверждающие истории. Ф. Киоффи (F. Cioffi, 1972,1973,1974,1984) утверждает, что пациенты Фрейда придумыва­ли истории о своем совращении, чтобы умилостивить своего завоевателя, кото­рому, без всяких сомнений, было приятно находить подтверждение собственных гипотез. А. Эстерсон (A. Esterson, 1993) и М. Шацман (М. Schatzman, 1992) по­лагают, что он логически вывел истории о совращении и навязал их своим паци­ентам. В любом случае, неудивительно, что пациенты уходили от Фрейда. Киоф­фи, Эстерсон и Шацман утверждают, что в некоторых случаях Фрейд сознавал ложность историй о совращении, и ему пришлось объяснять, почему такое воз­можно, чтобы не подвергнуть сомнению статус психоанализа как научной теории. Они утверждают, что именно для этого он изобрел эдипов комплекс и детскую сексуальность. В новой формулировке допускалось, что истории с совращением, касающиеся внешней жизни пациентов в детском возрасте, могут быть ложны­ми, но они удивительно много говорили о внутренней жизни детей, демонстри­руя бессознательные эдипальные фантазии, направленные на мать или отца. Пси­хоанализ стал доктриной, имеющей дело только с внутренней жизнью людей,а психоаналитический метод, как говорилось, раскрывает внутреннюю жизнь вплоть до самых первых дней детства. Но, сделав такой шаг, позднее Фрейд был вынужден пересмотреть или похоронить все то, во что он верил во времена эпи­зода с совращением. В более поздних работах он рисовал себя наивным, недирек­тивным терапевтом, «настоятельно удерживающим свой критический дар в со­стоянии неопределенности» (цит. по: A. Esterson, 1993, р. 23), хотя раньше он гордился тем, как «направленно отыскивает совращение» (р. 13). Он говорил, что его ошеломило, когда пациентки одна за другой рассказывали о совращении сво­ими отцами, тогда как в статье 1896 г. совратителями были взрослые незнаком­цы, старшие мальчики, занимающиеся сексом со своими младшими сестрами, или взрослые, на чьем попечении находились дети, — но никогда отцы. Позднее он даже отрекся от проклятий, которые направлял своему собственному отцу (A. Esterson, 1993; М. Schatzman, 1992).

Ф. Дж. Саллоуэй (F. J. Sulloway, 1979) предлагает другую версию. Он счита­ет, что психоаналитическая легенда должна была затемнить влияние, оказанное на Фрейда В. Флиссом, особенно тот факт, что Фрейд украл идею детской сексу­альности у Флисса, а не почерпнул ее в самоанализе (Саллоуэй называет это «кражей Ид Флисса»). Флисс был человеком с необычными идеями, от которых Фрейд стремился отмежеваться: он верил в теорию биоритмов, основанную на 23-дНевном цикле для мужчин и 28-дневном — для женщин, комбинацией кото­рых в сложных перестановках можно объяснить такие события, как рождение и смерть. В то время Фрейд всем сердцем верил в теорию Флисса; его письма Флис-су часто содержат вычисления, касающиеся его самого, а вычисления, относящи­еся к рождению Анны (под псевдонимом), были использованы в публикациях Флисса. Флисс верил, что нос играет важную роль в регуляции сексуальной жиз­ни человека и что хирургические операции на носу могут вылечить сексуальные проблемы, например мастурбацию. Сам Фрейд по крайней мере однажды дове­рился ножу Флисса.

Саллоуэй утверждает, что после неудачи «Проекта» Фрейд почти полностью принял теории Флисса о сексуальности и развитии человека, хотя систематиче­ски утаивал это. По мнению Саллоуэя, именно Флисс пришел к понятию Ид, а Фрейд завладел им, не выразив никакой признательности. Влияние Флисса на Фрейда было столь велико, что его невозможно кратко обобщить; но в данном контексте самым важным представляется заимствование концепции детской сек­суальности. Флисс отстаивал наличие сексуальных чувств у детей, подкрепляя это наблюдениями за собственными детьми. Более того, Флисс верил во врож­денную бисексуальность людей, что было важным компонентом его теории био­логических ритмов и, позднее, центральным тезисом психоаналитической теории о развитии либидо. Во время их последней личной встречи Фрейд похвастался своим открытием врожденной бисексуальной природы людей, а Флисс попытал­ся напомнить ему, у кого эта идея возникла впервые. Но Фрейд настаивал на сво­ем приоритете, и Флисс, боясь, что его идеи будут украдены, разорвал отноше­ния. В своих последних письмах к Фрейду Флисс упрекал его за присвоение идеи детской сексуальности, однако Фрейд доказывал свою невиновность, и перепис­ка прекратилась.

Последствия эпизода с совращением: бессознательные фантазии торжествуют над реальностью

Осознав эпизод с совращением, Фрейд прекратил искать причину невротических страданий в жизни пациентов и перенес ее поиски в их психическую жизнь. Конеч­но, критики Фрейда, включая и некоторых психоаналитиков, обвинили его в бесчув­ственности и иногда даже в жестокости по отношению к проблемам, стоящим перед его пациентами (Н. S. Decker, 1981,1991; R. R. Holt, 1982; М. I. Klein and D. Tribich, 1982). Два случая из практики Фрейда иллюстрируют его новое отношение.

Первым был драматический эпизод, вычеркнутый из официальной публикации переписки Фрейда и В. Флисса (J. Masson, 1984а, 1984b). У Фрейда была пациент­ка по имени Эмма Экштейн, которая страдала от болей в животе и нарушений мен­струального цикла. Мы уже знае,м, что Фрейд считал мастурбацию патогенной и соглашался с мнением Флисса о том, что мастурбация вызывает проблемы с мен­струациями. Более того, Флисс говорил, что хирургическое вмешательство на носу может прекратить мастурбацию и, соответственно, проблемы, вызванные ею. Фрейд привез Флисса в Вену, чтобы он прооперировал нос Эммы. Возможно, это была первая операция Флисса; в любом случае, выздоровления после операции не на­ступило. Эмма Экштейн страдала от болей, кровотечений и гнойных выделений. В конце концов, Фрейд вызвал венского врача, который удалил из носа Эммы при­мерно полметра марли, оставленной там Флиссом в силу его некомпетентности. В этот момент у Эммы началось кровотечение, она побледнела и чуть не умерла. Фрейд был настолько напуган зрелищем умирающей Эммы Экштейн, что убежал и пришел в себя только благодаря бренди, принесенному женой врача.

Я считаю весьма примечательным то, что Эмма Экштейн осталась на терапии у Фрейда. Она продолжала страдать от болей и иногда от спонтанных, очень силь­ных носовых кровотечений. Сначала Фрейд признавал, что ее страдания были ошибкой Флисса. Он писал Флиссу: «Итак, мы были к ней несправедливы; она не была ненормальной», но пострадала от промаха флисса, и, в конечном итоге, са­мого Фрейда, подвергшего ее некомпетентным манипуляциям Флисса. Однако затем Фрейд вернулся к психологическому истолкованию кровотечений Эммы Экштейн. Примерно год спустя после того, как она чуть не умерла, 4 июня 1896 г., Фрейд писал, что у Эммы продолжаются кровотечения «по ее желанию». Причи­ны ее страданий лежат в ее разуме, а не в поврежденном носе.

Еще более показательным случаем является «Фрагмент анализа случая исте­рии» (S. Freud, 1905b), описывающий предположительно безуспешное лечение Фрейдом 18-летней женщины, известной под именем Дора (Ида Бауэр). Сразу же после выхода в свет «Толкования сновидений» Иду привел на терапию ее отец, удачливый бизнесмен и бывший пациент Фрейда. Дора страдала от симптомов, которые Фрейд считал невротическими, — в основном, от одышки и кашля. По мере того как день за днем шли терапевтические сеансы (Фрейд встречался со своими пациентами шесть дней в неделю), он обнаружил, что Дора происходит из семьи, запутанные интриги которой украсили бы сегодняшние сериалы. Настоящей при­чиной, в силу которой отец Доры хотел подвергнуть ее лечению, было желание сделать ее менее несчастной по поводу его любовных отношений с фрау К. Она и ее муж были близкими друзьями Бауэров, семьи регулярно встречались и прово-

дили отпуск вместе; во время отпуска Дора догадалась об интриге отца из-за того, что тот поменял комнаты так, чтобы иметь удобный доступ к фрау К. По мнению Фрейда, мать Доры страдала от «психоза домохозяйки» — навязчивой чистоплот­ности — и задолго до описываемых событий прекратила все сексуальные сноше­ния со своим мужем. Сильнее всего Дору оскорбляли ухаживания господина К., жена которого прекратила спать с ним и который дважды пытался приставать к Доре, причем первый раз, когда ей было всего 13 лет. Господин К. постарался уеди­ниться с Дорой в своем кабинете, затем неожиданно схватил ее в объятия, прижал к себе и поцеловал. Дора в ужасе убежала, впоследствии стараясь всячески избе­гать К., но тем не менее была вынуждена лечь с ним в постель два года спустя.

Реакция Фрейда (S. Freud, 1905b) на эту ситуацию была весьма примечательной: «Это была ситуация, способная вызвать отчетливое чувство сексуального возбужде­ния у четырнадцатилетней девушки [Фрейд неверно подсчитал возраст (Н. S. Decker, 1991, р. 124)], к которой до этого никто не приближался... Поведение этого четыр­надцатилетнего ребенка уже было полностью и совершенно истеричным. Я должен без всяких сомнений посчитать истеричным человека, у которого ситуация сексуального возбуждения вызвала, по большей части или исключительно, неприятные чувства». Вместо ощущений в области гениталий, которые наверняка бы возникли у здоровой девушки при подобных обстоятельствах, Дору переполняло «неприятное чувство» отвращения. Особое замешательство у Фрейда вызвало то, что, по его собственному признанию, он «лично знал господина К.» — тот приходил с Дорой и ее отцом в его приемную и «был еще достаточно молод и имел располагающую внешность» (цит. по: P. Gay, 1989, р. 184). На том этапе своей карьеры Фрейд был агрессивным терапев­том и не замедлил использовать против Доры все толкования, какие только смог. Иг­рая сумочкой, она демонстрировала во время терапии свое желание мастурбировать; ее кашель показывал скрытые мысли о фрау К., осуществляющей фелляцию с ее от­цом и, следовательно, тайное желание Доры делать то же самое. Неудивительно, что Дора оказалась пациенткой, покинувшей Фрейда. Фрейд приписал провал терапии непроанализированному переносу: Дора перенесла свои сексуальные желания с гос­подина К., которого, по мнению Фрейда, тайно желала, на терапевта, а он этого не заметил. Фрейд ничего не говорил о возможности контрпереноса — с мужчины сред­него возраста, не поддерживающего более сексуальных контактов со своей женой, — на Дору, привлекательную юную девушку (Н. S. Decker, 1981,1991).

В случае Доры мы видим, что Фрейд возлагал всю ответственность за истерию на своих пациентов. Дора должна была испытывать сексуальное возбуждение в ответ на внимание со стороны господина К., отвращение, испытанное ею, было симптомом истерии, а не причиной того, что ей не понравился привлекательный господин К. В 1895 г., когда Фрейд все еще верил в теорию совращения, он лечил другую молодую женщину, испытавшую сексуальные посягательства, и писал об «ужасе, охватываю­щем девственный разум, когда он впервые сталкивается с миром сексуальности» (цит. по: Н. S. Decker, 1991). Суммируя все вышесказанное, можно сказать, что случай Доры был типичным для Фрейда упущением из виду семейной динамики и прочих воздей­ствий на проблемы пациента. Психология бессознательного приписывала бессозна­тельному абсолютное главенство над психическими болезнями и психическим здоро­вьем, делая пациентов ответственными за их собственное здоровье.

Классический психоанализ, 1900-1919

Основополагающая работа: «Толкование сновидений» (1900)

Сам Фрейд верил, что из всех его работ величайшей является «Толкование снови­дений». В письме к Флиссу (S. Freud, I960) он выражал надежду на то, что однажды появится мемориальная доска, на которой будет написано: «В этом доме 24 июля 1895 г. д-р Зигмунд Фрейд раскрыл тайну снов». Догадка Фрейда, столь высоко оцененная им самим, заключалась в том, что сон представляет собой не бессмыс­ленное скопление образов, а ключ к самым укромным уголкам личности. Идея о том, что сны имеют значение, была отнюдь не нова, что признавал и сам Фрейд, но это был шаг в сторону от академической точки зрения того времени. Большинство мыслителей, включая и В. Вундта, уделяли снам мало внимания, считая их всего лишь запутанными ночными версиями психических процессов в состоянии бодр­ствования. Фрейд встал на сторону философов, пользующихся дурной репутаци­ей, и древних религий, считая сны символическими проявлениями реальности, недоступной опыту бодрствования.

Основная идея Фрейда проста, но она становится сложной и далеко идущей со всеми деталями и ответвлениями: все мы, независимо от того, являемся невроти­ками или нет, несем в себе желания, которые не можем принять на сознательном уровне. Мы невольно удерживаем эти желания на бессознательном уровне или подавляем их. Тем не менее они остаются активными именно потому, что подавле­ны и не подвержены тщательному рассмотрению сознанием и распаду воспомина­ний. Они постоянно подавляют доступ к осознанию и, следовательно, контролю над поведением. Во время бодрствования наше Эго, или сознательное Я, подавля­ет эти желания; но во время сна сознание теряет свою силу и подавление ослабева­ет. Если бы наши подавленные желания когда-нибудь полностью ускользнули от подавления, то мы бы проснулись и возобновили контроль. Сновидение — это ком­промисс, защищающий сон, поскольку сны — это галлюцинаторное, замаскиро­ванное проявление подавленных идей. Сны дают частичное удовлетворение непри­емлемых желаний, но так, что сон и сознание редко оказываются потревоженными.

Фрейд суммировал свои взгляды, сказав, что каждое сновидение — это испол­нение желания, т. е. замаскированное выражение (исполнение) некоторых бессо­знательных желаний. Эта особенность сновидений делает их королевской дорогой к бессознательному: если мы сможем расшифровать сновидения и восстановить их скрытый смысл, то откроем фрагмент нашей бессознательной психической жизни и сможем пролить на нее свет рассудка. Таким образом, сновидения и истерия имеют общее происхождение, поскольку представляют собой символическую ре­презентацию бессознательных потребностей, и смысл их обоих можно понять, уста­новить их источники. Существование сновидений демонстрирует, что между невро­тической и нормальной психической жизнью нельзя провести четкую границу. Все индивиды имеют потребность в желаниях, которых не осознают и реализацию кото­рых сочли бы тревожной. Но у невротиков обычные средства защиты разрушаются и возникают симптомы.

И в случае истерии, и в случае сновидений метод расшифровки один и тот же — это метод свободных ассоциаций. Точно так же как истерических пациен-

тов просили непринужденно говорить о своих симптомах, мы можем понять и сно­видения с помощью установления свободных ассоциаций с каждым элементом сно­видения. Предположение Фрейда заключалось в том, что свободная ассоциация повернет вспять процесс, порождающий сновидение, и в конце концов приведет его к бессознательной идее, заключающейся в нем. При анализе симптомов и анализе сновидений цель одна и та же: достичь рационального понимания собственного ир­рационального бессознательного, сделать шаг к психическому здоровью.

Основное изменение, внесенное в более поздние издания «Толкования сновиде­ний», касалось тех средств, с помощью которых можно расшифровать сны. В первых изданиях книги единственным методом были свободные ассоциации, но благода­ря работам своего последователя Вильгельма Стекеля Фр'ейд пришел к убеждению, что сны можно также истолковывать в соответствии с более или менее однообраз­ным набором символов. Так, в большинстве случаев, определенные объекты или переживания служат для обозначения одних и тех же бессознательных идей в снах всех людей. Например, подъем по лестнице символизирует половые сношения, чемодан — влагалище, а шляпа — пенис.

Конечно, такой подход является упрощенным процессом толкования снов. Он также сделал возможным более широкое применение догадки Фрейда при толко­вании мифов, легенд и произведений искусства. Фрейд уже обращался к такого рода анализу в более ранних версиях своей работы, оценивая «Царя Эдипа» Со­фокла и «Гамлета» Шекспира как эдипальные истории; он и прочие психоанали­тики часто производили такой анализ. Психоанализ никогда не ограничивался просто психотерапией, его все чаще использовали как общий инструмент для по­нимания всей человеческой культуры. Мифы, легенды и религии рассматривались как замаскированное выражение скрытых культурных конфликтов; искусство — как выражение личных конфликтов художника — здесь действовали те же меха­низмы, что и в сновидениях. Система символов помогала утвердить это продолже­ние психоанализа в правах и делала его возможным. Мы не можем положить Со­фокла, Шекспира или целую культуру на аналитическую кушетку и попросить их дать свободные ассоциации, но мы можем поискать в их творениях универсальные ключи к универсальному человеческому бессознательному.

«Толкование сновидений» было больше чем анализом снов как выражения подавленных желаний и мыслей, поскольку дало Фрейду его общую модель разу­ма как многослойной системы, где бессознательное формирует мысли и поведение в соответствии с определенным набором правил (J. F. Sulloway, 1979). Более того, теория сновидений закладывала фундамент для разоблачающей функции психо­анализа, столь важной для его позднейшего герменевтического использования об­щественными и литературными критиками, поскольку, согласно психоанализу, сновидения и, в более широком смысле, невротические симптомы, оговорки и, ко­нечно, все поведение никогда не являются тем, чем кажутся. Все они обусловлены мотивами, которых мы не осознаем, потому что считаем их предосудительными; их функция — защищать нас от неприятной психической реальности. В руках ли­тературного критика психоанализ можно использовать для того, чтобы показать, что произведения искусства никогда не являются тем, чем кажутся, так как выра­жают глубочайшие тайные потребности и конфликты творца, а если работа становится популярной или вызывает споры, то и аудитории. С точки зрения обществен­ных критиков психоанализ предполагает, что общественная деятельность, соци­альные институты и ценности существуют для того, чтобы осуществлять и в то же время скрывать правление порочной системы ценностей (как правило, капитализ­ма) и достойной порицания элиты (как правило, белых мужчин). В терапии, ис­кусстве и политике психоаналитическая линия аргументации ставит терапевта и критика в привилегированное положение, над увертками бессознательного, в ко­тором только и возможно показать истину введенным в заблуждение клиентам, публике и гражданам.

Классическая теория инстинктов: «Три очерка по теории сексуальности» (1905)

Психоанализ Фрейда покоится на двух теоретических фундаментах: на концепции о мотивации, теории инстинктов, и на концепции психологического бессознатель­ного. В отличие от философов более раннего периода, например мыслителей Шот­ландской школы, и первых нейропсихологов, например Франца Йозефа Галля (1758-1828), Фрейд придерживался весьма узких взглядов на мотивацию челове­ка и животных. Галль постулировал широкий спектр мотивов животных, варьиру­ющийся у разных видов; он и психологи шотландской школы верили, что люди обладают мотивами, уникальными для человеческого рода. Взгляды Фрейда на силы Ид были значительно более простыми и редукционистскими: у животных есть только несколько инстинктов, а у людей нет никаких инстинктов, которыми не обладали бы животные. В оригинальной формулировке психоанализа самым важным инстинктом, конечно, был половой. После Первой мировой войны к нему присоединился, по оценке Фрейда, инстинкт смерти.

В свое время, да и в наше, Фрейд более всего известен, и даже печально знаме­нит, тем, 'что прослеживал каждый симптом, каждое сновидение, каждый на пер­вый взгляд благородный поступок вплоть до их сексуальных истоков. Некоторые из читателей Фрейда посчитали психоанализ сточной трубой, а сочинения по пси­хоанализу — «семенами порнографии» (F. Cioffi, 1973). Другие нашли, что Фрейд явно возродил сексуальность в антисексуальную эпоху, что было важным призна­нием сексуальности основным побуждением людей. Основоположник бихевиориз­ма Джон Б. Уотсон не нуждался в использовании психического аппарата, гипоте­тически предложенного Фрейдом, но приветствовал то, что Фрейд уделил внима­ние биологической стороне разума, которой традиционно пренебрегали психологи сознания. При этом необходимо помнить, что Фрейд не был единственным, кто выступил против репрессивного отношения к сексу. Точно так же как он не изоб­рел концепцию бессознательного, он не был и единственным мыслителем, при­влекавшим внимание к сексуальности и нападавшим на лицемерие в этой облас­ти. В Британии, например, путь к сексуальной открытости освещал Хэвлок Эл-лис (1859-1939), чьи произведения иногда запрещали, но всегда читали. В Германии Ричард фон Краффт-Эбинг (хотя он и критиковал некоторые идеи Фрейда) высту­пил автором «Психопатической сексуальности» — краткой сводки по аномальным сексуальным практикам. Тем не менее хотя Эллис и Краффт-Эбинг и предвещали ее приход, наша эпоха поистине стала постфрейдовской, поскольку именно он нетолько начал открытое обсуждение секса, но и построил на нем теорию человечес­кой природы.

Никто не отрицает, что самым революционным достижением Фрейда стало то, что секс признали важной частью человеческой жизни. Влияние и воздействие дискуссий Фрейда заключено не в деталях его теорий, анахроничных и культур-ноограниченных, а в отсутствии лицемерия. Привлекая внимание к сексуальности, он дал толчок к исследованиям и культурным изменениям, которые вышли далеко за рамки его собственных представлений.

Книга «Три очерка по теории сексуальности» состоит из трех коротких эссе, по­священных различным аспектам секса: «Сексуальные аберрации», «Инфантильная сексуальность» и «Изменения при наступлении половой зрелости». Три этих очер­ка (особенно два последних) подверглись значительному пересмотру после 1905 г., когда Фрейд разработал свою теорию либидо.

В первом очерке о сексуальных аберрациях Фрейд сделал два важных общих замечания. Первое гласит: «Конечно, есть что-то врожденное, что стоит за каждой перверсией, но... это нечто врожденное есть в каждом» (р. 64). То, что общество называет «извращением», — всего лишь развитие одного из компонентов полово­го инстинкта, активность, сосредоточенная в иной, чем гениталии, эрогенной зоне, зоне, которая играет свою роль в «нормальной» сексуальной активности в предва­рительных ласках. Второе замечание говорит о том, что «неврозы представляют собой обратную сторону перверсий» (р. 57). То есть все неврозы имеют сексуаль­ную основу и возникают из неспособности пациента справиться с некоторыми ас­пектами своей сексуальности. Фрейд зашел настолько далеко, что говорил о том, будто невротические симптомы являются сексуальной жизнью пациента. У невро­тиков возникают скорее симптомы, а не перверсии или здоровая сексуальность.

Второй очерк Фрейда об инфантильной сексуальности, наконец, выносит на суд мира идеи о детской сексуальности и эдиповой концепции, которые он разрабаты­вал во время эпизода с ошибкой с совращением.

В последнем очерке автор обращается к взрослой сексуальности, начинающейся с момента половой зрелости, когда происходят изменения, связанные с созреванием, пробуждаются и преобразуются дремлющие половые инстинкты. В это время у здорового человека сексуальное желание направлено на человека противополож­ного пола, а целью становятся репродуктивные генитальные половые сношения; инстинкты детской сексуальности отныне обслуживают, в виде поцелуев и предва­рительных ласк, генитальные влечения, которые создают активацию, необходимую для настоящего коитуса. У лиц с перверсиями удовольствие, ассоциирующееся с некоторыми инфантильными инстинктами, достаточно велико, чтобы полностью заменить генитальную активность. Невротика захлестывают требования взрослой сексуальности, которые превращают его или ее сексуальные нужды в симптомы.

В разных частях «Трех очерков» (особенно в заключении) Фрейд вводит кон­цепцию, занимающую центральное место в анализе культуры, которым он занимался в последние годы своей жизни. Это концепция сублимации, самой важной формы замещения. Мы можем выражать наши сексуальные желания непосредственно; мы можем подавлять их, в этом случае они могут найти свое выражение в сновидени­ях или невротических симптомах; или же мы можем привлечь сексуальную энергию для осуществления высшей культурной деятельности, такой как занятия ис­кусством, наукой или философией. Этот последний процесс называется сублима­цией и ставит животные побуждения на службу цивилизации. В «Трех очерках» Фрейд обсуждает сублимацию только как выбор для человека с конституционально сильной сексуальной предрасположенностью. В своих последних работах Фрейд столкнулся с дилеммой, которая, по его мнению, стояла перед всей цивилизацией в целом: между альтернативами удовлетворения прямого сексуального выражения, с одной стороны, и подавлением, сублимацией и, соответственно, остаточным на­пряжением — с другой.

Классическая теория личности: топография разума

Другим краеугольным камнем психоанализа стала концепция психологического бессознательного; она — одна из непременных черт психоанализа (P. Gay, 1989), «завершение психоаналитического исследования» (S. Freud, 1915b). Эта идея исходит отнюдь не от Фрейда, и многие психологи, в том числе и сам Фрейд в «Проекте», утверждали, что его не существует.

Существует ли бессознательное? Утверждения о существовании бессозна­тельных психических состояний не были новшеством Фрейда. Мелкие восприя­тия Г. В. Лейбница являются бессознательными. Подобно Фрейду, И. Ф. Гербарт разделял разум на сознательную и бессознательную области и рассматривал пси­хическую жизнь как конкуренцию идей за доступ в сознание. Г. Гельмгольц счи­тал, что построение воспринимаемого мира из атомов ощущений требует суще­ствования бессознательного. Гипнотический транс и власть постгипнотического внушения, с которыми Фрейд познакомился в период обучения у Ж. М. Шарко и в процессе самостоятельного использования гипноза в терапии, по-видимому, указывали на существование сферы разума, отличной от сознания. А. Шопенгауэр говорил о «диком звере», живущем в душе человека, а Ф. Ницше утверждал, что «со­знание поверхностно» (W. Kaufmann, 1985). Фрейд признал восприятие бессозна­тельной динамики Ницше в «Психопатологии обыденной жизни» (S. Freud, 1914/ 1966), процитировав его краткий афоризм: «"Я сделал это" — говорит моя память. "Я не мог этого сделать" — говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов моя память уступает». К концу века ученые, занимавшиеся поступками лю­дей, все чаще считали, что человеческое поведение обусловлено процессами и мо­тивами, лежащими за пределами осознания (Н. F. Ellenberger, 1970; Н. S. Hughes, 1985).

Тем не менее гипотеза о бессознательных психических состояниях отнюдь не доминировала среди академических психологов, считавших разум тождественным сознанию. Для них наука о разуме, психология, была наукой о сознании. Франц Брентано, философ, наиболее повлиявший на Фрейда, отвергал существование бессознательного (S. Krantz, 1990), и его взгляды примыкали к точке зрения выда­ющегося американского психолога Уильяма Джеймса (W.James, 1890). Брентано и Джеймс объединились, проповедуя доктрину, которая, согласно Брентано, назы­валась непогрешимостью внутреннего восприятия, а согласно Джеймсу — esse est sentiri. С их точки зрения, идеи в бессознательном — точно такие (esse est), какими они кажутся (sentiri). To есть идеи в сознании не являются составленными из более простых психических элементов, того, что Джеймс называл «кантовской лав­кой бессознательного». Гештальтисты придерживались сходной позиции, утверж­дая, что сложное целое дано непосредственно в сознании, без какой-либо психи­ческой машинерии, скрытой за сценой опыта.

Важно понять, что ни Брентано, ни Джеймс не отрицали ценности чисто описа­тельного употребления термина «бессознательное». Они полностью признавали, что поведение или опыт могут определяться факторами, которые не осознаются людьми, но считали, что существование бессознательных причин опыта и поведе­ния не требует постулата о бессознательных психических состояниях. Они выдви­нули предположение о некотором количестве альтернативных механизмов, посред­ством которых могут бессознательно формироваться разум и поведение. Джеймс детально рассмотрел эту проблему в своей книге «Принципы психологии» (1890).

Как указывает Джеймс, сознание представляет собой процесс в головном моз­ге, а мы не осведомлены о состоянии нашего мозга. Так, наш мозжечок поддержи­вает равновесие, но объяснение того, как обеспечивается необходимая нам поза, отнюдь не подразумевает, что мозжечок бессознательно вычисляет физические законы. С психологической точки зрения отнюдь не нужно предполагать существо­вание воспоминаний, не вызываемых в настоящий момент; они существуют в го­ловном мозге в виде следов, предрасположенности к сознанию, ожидающему со­знательной активации (W. James, 1890). Другие явно бессознательные психические состояния можно объяснить как сбои внимания и памяти. Принятые стимулы, если пользоваться терминологией В. Вундта, являются сознательными, но, посколь­ку они не восприняты осознанно, их невозможно вспомнить. Если мы находимся под их влиянием, то можем подумать, что они влияют на нас «бессознательно», но на самом деле мы просто больше не помним об их присутствии в сознании. В 1960 г. Джордж Сперлинг показал, что в эксперименте Вундта по восприятию букв осо­знанно воспринятые буквы воспринимались на короткое время, но забывались в течение времени, необходимого субъекту, чтобы назвать те буквы, которые он увидел. Поэтому не нужно считать сновидение или воспоминание, которых мы не можем вспомнить, бессознательными из-за подавления; они «бессознательны» из-за забывания (W. James, 1890). Наконец, такие явления, как гипноз и существо­вание множественных личностей, можно скорее объяснить диссоциацией созна­ния, а не существованием бессознательного. То есть в мозге одного индивида мо­гут быть представлены скорее два различных сознания, неизвестных друг другу, чем одно сознание, окруженное бессознательными силами.

Идея бессознательного казалась Джеймсу и многим другим психологам опас­ной с научной точки зрения: поскольку бессознательное по определению лежит за пределами интроспекции, оно может стать удобным средством для того, чтобы строить непроверяемые теории, превращая психологию, совсем недавно признан­ную наукой, в поле для спекуляций.

«Бессознательное» (1915). Фрейд детально разработал свою концепцию бес­сознательного разума в работе «Бессознательное» (S. Freud, 1915b). Чтобы проти­востоять аргументам, подобным тем, которые приводил Джеймс, он начал под­тверждать свой постулат о бессознательном разуме. В какой-то степени весь спор вокруг бессознательного казался ему всего лишь игрой слов. Сказать, что воспоминания — этот следы в мозге, а не бессознательные психические состояния, озна­чало всего лишь заново сформулировать определение психологии как исследова­ния сознания и определить бессознательные состояния несуществующими, вместо того чтобы опровергать их существование. По мнению Фрейда, отождествлять ра­зум и сознание было нецелесообразно прежде всего потому, что физиологическо­го объяснения опыта не существует, а попытки его дать представляют собой отход от психологии.

Помимо заявления о том, что теоретизирование на психологические темы в тер­минах бессознательных процессов удовлетворительнее, чем рассуждения в терми­нах физиологии, Фрейд предложил два основных аргумента в пользу бессознатель­ного. Первым «неопровержимым доказательством» был успех психоанализа; толь­ко терапия, основанная на истинной теории, способна исцелять. Оппоненты идеи о бессознательном указывали на проблему, обнаруженную при последующем изу­чении результатов терапии: выздоровление могло быть спонтанным, не имеющим ничего общего с лечением. Более того, критики отмечали, что, даже если терапия работает, теория может не быть истинной. Эффективное действие может быть ос­новано на ложной теории, так, древние моряки плавали по морям, руководствуясь принципами астрономии Птолемея. Современные критики могут подвергнуть со­мнению эффективность психоанализа, как мы увидим в этой главе позднее.

Второй аргумент в защиту бессознательного основывался на философской про­блеме других разумов, поднятой Р. Декартом. Фрейд применил к выводу о подра­зумеваемом бессознательном внутри нас аргумент Декарта о том, что мы предпо­лагаем сознание у других людей. Он утверждал, что точно так же, как мы предпо­лагаем присутствие разума у других людей и, возможно, животных, на основании «наблюдаемых высказываний или действий», нам следует поступать ив случае с самими собой: «Обо всех поступках и проявлениях, которые я в себе замечаю, должно судить точно так же, как если бы они принадлежали кому-то другому», дру­гому разуму внутри меня. Фрейд отдавал себе отчет, что этот аргумент «логически ведет к предположению о еще одном, втором, сознании» внутри кого-либо, но во­преки тому, что Джеймс поддерживал эту же самую гипотезу, Фрейд думал так вряд ли для того, чтобы получить одобрение со стороны психологов сознания. Более того, Фрейд утверждал, что это другое сознание обладает особенностями, «которые кажутся нам чужеродными, даже неправдоподобными» в такой степени, что предпочтительнее считать их принадлежностью не второго сознания, а бессо­знательных психических процессов (цит. по: P. Gay, 1989, р. 576-577).

Фрейд стремился разграничить несколько значений термина «бессознатель­ное». Фрейд соглашался с психологами сознания в том, что мы не всегда полно­стью осознаем причины своего поведения. Разногласия начались с предложенной Фрейдом топографической концепции бессознательного психического простран­ства, где идеи и желания живут тогда, когда они не представлены в сознании. Схе­ма Фрейда напоминала таковую у Ф. Ницше: сознание — это некий поверхностный слой, лежащий над обширным и неизвестным царством, которое ощущается смут­но, если ощущается вообще. В описании разума, данном Фрейдом, все психические события начинаются в бессознательном, где их проверяют на приемлемость созна­нием. Мысли, которые проходят проверку цензуры, могут стать сознательными;если же они не выдерживают испытания, им не позволяют попасть в сознание. В применении к восприятию этот анализ заложил основы для важного направле­ния 1950-х гг., известного как «Новый взгляд на восприятие». Но прохождение цензуры не ведет непосредственно к попаданию в сознание, а всего лишь делает идею «способной стать сознательной». Идеи, доступные сознанию, обитают в пред-сознании, которое Фрейд не считал принципиально отличающимся от сознания. С точки зрения психоанализа еще важнее и интереснее судьба идей или жела­ний, которые не выдержали проверки психическим цензором. Зачастую они очень сильны и постоянно ищут выражения. Но поскольку они противоречивы, их по­стоянно приходится удерживать для того, чтобы они оставались в бессознательном. Это динамическое бессознательное создается с помощью подавления, действия, которое активно и насильно противостоит попаданию в сознание неприемлемых мыслей. В современных учебниках динамическое бессознательное иногда пред­ставляют в виде психической тюрьмы, но это неверно, так как теряется его дина­мический характер и таким образом игнорируется один из самых важных тезисов Фрейда. Подавление — эта динамическое действие, а не запирание навечно. Подав­ленные мысли и желания живут и, блокированные цензурой и подавлением, нахо­дят косвенное выражение в невротических симптомах, сновидениях, психических ошибках и направлении в иное русло — сублимации в более приемлемые формы мышления и поведения.

Ревизия и расширение психоанализа

Идеи Фрейда сильно изменились по сравнению с изначальными формулировка­ми, которые он дал в течение первых двух десятилетий XX в. В 1920-х гг. он пере­смотрел свою теорию мотивации и теорию личности настолько решительно, что не все аналитики более позднего периода смогли принять их. В 1930-х гг. он написал две пользующиеся большой популярностью среди читателей книги, в которых применил метод психоанализа к будущему религии и общества.

Пересмотр

Значение агрессии: «По ту сторону принципа удовольствия» (1920). К 1905 г., когда Фрейд писал «Три очерка по теории сексуальности», он пришел к заключе­нию, что то, станет ли человек здоровым, невротичным или сексуально «извращен­ным», зависит от сексуальных мыслей в детстве и, что еще важнее, от разрешения эдипбва комплекса. Основным в его концепции динамического бессознательного, которое содержало желания, стоящие за симптомами, сновидениями и оговорка­ми, было подавление. Поскольку подавление представляло собой постоянное дей­ствие, направленное на то, чтобы не допускать неприемлемые сексуальные жела­ния в сознание, то оставалось необходимым объяснить источник психической энер­гии, используемой Для подавления либидо. В качестве рабочей гипотезы Фрейд (S. Freud, 1915a) высказал предположение о том, что существуют две группы «ос­новных инстинктов»: инстинкты Эго, или самосохранения, и половые инстинкты. Эго использует энергию своего Эго-инстинкта для того, чтобы защитить себя от желаний, порождаемых половыми инстинктами, т. е. подавить их. В такой формулировке психоанализ изображал разум как арену борьбы, компромиссным резуль­татом которой были сознательные мысли и поведение.

Фрейд остался недоволен своей рабочей гипотезой. В 1920 г. он опубликовал ра­боту «По ту сторону принципа удовольствия», первую из двух основных, содержа­щих ревизию его теории. Кульминацией ревизии стала структурная модель лично­сти в «Я и Оно» (S. Freud, 1923/1960). Возможно, вследствие своих собственных страданий из-за неподдающегося лечению рака челюсти (он перенес многочислен­ные операции и каждый день был вынужден терпеть болезненную процедуру вставле­ния протеза) и кровавой бойни Первой мировой войны, Фрейд становился все более пессимистичным. В работе «По ту сторону принципа удовольствия» он высказал предположение о том, что «целью всей жизни является смерть». Здесь Фрейд в тер­минах психоанализа повторил старую истину: мы рождаемся, чтобы умереть.

Аргументы Фрейда основаны на его концепции инстинктов как побуждений и поведения, мотивированного уменьшением побуждения. Неудовлетворенные ин­стинкты порождают состояние активации, при которой организм старается умень­шить ее, совершая поведенческие акты, удовлетворяющие инстинкт. Удовлетворе­ние носит лишь временный характер, поэтому со временем инстинкт снова должен получить удовлетворение, что порождает циклический процесс активации и удов­летворения, который Фрейд назвал навязчивым действием. Из этого следует, что оптимальное состояние, к которому стремится каждый живой организм — это пол­ное забвение, свобода от активации. Фрейд пришел к выводу, что внутри нас, наря­ду с побуждением к жизни, лежит и побуждение к смерти. Инстинкты Эго сохраня­ют жизнь индивида, а половые инстинкты охраняют существование вида, поэтому Фрейд объединил их как инстинкты жизни, под названием Эрос, по имени древне­греческого бога любви. Противоположны инстинктам жизни инстинкты смерти, или Танатос, по имени древнегреческого бога смерти. Эрос и Танатос взаимно по­давляют друг друга. Танатос обеспечивает энергию, с помощью которой Эго, по велению морализующего суперэго, подавляет сексуальные желания, а Эрос дает энергию, чтобы подавлять инстинкт смерти, и удерживает от немедленного выпол­нения летального желания.

Постулат о желании смерти предлагал новое решение проблемы агрессии. В предыдущей теории Фрейда предполагалось, что агрессивные акты совершают­ся из-за фрустрации Эго или сексуальных потребностей. Так, животные сражают­ся, чтобы защитить себя, или из-за пищи, воды, территории, возможности для раз­множения. В новой теории агрессия стала автономным побуждением. Точно так же как половые инстинкты можно направить в иное русло, чем собственно биологи­ческие объекты, инстинкт смерти можно направить на что-то иное, чем смерть са­мого организма. Эрос на некоторое время может подавить суицидальную агрессию Танатоса, но неизбежным результатом становится агрессия, направленная на дру­гих. Новая теория Фрейда не получила широкого признания среди его последова­телей, большинство из которых предпочитали более ранние, менее пессимистич­ные взгляды Фрейда на человеческую природу, но обе теории агрессии появились в позднейшей непсихоаналитической литературе. Первая концепция, согласно ко­торой агрессию вызывает фрустрация, прослеживается в гипотезе «фрустрации-агрессивности», составной части теории социального научения (J. Dollard et al.,1939), а вторая концепция агрессии как необходимой части природы получила подтверждение этологов, которые подчеркивали адаптационное значение агрес­сивного поведения (К. LorenZ, 1966).

Структура личности: «ЭгоиИд» (1923). В книге «Бессознательное» Фрейд раз­рабатывал описательное, топографическое и динамическое употребление бессозна­тельного. Но в его обращении с бессознательным подразумевалось дополнительное, структурное значение, которое он развил в новой концепции личности не как про­странстве, а как наборе взаимодействующих структур. Бессознательное не просто место, в пространстве (топографическое употребление), содержащее уже доступные мысли (предсознание) и подавленные мысли (динамическое бессознательное). Это также система разума, отделенная от сознания, которая следует своим собственным фантастическим принципам. В отличие от сознания, бессознательное свободно от логики, эмоционально нестабильно, живет по большей части в прошлом, а не насто­ящем, и, в целом, не соприкасается с внешней реальностью.

Систематическая, или структурная, концепция бессознательного становилась все более важной для Фрейда и заняла центральное место в последующей пере­стройке картины разума (S. Freud, 1923/1960). Топографическая модель разума как собрания пространств (сознания, предсознания, динамического бессознатель­ного) была заменена структурной моделью. Согласно этой новой теории, личность составляют три различные психические системы. Первая — врожденный, ирраци­ональный, ориентированный на удовлетворение Ид (старая систематическая кон­цепция бессознательного). Вторая — выученное, рациональное, ориентированное на реальность Эго (сознание плюс предсознание). Третья — нравственно иррацио­нальное Суперэго (цензор), состоящее из нравственных императивов, унаследо­ванных в процессе ламаркистской эволюции. Фрейд говорил, что старая дихото­мия сознания и бессознательного с принятием структурной точки зрения теряет свое значение.

Ид представляет собой биологическую основу разума, источник всех мотивов и, таким образом, конечный двигатель поведения. Именно желания Ид обычно таятся за всем лучшим и худшим в человеческой истории, за трагедиями и дости­жениями, войной и миром, религией и наукой, здоровьем и неврозом, за всей чело­веческой цивилизацией. Фрейд использовал эту идею в работах, которые нанесли удар самим основам цивилизации.

Расширение

Сублимация, превращение сексуального либидо в нейтральную психическую энер­гию, осуществляется с помощью нарциссизма ребенка. Эта несвязанная энергия позволяет Эго функционировать, но именно эта энергия служит и Эросу, и инстинк­там смерти. С одной стороны, Эго носит адаптивный характер и, следовательно, позволяет человеку жить; с другой стороны, оно противоречит принципу удоволь­ствия Ид, как делают инстинкты смерти. Таким образом, перед цивилизацией стоит дилемма. Цивилизованная жизнь постоянно повышает требования к Эго по конт­ролю над аморальным Ид и занятии цивилизованной деятельностью, а не следова­нию простым животным удовольствиям. Поскольку подобные требования имеют своей целью смерть и противостоят удовольствиям, то достигнуть счастья становится все труднее. Позднее, когда Фрейд закончил разработку основных принци­пов психоанализа, он обратился к проблемам цивилизации.

«Будущее одной иллюзии» (1927). В работе «Будущее одной иллюзии» (S. Freud, 1927/1961), предшествовавшей труду «Цивилизация и неудовлетворенность» (S. Freud, 1930/1961), Фрейд использовал психоанализ в качестве скальпеля для вскрытия религии, социального института, почитаемого множеством людей, но ко­торый был объектом ненависти философов Просвещения. Война между наукой и религией шла уже давно, и Фрейд надеялся нанести решающий удар в пользу науки, разоблачив инфантильные мотивы, стоящие за религиозными чувствами. В XIX в. большинство людей называли себя приверженцами религии, считая ее бастионом цивилизации, но многих мучили серьезные сомнения в том, во что они верили. Они хотели верить, они пытались верить, они жаждали простой, лишен­ной тревог веры детей — но сомнения оставались. Эти сомнения особенно пугали потому, что их появление означало трещины в бастионе цивилизации.

У Фрейда сомнений не было. В «Будущем одной иллюзии» он решительно за­являет, что религия — просто попытка исполнения желаний. Религия основана исключительно на детском чувстве беспомощности и на желании получить защиту всемогущего родителя. Более того, религия, по мнению Фрейда, — опасная иллюзия, поскольку ее догматическое учение сдерживает интеллект и удерживает человече­ство в детском состоянии. Религия — это то, что надлежит перерасти по мере того, как люди создадут научные ресурсы и смогут твердо стоять на ногах. Тайно сомне­вающимся в религии, тем, кто перерос ее, но не знает об этом, именно таким людям Фрейд адресовал свою работу. Его целью, как всегда, было утвердить «примат ин­теллекта» над инфантильными желаниями и эмоциональными потребностями.

В произведении «Будущее одной иллюзии» Фрейд сделал ряд пессимистичных заявлений, которые затем развил в книге «Цивилизация и неудовлетворенность». Он писал: «Каждый индивид на самом деле враг цивилизации... и люди... ощуща­ют как тяжкую ношу те жертвы, которых цивилизация ждет от них, для того, что­бы была возможной общественная жизнь». Итак, темой книги «Цивилизация и неудовлетворенность» является неизбежность несчастий цивилизованных людей.

«Цивилизация и неудовлетворенность» (1930). В начале книги «Цивилизация и неудовлетворенность» (S. Freud, 1930/1961, р. 81) автор писал: «Чувство вины — это важнейшая проблема развития цивилизации... а цена, которую мы платим за до­стижения цивилизации, — потеря счастья из-за роста чувства вины». Каждый чело­век ищет счастья, и, по мнению Фрейда, самое сильное чувство счастья приходит при непосредственном удовлетворении наших инстинктивных, особенно сексуальных, желаний. Но цивилизация требует, чтобы мы в значительной степени отказывались от прямого удовлетворения и вместо этого заменяли его культурной деятельностью. Подобные сублимированные побуждения приносят нам меньше удовольствия, чем непосредственное удовлетворение. Вдобавок к нашей неудовлетворенности мы также интернализируем требования цивилизации как строгое Суперэго, взваливающее на нас вину за аморальные мысли и поступки. Следовательно, цивилизованные люди не так счастливы, как примитивные; по мере роста цивилизации счастье уменьшается.

С другой стороны, у цивилизации есть безусловные преимущества и она необ­ходима для социальной жизни людей. Вслед за Т. Гоббсом Фрейд высказывал опасения, что без средств сдерживания агрессивности общество погрязнет в войне всех против всех. Следовательно, цивилизация необходима для выживания не только сильнейших и, по крайней мере частично, служит Эросу. Более того, взамен за по­давление цивилизация дает нам не только безопасность, но и искусство, науку, философию и более комфортабельную жизнь благодаря технологии.

Таким образом, цивилизация представляет собой дилемму, из которой Фрейд не видел выхода. С одной стороны, цивилизация — это защитник и благодетель человечества. С другой стороны, она требует несчастий и даже невроза как платы за свои благодеяния. Ближе к концу книги Фрейд намекает на то, что цивилиза­ция может варьировать степень несчастья, которое порождает, но этот вопрос он оставил на рассмотрение других авторов.

Этот вопрос поднимали многие мыслители, поскольку «Цивилизация и неудов­летворенность» по справедливости считается одной из самых провокационных ра­бот Фрейда. Некоторые авторы утверждали, что западная цивилизация невротична, и в качестве альтернативы предлагали различные утопии, например, Э. Фромм — социализм. Другие верят, что единственный выход из дилеммы Фрейда — отказ от самой цивилизации и возвращение к простым физическим удовольствиям детства. Какова бы ни была ценность этих призывов, дилемма Фрейда остается и остро ощу­щается сегодня, когда восстание против торможения и вины, начало которого Фрейд видел уже в свое время, достигло невиданного размаха, причем вызвано оно не по­давлением и моралью, а практической тревогой по поводу болезней и смерти.

Судьба психоанализа

В отличие от психологии сознания, психоанализ выжил, хотя по мере открытия физиологических причин нервных и психических расстройств число его сторон­ников сократилось. Молодой Фрейд отошел от своих друзей и наставников, а в более зрелом возрасте он, основоположник и сторонник психоанализа, отдалился от независимо мыслящих последователей. Отто Ранк, Альфред Адлер и Карл Юнг были изгнаны из рядов психоаналитического движения за слишком категоричное несогласие с его основателем. В постфрейдистском психоанализе раскол следовал за расколом, до тех пор пока эта область не превратилась в то, что она представляет собой сейчас — вавилонское столпотворение конкурирующих друг с другом сект. Если влияние Фрейда на академических психологов было ограниченным, то воз­действие его бывших последователей практически не ощущалось. Но, как напоми­нает нам Питер Гэй, сам Фрейд был неотвратим. Является ли Фрейд легендарным героем, или справедливо утверждение, что «психоанализ — самое успешное мошен­ничество в XX веке», как настаивает биолог Питер Медовар (цит. по: J. F. Sulloway, 1979)? А может быть, работы Фрейда уже потеряли какое-либо значение и его имя должно кануть в Лету?

Психоанализ Фрейда и наука

Притязания психоанализа стать такой же наукой, как и все остальные, оспарива­лись с самого начала. Позитивисты находили гипотезы Фрейда туманными и труд­ными для проверки (Е. Nagel, 1959). Самую серьезную атаку на научный статуспсихоанализа предпринял Карл Поппер, считавший психоанализ лженаукой. Как мы узнали из главы 1, Карл Поппер сформулировал свой принцип фальсифици-руемости как демаркационный критерий, разделяющий истинно научные точки зрения и те, которые всего лишь претендуют на научность. Согласно принципу фальсифицируемости, для того чтобы быть достойной звания науки, теория долж­на сделать такие предсказания, недвусмысленную ложность которых можно было бы доказать. Однако К. Поппер обнаружил, что психоанализ всегда в состоянии объяснить любое поведение, при этом неважно, насколько сильно оно кажется про­тиворечащим психоанализу. Где-то в сложной топографии, структурах и динами­ке разума можно найти объяснение всему, чему угодно, от игры женщины со своей сумочкой (символической мастурбации) до космической гонки (фаллическое со­ревнование за постройку самой большой ракеты). В духе Поппера был и вопрос, который философ Сидни Хук (Sidney Hook, 1959) задавал многочисленным пси­хоаналитикам на протяжении десятков лет: каким должен быть человек, лишен­ный эдипова комплекса? Он никогда не получал удовлетворительного ответа, но много раз сталкивался с раздражением.

Аргумент Поппера получил широкую поддержку, но психоаналитики, конечно, его отвергали. Философ Адольф Грюнбаум (Grunbaum, 1984, 1986) соглашался с ними и переходил к заявлению Фрейда о том, что психоанализ является наукой. Грюнбаум утверждает, что тот сделал предположения, которые могут быть фаль­сифицированы, самым важным из которых Грюнбауму представляется «аргумент совпадения». Когда Фрейд предложил считать неопровержимым доказательством в пользу психоанализа терапевтический успех, он говорил, что психоанализ, и только психоанализ, может принести реальное излечение неврозов, поскольку только пси­хоанализ находит глубинные желания и мысли, которые «совпадают» с симптома­ми. По мере того как терапия вскрывает и уничтожает бессознательные желания, симптомы исчезают до тех пор, пока не пропадает сам невроз. Фрейд утверждал, что остальные терапевты могут добиться лишь частичного и временного успеха, поскольку не доходят до причины неврозов, принося незначительное облегчение посредством внушения.

Грюнбаум считает, что «аргумент соответствия» опровергает заявление Поппе­ра о том, что психоанализ не является наукой, поскольку «аргумент соответствия» фальсифицируем. Следовательно, психоанализ можно считать наукой, и остается лишь вопрос о ложности или истинности его заявлений. Для того чтобы получить признание истинности согласно своим же собственным критериям, психоанализ должен продемонстрировать уникальный терапевтический эффект. Уникальный успех жизненно важен для аргумента соответствия, поскольку, если остальные пси­хотерапевтические системы работают, по крайней мере, так же хорошо, как психо­анализ, нет никаких оснований предпочесть сложный психоанализ более простым теориям. Терапия поведения, например, покоится на простых принципах выработ­ки условных рефлексов, и если будет доказано, что она сопоставима с психоанали­зом, то, согласно принципу бритвы Оккама, с научной точки зрения она окажется предпочтительнее, чем психоанализ.

Если мы посмотрим на терапевтический успех психоанализа, то увидим, что, хотя Фрейд хвастливо заявлял об одном успехе за другим, он приводил удивительно мало данных, подкрепляющих эти заявления. Фрейд детально описал только шесть случаев, одним из которых занимался не он, и только два из них счел успеш­ными (Sulloway, 1991). Это были случаи «человека-крысы» и «человека-волка». «Человек-крыса» получил свое прозвище из-за смертельного ужаса перед крыса­ми и фантазий на их счет, а «человек-волк» — из-за сновидения, в котором фигу­рировали волки. Описания обоих случаев, данные Фрейдом, не выдерживают тщательного анализа. Оба сообщения содержат многочисленные искажения, и ни один из пациентов не выглядит излечившимся. После объявления в печати об ус­пехе с человеком-крысой Фрейд признался К. Юнгу, что на самом деле пациент был весьма далек от выздоровления и, подобно Доре, прервал терапию. Случай с человеком-волком известен лучше, поскольку тот пережил Фрейда на много лет и уже в конце жизни поведал свою историю журналистам. Этот пациент бесплатно продолжал проходить психоанализ после смерти Фрейда. Он рассказал репорте­ру, что написал мемуары о своем случае по указанию одного из последующих анали­тиков, «чтобы продемонстрировать миру, как Фрейд излечил серьезно больного че­ловека», но «все это было ложью». Он чувствовал себя точно таким же больным, как и тогда, когда пришел к Фрейду. Фишер и Гринберг (S. Fisher and R. P. Greenberg, 1977), авторы работы, признающей психоанализ наукой, все же пришли к выводу о том, что собственная терапевтическая работа Фрейда практически не приносила успешных результатов.

Как следствие, некоторые приверженцы психоанализа пытаются решить дилем­му, заявляя, что психоанализ не наука, а средство интерпретации (J. Lacan, 1968; P. Ricoeur, 1970). Герменевтическая версия психоанализа утверждает, что занятия психоанализом напоминают скорее работу литературного критика, чем науку. Литературный критик внимательно читает текст, чтобы разгадать его смысл, смысл, который может быть скрыт даже от самого автора. Аналогично, психоана­литик, работающий с пациентом, внимательно читает текст его жизни, пытаясь воссоздать то скрытое значение, которое он в себе несет. Согласно такой версии психоанализа, цель терапии — получить истолкование, с которым пациент согла­сился бы и которое можно было бы сделать основой для более полноценной жиз­ни. Герменевтика изначально была искусством истолкования Библии, и герменев­тический психоанализ в каком-то смысле является возвращением к средневековой концепции мира как книги, содержащей значения, которые следует расшифровать, а не причины, которые надлежит открыть.

Применимость герменевтического психоанализа весьма спорна (см. коммента­рии к Grunbaum, 1986). Главное возражение против него заключается в том, что сам Фрейд настаивал на научности психоанализа (A. Grunbaum, 1984,1986), даже если в настоящее время его концепция науки и устарела (L. Breger, 1981). Но несмотря на намерения Фрейда, именно герменевтическая версия оказала наибольшее вли­яние на общество.

Психоанализ после Фрейда

Фрейд и его окружение. У Фрейда было немало учеников, но лучшие из них или отошли от психоанализа, или были изгнаны самим учителем. В большинстве слу­чаев это было связано с тем, что они считали чрезмерным тот акцент, которыйФрейд делал на сексуальности. Альфред Адлер (1870-1937), например, подчерки­вал чувство неполноценности и компенсирующее его «желание власти», Наиболее известным из последователей Фрейда, покинувших своего учителя, стал Карл Гус­тав Юнг (1875-1961). До учебы у Фрейда Юнг уже имел репутацию психиатра с международной известностью. Из-за того, что большинство его последователей были евреями, Фрейд беспокоился, что влияние психоанализа не выйдет за преде­лы гетто, и сделал главным наследником своей работы нееврея Юнга. Однако мыш­ление Юнга сильно отличалось от Фрейда, он больше симпатизировал религиоз­ным и моральным соображениям и был сильнее подвержен их влиянию. Для Юнга Фрейд был чересчур материалистичным, видящим только темную сторону чело­веческой натуры. Расставание Фрейда и Юнга было неизбежно. Юнга отстранили от лидерства в психоаналитическом движении, и в последних письмах Фрейд и Юнг осыпали друг друга оскорбительными диагнозами.

Фрейд и его последователи. Психоанализ как движение, терапия и теория ра­зума продолжал развиваться после того, как умерли психоаналитики первого по­коления. Он продолжал распадаться на массу конкурирующих сект, но можно про­следить две общие тенденции. Первая заключалась в развитии версий психоана­лиза, которые принижали роль инстинктов и больше фокусировали внимание на важности Я, или Эго (М. Eagle, 1984). Например, Фрейд рассматривал психологи­ческое развитие как влекомое неизбежным раскрытием полового инстинкта в по­следовательности генетически определенных стадий. Напротив, психоаналитики Я или взаимоотношений с объектом считают, что ключ к развитию личности ле­жит в дифференциации Я от не-Я. Здоровые люди движутся от состояния незави­симости от других к зрелой уверенности к себе, которую Хайнц Кохут называет «здоровым нарциссизмом» (М. Eagle, 1989). Патология приводит к тому, что Я и мир не дифференцированы адекватно.

Другим основным направлением развития психоанализа стал рост систем ана­лиза, которые, по сути, принимают выводы К. Поппера и отвергают желание Фрей­да сделать психоанализ наукой. Психоанализ делит важные проблемы с экспери­ментальной психологией. Самый важный вопрос состоит в том, рассматривать ли психоанализ как Naturwissenschaft или как Geisteswissenschaft. Фрейд настаивал на том, что психоанализ является естественной наукой, но на практике он напоминает скорее литературные толкования, чем научные исследования. Так, в том произведе­нии, которое считается шедевром Фрейда, «Толковании сновидений» (1900/1968), автор выдвигает теорию происхождения сновидений, которая уходит корнями в «Проект». Но, интерпретируя сны, Фрейд прибегал к литературным методам, зави­сящим от игры слов, аллегорий и символизма. Соперничающая аналитическая пси­хология К. Юнга открыто принимала истолкования как подход к разуму, поскольку К. Юнг искал универсальные паттерны символизма на протяжении истории и в раз­личных культурах. Эта герменевтическая, хотя и не всегда юнгианская, форма пси­хоанализа сейчас является основной силой в психоанализе, литературной критике и исследованиях культуры. Такая же ситуация возникла из попыток Фрейда по­строить свою науку на беседе с пациентами. Психотерапевтам их клиенты извест­ны как индивиды, с их именами, историей жизни и личными проблемами, тогда как психологи научного толка знают своих субъектов лишь как безликих представителей вида Homo sapiens. Фрейд думал, что он может шагнуть от частного, уникаль­ного опыта к научным обобщениям относительно человеческой природы во все времена и в любом месте. Например, сфабриковав ранние воспоминания о сексу­альном желании по отношению к собственной матери и страхе перед отцом, Фрейд пришел к выводу, что это был универсальный опыт, эдипов комплекс. Вместо вы­вода о том, что у некоторых детей иногда могут возникать такие чувства, привер­женность Фрейда к научной универсальности привела его к формулировке уни­версального закона на базе единственного случая. Сегодня многие терапевты от­вергают методику Фрейда, рассматривая терапию как построение повествования о жизни клиента, способного решить проблемы прошлого и облегчить будущее.

Наследие Фрейда

Жак Лакан (Lacan, 1968) один из самых влиятельных лидеров герменевтического психоанализа, поместил Фрейда среди трех вождей (двое других — Карл Маркс и Ницше) Партии Подозрения, которые оказали огромное воздействие на мысль XX столетия. Общий враг этой партии — средний класс. Брёйер говорил, что ак­цент Фрейда на сексе в определенной степени был вызван желанием «эпатировать буржуа» (цит. по: Sulloway, 1979). Маркс трудился над пролетарской революцией, которая уничтожила бы капитализм и буржуазию. Ницше отвергал мораль сред­него класса как неподходящую для сверхчеловека (Ubermensch, идеализированно­го Ницше человека будущего). Обычным оружием Партии Подозрения является разоблачение. Фрейд раскрыл глубины сексуальной развращенности, скрывавшиеся за ширмой респектабельности среднего класса. Маркс показал эгоистическую жад­ность в устремлениях предприимчивых капиталистов. Ницше освещал малодушную трусость христианских мучеников.

Для Партии Подозрения ничто не является тем, чем кажется; в психологии Фрейда это означает, что ни одно высказывание, ни одно действие не является тем, чем оно кажется, — все требует истолкования. Как отмечал Аласдэйр Мак-Интайр (Maclntyre, 1985), общественные науки, особенно психология, занимают уникаль­ное место среди остальных наук, поскольку их теории могут оказывать влияние на субъект их исследований. В результате психология формирует реальность, кото­рую описывает, а «сверхобъяснительный», как называет его Мак-Интайр, образ жизни играет сегодня большую роль:

. Фрейд сделал доступной мысль о всепроникающем присутствии непризнанного моти­ва; это помогло нам заглянуть за очевидную простоту поведения других и увидеть то, что ими движет на самом деле; в равной степени это вдохновляет нас реагировать на скры­тую реальность, а не на поверхностную видимость (Maclntyre, 1985, р. 899).

Имея дело со «сверхобъснительным» образом жизни, ничему нельзя верить; каждое утверждение, каждое действие требует пояснительных примечаний. Эти интерпретации не .обязательно будут фрейдистскими. Чтобы увидеть эффект сверхобъяснений, нужно всего лишь рассмотреть странность современных теле­визионных новостей, где репортеры, цитируя экспертов и анонимных «информи­рованных лиц», рассказывают нам, народу, как в этом самом народе отзовется очередная президентская речь! Отныне правительственным чиновникам ничегоне нужно говорить, им достаточно посылать сообщения, которые расшифровыва­ются учеными мужами. Ответственность и искренность исчезли. Фрейд и Партия Подозрения принесли нам паранойю.

Двоих жителей Вены Фрейду так и не удалось обмануть. Философ Людвиг Вит­генштейн писал своему другу: «Он полон сомнительных идей, а его очарование и очарование его предмета настолько велико, что это может легко обмануть тебя... Поэтому положись на свой ум» (цит. по: Schatzman, 1992, р. 34). Остроумный журна­лист Карл Краус говорил: «Психоанализ сам по себе является психическим заболева­нием, на лечение каковых претендует» (цит. по: Gay, 1988, р. 449).

Психоанализ оказал мощное воздействие на XX столетие, и идеи Фрейда мож­но встретить повсеместно. Идея психиатрии как «лечения психиатрических нару­шений с помощью разговоров» привела в 1940-х гг. к созданию клинической пси­хологии, хотя психологи редко занимаются психоанализом, разрабатывая свои собственные методы, такие как, например, клиент-центрированная терапия Карла Роджерса. Что касается все увеличивающегося количества критиков, то психоана­лиз Фрейда следует отнести к реликтам психологии и психиатрии XIX столетия.

Библиография

Пытаться управиться с научной литературой о Фрейде — это все равно что попы­таться напиться из пожарного шланга: вас унесет и вы утонете, а не освежитесь. Здесь я привожу лишь очень малую часть всей литературы. Читатели могут найти гораздо больше, порывшись в любой библиотеке. Фрейд — весьма противоречивая фигура. Одни его любят, а другие ненавидят. Эти чувства и научные работы, свя­занные с ними, вы можете найти по адресу: Burying Freud Web site, www.shef.ac.uk/ uni/projects/gpp/burying-freud.html. Несмотря на свое название, эти Wei-сайты со­держат статьи и письма, которые пылко защищают Фрейда от критиков.

Общие работы

Обычная биография Зигмунда Фрейда приведена в трилогии Эрнста Джонса «Жизнь и труды Зигмунда Фрейда» (Ernest Jones, Life and Work of SigmundFreud); существует и краткое однотомное изложение (New York: Basic Books, 1961). Джонс принадлежал к кругу близких Фрейда, поэтому написанная им биография несет на себе отпечаток как достоинств, так и недостатков такой тесной связи с субъек­том книги, соединяя уникальные сведения и стиль «жития святого». Недавно по­явились еще две биографии. Одна из них принадлежит автору, симпатизирующему Фрейду (P.M. Gay, 1988). Она прекрасно написана и открывает доступ ко многим, хотя и не всем, документам, скрытым от широкой публики (некоторые из материа­лов Фрейда хранятся в Библиотеке Конгресса и не могут быть опубликованы ра­нее 2100 г.!). Гай — историк, прошедший психоанализ, и в каком-то смысле он пи­шет как новообращенный; хотя он и критикует Фрейда, тот все же остается для него героем. Более того, книга скрывает научные противоречия, существующие в отно­шении Фрейда, хотя их обсуждение и приведено в великолепной библиографии. Более нейтральная биография, включающая в себя критическую литературу, об­суждаемую в тексте, принадлежит перу Пола Ферриса (Paul Ferris, 1998).

Мои любимые общие работы о Фрейде написаны Ф. Дж. Саллоуэем (F. J. Sullo-way) (1979; его работу 1982 г. можно считать резюме, а 1991 г. — продолжением), ко­торого я ценю за элегантность аргументов в пользу Фрейда как тайного биолога и за развенчивание мифа о Фрейде-герое, и П. Риффом (P. Rieff, 1979), который с глубо­кой симпатией изобразил Фрейда не как врача, ученого или героя, а как нравственно­го философа, оказавшего огромное влияние. Еще две биографии написаны филосо­фом Ричардом Уоллхаймом (Richard Wollheim, SigmundFreud. New York: Viking, 1971) и профессиональным биографом Рональдом Кларком (Ronald Clark, Freud: The Man and the Саше. New York: Meridian, 1980). Существует и более критический обзор, в ко­тором показана культообразная природа психоанализа (P. Roazen, 1974; см. также: F. J. Sulloway, 1991), причем один из старых аналитиков, которых опрашивал Роазен, крикнул ему: «Вы никогда не узнаете наших секретов!» Более позднюю историю пси­хоанализа см.: Н. F. Ellenberger (1970) и Reuben Fine, A History of Psychoanalysis (New York: Columbia University Press, 1979). Существует три сборника очерков о Фрейде. Два из них носят общий характер: S. G. M. Lee and M. Herbert, eds., Freud and Psychology (Harmondsworth, England: Penguin, 1970), и R. Wollheim, ed.,Freud: A Collection of Criti­cal Essays (Garden City, NY: Doubleday). Третий сосредоточивает основное внимание на Фрейде-философе: R. Wollheim and J. Hopkins (eds), Philosophical Essays on Freud (Cambridge, England: Cambridge University Press, 1982). Итог недавних научных ис­следований характера Фрейда подводится в работе: Frederick Crews, «The Unknown Freud», New York Review of Books (November 18,1993): p. 55-66. Ф. Круз пишет с такой же позиции, как и я сам: с позиции глубоко разочарованного бывшего верующего.

Опубликованы различные собрания писем Фрейда. Однако в силу крайне скрытной натуры хранителей его архивов вышли в свет всего два полных набора писем, лишенных каких-либо исправлений: W. McGuire, ed., The Freud-Jung Letters (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974) и Freud (1985), переписка Фрейда и В. Флисса. Фрейд положил начало традиции культоподобной секретности, ок­ружающей психоанализ, дважды уничтожив собрание писем и рукописей, для того чтобы его биографы не смогли добраться до них и осквернить его героический образ. Переписка Фрейда и Флисса носит изобличительный характер. Флисс был самым близким другом Фрейда, и эти письма помогают увидеть, как проходило становление мысли Фрейда, а также проникнуть в глубины его характера (первое письмо было написано, когда у Фрейда была женщина, которая до него подверга­лась гипнозу). Фрейд уничтожил адресованные ему письма Флисса и пытался с той же целью заполучить свои письма, но не смог. Впервые эти письма (в значи­тельном сокращении) были опубликованы вместе с проектом в 1954 г. (The Origins of Psychoanalysis. New York: Basic Books). Дж. М. Массона пригласили, чтобы под­готовить к публикации письма Фрейда, но, несмотря на то что он прошел психо­анализ, это обернулось отнюдь не самым безопасным выбором. Когда он разрабо­тал свою версию ошибки с совращением, он был уволен из архивов Фрейда, и толь­ко том, содержащий переписку Флисса и Фрейда, успел выйти в свет. Боюсь, что я не доживу до того, чтобы увидеть остальные. В психоаналитическом сообществе это вызвало серию скандалов, см.: Janet Malcolm, In the Freud Archives (New York: Random House, 1985). Дж. М. Массой возбудил против Ж. Малкольм дело о клеве­те, которое в 1991 г. слушалось в Верховном суде США. Жюри вынесло решение•о том, что заявления Ж. Малкольм носили ложный, но не клеветнический характер, и дело было закрыто (R. Holding, 1996, June 6).

Лучшей общей работой Фрейда является: A General Introduction to Psychoanalysis (New York: Washington Square Press, 1924/1952) и ее продолжение: New Introductory Lectures on Psychoanalysis (New York: Norton, 1933/1965). «Библией» психоанализа служит книга: J. Strachey, ed., The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, в 24 томах (London: Hogarth Press, 1966-74). Питер Гэй (Peter Gay, 1989) составил однотомную компиляцию работ Фрейда. На трудности пере­вода Фрейда проливает свет замечательное собрание писем двух последователей Фрейда: Bloomsbury/Freud: The Letters of James and A lix Strachey 1924-1925, P. Meisel and W. Kendrick, eds. (New York: Norton, 1990).

Окружение

Общие работы, перечисленные выше, дают различные точки зрения на окружение, в котором работал Фрейд. Культурная жизнь Вены того времени описана в книге Шорска (С. Е. Schorske, 1980), а также в работе его ученика У. Дж. Мак-Грата (W. J. McGrath, 1986). Г. Р. Декер (Н. S. Decker, 1991) также обсуждает венский период в жизни Фрейда, уделяя при этом особое внимание австрийской еврейской общине. В работе: David Bakan, Sigmund Freud and the Jewish Mystical Tradition (Princeton, NJ: D. van Nostrand, 1958) идеи Фрейда возводятся к еврейской теологии.

Что касается медицинского аспекта, то существуют две книги о развитии кон­цепции неврозов: Jose M. Lopez Pinero, Historical Origins of the Concept of Neurosis (Cambridge, England: Cambridge University Press, 1983) и George Frederick Drinka, The Birth of Neurosis: Myth, Malady and the Victorians (New York: Touchstone, 1984). В последние годы неожиданно вырос интерес к исследованиям истерии. Марк Микейл (Mark Micale) составил два путеводителя по литературе: «Hysteria and Its Historiography: A Review of Past and Present Writings», History of Science, 27(1989): I: 223-61, II: 319-56, и «Hysteria and Its Historiography: The Future Perspective», History of Psychiatry, 1 (1990): 33-124.

Один из основных мифов, созданных Фрейдом о самом-себе, гласит, что его идеи натолкнулись на враждебное отношение; это не соответствует действительности (J. F. Sulloway, 1979). См. следующие работы, посвященные первым оценкам работ Фрейда и их влиянию: Hannah S. Decker, «The Interpretation of Dreams: Early Reception by the Educated German Public» Journal of the History of the Behavioral Sciences, 11(1975): 129-41; Hannah S. Decker, Freud in Germany: Revolution and Reaction in Science, 1893—1907 (New York: International Universities Press, 1977); Nathan Hale, Freud and the Americans (New York: Oxford University Press, 1971); и David Shakow, The Influence of Freud on American Psychology (New York: International Universities Press, 1964).

Путь через физиологию

В дополнение к процитированным работам см.: Karl H. Pribram and Merton Gill, Freud's «Project» Re-assessed: Preface to Contemporary Cognitive Theory and N euro-psychology (New York: Basic Books, 1976). Прибрам является ведущим нейропсихо-логом и, так же как и М. Гилл, считает «Проект» новаторской работой

Дора и другие случаи

X. Декер (Н. S. Decker, 1991) представляет полный отчет о наиболее изученных к настоящему моменту случаях из практики Фрейда. Краткий обзор и критические замечания по поводу нескольких опубликованных Фрейдом исследований его па­циентов см.: F. J. Sulloway (1991). Книга Миккеля Борха-Якобсена (Mikkel Borch-Jacobsen) Remembering Anna 0.: A Century of Mystification (New York: Routledge, 1996) представляет собой тщательное рассмотрение истории ее болезни с социаль­но-конструктивистской точки зрения.

Бессознательное

Стандартная история бессознательного приводится в работе: Н. F. EIlenberger(197'0). Полезными представляются и следующие произведения: D. В. Klein, The Unconscious: Invention or Discovery? (Santa Monica, CA: Goodyear, 1977); и Lancelot Law Wh'yte, The Unconscious before Freud (New York: Basic Books, I960). В работе Г. Р. Хьюджеса (H. S. Hughes, 1958) показано, как концепция бессознательного проникала в более общие социальные вопросы. Точка зрения европейской герменевтики приведена в книге: David Archard, Consciousness and the Unconscious (La Salle, IL: Open Court, 1984). Концепция бессознательного до сих пор вызывает противоречия, см.: John R. Searle, «Consciousness, Explanatory Inversion, and Cognitive Science», Behavioral and Brain Sciences, 13 (1990): 585-642, с комментариями, и М. Н. Erdelyi (1985).

Викторианская сексуальность

Вопрос о том, насколько стыдливыми были викторианцы, стал предметом спора между традиционным изображением людей викторианской эпохи, и тем, как Пи­тер Гэй (Peter Gay) в своей книге «The Bourgeois Experience: Victoria to Freud, Vol 1: Education of the Senses» (New York: Oxford University Press, 1984) рисует их почти гедонистами (хотя в его же работе 1986 г. [P. Gay, 1986] они выглядят более кон­сервативными). В тексте я попытался придерживаться золотой середины, уделив основное внимание проблеме в том виде, как ее видел Фрейд. Кроме того, это всего лишь краткое введение в огромный пласт литературы. Традиционный взгляд на людей викторианской эпохи, особенно женщин, утверждает, что в отношении сек­са они были очень подавлены и испытывали глубокий стыд. Основными источни­ками по этому вопросу являются: Stephen Marcus, The Other Victorians (New York: Meridian, 1964), именно на эту работу я опирался; Vern and Bonnie Bullough, Sin, Sickness, and Sanity: A History of Sexual Attitudes (New York: Meridian, 1977), кото­рая охватывает более широкий период, но подробно говорит о викторианской эпо­хе; G. J. Barker- Benfield, The Horrors of the Half-Known Life: Male Attitudes toward Women and Sexuality in Nineteenth-Century America (New York: Harper Colophon, 1976), эта книга придерживается феминистской позиции; Ronald Pearsall, The Worm in the Bud: The World of Victorian Sexuality (Harmondsworth, England: Penguin, 1983), социальная история викторианской сексуальности; John S. and Robin M. Haller, The Physician and Sexuality in Victorian America (Champaign: University of Illinois Press, 1974), медицинское исследование вопросов секса; и Jeffrey Weeks, Sex, Politics and Society: The Regulation of Sexuality since 1800 (New York: Longman, 1981). Особую тревогу у викторианцев вызывала мастурбация, см.: Arthur N. Gilbert, «Masturbation and Insanity: Henry Maudsley and the Ideology of Sexual Repression», Albion, 12 (1980): 268-82. Однако ревизионистски настроенные историки начали считать традиционную точку зрения о подавленной викторианской сексуальности серьез­ной ошибкой. Например, недавно обнаруженный неопубликованный опрос по по­воду секса (вообще первый в своем роде) женщин, воспитанных в Викторианскую эпоху, позволяет предположить, что они испытывали оргазм ничуть не реже, чем сегодняшние «освобожденные» женщины: Clelia Duel Mosher, The Mosher Survey: Sexual Attitudes of Victorian Women (New York: Arno, 1980). Питер Гэй (Peter Gay, 1984, цит. выше) использовал результаты этого опроса, дневник сексуально актив­ной молодой американки, а также другие источники, чтобы развенчать миф об асек­суальных викторианцах, см. также: Cyril Pearl, The Girl with the Swansdown Seat: An Informal Report on Some Aspects of Mid-Victorian Morality (London: Robin Clark, 1980), и Edmund Leites, The Puritan Conscience and Human Sexuality (New Haven, CT: Yale University Press, 1986). Но вопрос о том, насколько точна эта пересмотренная кар­тина, остается открытым. По вопросам оценки см.: Carol Zisowitz Sterns, «Victorian Sexuality: Can Historians Do It Better?» Journal of Social History, 18 (1985): 625-34. Сам Фрейд был сторонником сексуальных реформ. См.: J. W. Воуег (1978), где содержатся выдержки из выступления Фрейда перед австрийской правительствен­ной комиссией по вопросам брака, и Timothy McCarthy, «Freud and the Problem of Sexuality», Journal of the History of the Behavioral and Social Sciences, 17 (1981): 332-39. Деятельность других противников репрессивной морали викторианской эпохи описана в книгах: Paul Robinson, The Modernization of Sex: Havelock Ellis, AlfredKinsey, William Masters and Virginia Johnson (New York: Harper Colophon, 1977), и Phyllis Grosskurth, Havelock Ellis (New York: Knopf, 1980). По вопросам общего историче­ского фона см.: Bernard Murstein, Love, Sex, and Marriage through the Ages (New York: Springer, 1974), и Lawrence Stone, The Family, Sex, and Marriage in England 1500-1800 (New York: Harper & Row, 1977). Хотя история Л. Стоуна заканчивается до Виктори­анского периода, он пишет, что закономерной чертой английской истории было цик­лическое чередование сексуальных репрессий, сменяющихся сексуальной свободой.

Ошибка с совращением

Существует множество работ по поводу ошибки с совращением. М. Шацман (М. Schatzman, 1992) дает сжатый, но информативный отчет. Работа А. Эстер-сона (A. Esterson, 1993) обширнее и отражает более широкий спектр взглядов на научный статус работ Фрейда. См. также книгу: F. Crews, The Unknown Freud, цит. выше. Книга: David Livingston Smith, Hidden Conversations: An Introduction to Communicative Psychoanalysis (London: Tavistock/Routledge, 1991) излагает точку зрения современных психоаналитиков.

Критика Фрейда

Работы, критикующие Фрейда, появляются регулярно, и здесь приведены только некоторые из них: Richard Webster, Why Freud Was Wrong: Sin, Science, and Psycho­analysis (New York: Basic Books, 1995). Книга Р. Уэбстера современна и дает полез­ный обзор всех критиков Фрейда, в то же самое время не забывая и его защитников. Еще важнее то, что автор подробно рассматривает Фрейда на фоне психиатрии XIX в.

Р. Уэбстер показывает, что Фрейд на протяжении всей своей жизни оставался в пер­вую очередь медиком, уделявшим основное внимание органическим симптомам и склонным игнорировать психические нарушения у пациентов. Автор критически оценивает идеи Ж. М. Шарко относительно истерии и показывает, насколько глубо­ко они повлияли на Фрейда; автор убедительно доказывает, что истерия никогда не существовала, но что была категория врачей, которые находили удобным относить на ее счет все плохо изученные нарушения мозговой деятельности. Эта критика Фрейда до сих пор порождает противоречия, прекрасно показанные Фредериком Крузом (Frederick Crews) в его книге: The Memory Wars: Freud's Legacy in Dispute (New York: New York Review of Books, 1995). В книге опубликованы три статьи Ф. Круза, в которых тот критикует характер Фрейда и связывает его с противоречивым дви­жением «подавленной памяти», а также приводятся аргументы горячих защитников Фрейда и «подавленной памяти» и ответы Круза на них. Десятилетние споры о на­учном статусе психоанализа Фрейда суммированы в одном томе: Edward Erwin, A Final Accounting: Philosophical and Empirical Issues in Freudian Psychology (Cambridge: MIT Press, 1996). Джон Фаррелл (John Farrell) в книге: Freud's Paranoid Quest: Psychoanalysis and Modem Suspicion (New York: New York University Press, 1996) свя­зывает психоанализ с философской традицией, восходящей к Р. Декарту. Лучший обзор литературы, посвященной Фрейду, см.: М. Macmillan, 1997. Одним из самых вредоносных эффектов психоанализа было мнение о том, что такие биологические нарушения, как шизофрения, следует лечить как психическое заболевание, см.: Е. Dolnick, Madness and the Couch: Blaming the Victim in the Heyday of Psychoanalysis (New York: Simon & Schuster, 1998). Социально конструированный диагноз истерии связан с сегодняшней «эпидемией» множественности личностей, см.: N. Spanos (1996), и J. Acocella «The Politics of Hysteria», New Yorker (1998, April 6): 62-79.

P. Уэбстер утверждает, что психоанализ приобрел популярность, поскольку представлял собой новую упаковку христианской религии под маской науки, хотя и претендовал на новизну. К аналогичному утверждению в адрес Фрейда прихо­дит и Ричард Нолл (Richard Noll, The Jung Cult: Origins of a Charismatic Movement (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994), хотя основное внимание он уде­ляет К. Г. Юнгу. Книга дает великолепный обзор причудливой религиозно-поли­тической ситуации в Германии накануне прихода к власти Гитлера и показывает, что К. Юнг расценивал себя как религиозного деятеля.

Положение психоанализа

В главе цитируются самые основные книги, оценивающие психоанализ. Блеск Фрейда потускнел с годами для меня и многих других людей. Я пришел в психо­логию, прочитав трилогию Айзека Азимова «Фундамент», и долгое время 3. Фрейд был одним из моих героев. Однако со временем меня постигло разочарование, кото­рое прослеживается и у других авторов, см., например: F. Crews, 1986; и F. J. Sulloway, 1991. Интересную оценку Фрейда приводит известный литературный критик Га­рольд Блум (Harold Bloom): «Freud, Greatest Modern Writer», New York Review of Books (March 23,1986): 1, 26-27. Блум приходит к своей точке зрения. Сопостав­ляя противоречивые мнения о Фрейде, он делает вывод, что тот дал миру великую мифологию, искусство, но отнюдь не науку.

Герменевтика

Основные работы на эту тему уже цитировались выше: J. Lacan (1968) и P. Ricoeur (1970). Великолепный легко читаемый обзор по поводу двусмысленных и скольз­ких предметов см.: Roy J. Howard, Three Faces of Hermeneutics: An Introduction to Current Theories of Understanding (Berkeley: University of California Press, 1982). cm. также: Charles D. Axelrod, Studies in Intellectual Breakthrough: Freud, Simmel, Buber (Amherst: University of Massachusetts Press, 1970); и Richard Lichtman, The Produc­tion of Desire: The Integration of Psychoanalysis into Marxist Theory (New York: Free Press, 1982). Фрейда связывают с основателем деконструктивизма, Жаком Дерридай (Jacques Derrida), в книге: Samuel Weber, The Legend of Freud ( Minneapolis: University of Minnesota Press, 1982). Критические замечания по поводу Партии Подозрений я бы порекомендовал посмотреть в: R. Geuss, The Idea of a Critical Theory: Habermas and the Frankfurt School (Cambridge, England: Cambridge University Press, 1971); и D. Lehman, Signs of the Times (New York: Poseidon, 1991).

Общее влияние

Фрейд оказал огромное влияние не только на психологию и психиатрию, но и на иные области. Для начинающих будет наиболее полезен сборник: Jonathan Miller, ed., Freud: The Man, His World, His Influence (Boston: Little, Brown, 1972); он содер­жит очерки о Фрейде и его времени, а также о том влиянии, которое тот оказал на самые различные области. Книги о специфическом воздействии на различные сфе­ры жизни приводятся ниже. Искусство: Ellen H. Spitz, Art and Psyche: A Study in Psychoanalysis and Aesthetics (New Haven, CT: Yale University Press, 1985). Обще­ственные науки, в том числе антропология, социология и политология: Paul Roazen, Freud: Political and Social Thought (New York: Da Capo Press, 1986); Arthur Berliner, Psychoanalysis and Society (Washington, DC: University Press of America, 1982); Peter Bocock, Freud and Modem Society: An Outline of Freud's Sociology (Sunbury-on-Thames, England: Nelson, 1976); H. M. Ruitenbeek, ed., Psychoanalysis and Social Science (New York: Dutton, 1962); Melford Spiro, Oedipus in the Trobriands (Chicago: University of Chicago Press, 1983); и Edwin R. Wallace, Freud and Anthropology (New York: Inter­national Universities Press, 1983). Одним из «отпрысков» психоанализа, вызываю­щим горячие споры, является психоистория, детальное и критическое рассмот­рение которой см. в: David E. Stannard, Shrinking History: On Freud and the Failure of Psychohistory (New York: Oxford University Press, 1980).