Глава 13

Психологическое общество: 1950-2000

Развитие психологического общества

Прикладная психология в 1950-х гг. Американские психологи встретили 1950-е гг. с уверенностью, которую разделяли большинство американцев. Война закончи­лась, Великая депрессия стала неприятным воспоминанием, экономика находилась на подъеме. С точки зрения Филлмора Сэнфорда, секретаря АРА, будущее принад­лежало прикладной психологии, и это будущее было поистине блестящим, по­скольку наступала новая эра — «эра психологического человека»:

Наше общество стремится принять психологический образ мышления. Американский народ, видимо, имеет сильную и сознательную потребность в разного сорта услугах, которые могут дать профессиональные психологи... Мы уже вступили в эру психоло­гического человека, и психологи должны взять на себя ответственность не только за помощь в наступлении этой эпохи, но и за руководство ее дальнейшим развитием. Нравится нам это или нет, но наше общество все больше склонно думать в понятиях концепций; и методов, открытых и развитых психологами, и деятельность психологов остается важнейшим фактором структурирования нашей культуры (Sanford, 1951, р. 74).

Сэнфорд утверждал, что психологи обладают беспрецедентной возможностью «создать профессию, подобно которой нет ни по форме, ни по содержанию и ни­когда не было... первую планомерно спроектированную профессию в истории».

С точки зрения любых количественных оценок, оптимизм Сэнфорда был оправ­дан. Число членов АРА возросло с 7250 человек в 1950 г. до 16644 в 1959 г., при­чем самый быстрый рост отмечался в прикладных подразделениях; психологи, учредив различные комиссии и комитеты внутри АРА, действительно планомерно создавали свою профессию. Несмотря на стычки с другой АРА, Американской пси­хиатрической ассоциацией (которая была несклонна отказываться от своей моно­полии на заботу о психическом здоровье и возражала против законодательного признания клинической психологии), штаты начали издавать законы о сертифи­кации и лицензировании, под действие которых подпадали прикладные (в основ­ном, клинические и консультирующие) психологи, что давало им законное опре­деление и, конечно, признание их правомочными профессионалами (J. M. Reisman, 1966). На фоне экономического подъема процветала промышленная психология; воротилы бизнеса признавали, что «мы нуждаемся не в изменении человеческой природы, а в том, чтобы научиться контролировать и использовать ее» (L. J. Baritz, 1960). В популярных журналах начали регулярно появляться статьи по психоло­гии, они часто рассказывали людям, как отличить настоящих клинических психологов от психологических мошенников. Душу психологов грели серии статей по психологии, появившиеся в 1957 г. в журнале Life и написанные Эрнестом Хэвма-ном, которые принесли последнему награду.

Гуманистическая психология. Самым широким и согласованным теоретиче­ским направлением в психологии 1950-х гг. была гуманистическая психология, или психология «третьей силы». Она боролась с бихевиоризмом, психологией «первой силы», но оказала незначительное влияние на экспериментальную психологию, где был брошен самый эффективный вызов бихевиоризму со стороны новых когнитив­ных направлений. Гуманистическая психология оказала несравненно большее воз­действие на Прикладную, особенно клиническую психологию где боролась против психоанализа, «второй силы».

Как самостоятельное направление гуманистическая психология оформилась к концу 1950-х гг., но ее исторические корни восходят к периоду после Второй ми­ровой войны. Ее основоположниками были Карл Роджерс (1902-1987) и Абрахам Маслоу (1908-1970). Оба сперва увлеклись бихевиоризмом, но затем разочарова­лись в нем и обратились к альтернативным направлениям психологии. Роджерс в 1940-х гг. разработал клиент-центрированную психотерапию и использовал ее в работе с солдатами, возвращавшимися с войны. Клиент-центрированная психо­терапия представляет собой феноменологически ориентированную методику, в ходе которой терапевт пытается понять и принять мировоззрение пациента и по­мочь ему или ей проработать проблемы, т. е. прожить такую жизнь, которую больше всего хочет прожить клиент. Такая терапия стала серьезной альтернативой психо­аналитическим методам, используемым психиатрами, и, таким образом, сыграла важную роль в разделении клинической и консультирующей психологии на само­стоятельные дисциплины. Из-за акцента на эмпатическом понимании Роджерс вступил в конфликт с бихевиористами, которые, по его мнению, рассматривали людей в качестве машин, чье поведение можно предсказать и контролировать, не делая никаких ссылок на сознание.

Феноменологическая психология была особенно привлекательна для клиници­стов, поскольку в основе профессии клиницистов лежит эмпатия, а феноменоло­гия представляет собой исследование субъективного опыта (см. главу 3). Роджерс различал три вида познания. Первый — это объективное познание, при котором мы пытаемся понять мир как объект. Второй и третий виды познания субъектив­ны. Первый из них представляет собой личное субъективное познание сознатель­ного опыта каждого человека, в том числе чувства преднамеренности и свободы; второй — это эмпатия, попытка понять субъективный внутренний мир другого. Клиницист, конечно, должен владеть этим последним способом познания, посколь­ку, с точки зрения Роджерса, клиницист может помочь пациенту только с помощью понимания личного мира клиента и его субъективной личности. Роджерс полагал, что поведение контролируют личные убеждения, ценности и намерения. Он наде­ялся, что психология найдет надежный способ узнавать личный опыт других лю­дей, поскольку в этом случае эффект терапии возрастет во много раз.

Роджерс утверждал, что бихевиоризм отличается односторонним взглядом на человеческую природу, поскольку рассматривает людей как объекты манипуляции и контроля, а не как переживающих субъектов. По Роджерсу, бихевиористы обращались с людьми как с вещами, лишенными воли, а не носителями морали. Поле­мизируя со Б. Ф. Скиннером, Роджерс делал акцент на свободе, испытываемой каждым человеком, и отвергал физическую концепцию причинности. Будучи уче­ным, он принимал детерминизм, но будучи терапевтом, признавал свободу: два этих понятия существуют в различных измерениях.

Ведущим теоретиком гуманистической психологии был Абрахам Маслоу. Он обратил внимание на проблему творчества в искусстве и науке. Маслоу стал изу­чать творческих людей и пришел к выводу, что они были «приведены в действие» особыми потребностями, которые у основной массы людей остаются спящими и нереализованными. Он назвал этих людей самоактуализировавшимися, посколь­ку они сделали реальной (актуализировали) свою творческую силу, в отличие от подавляющей массы людей, которые работают только для того, чтобы удовлетво­рить животные потребности в еде, убежище и безопасности. Но Маслоу утверж­дал, что гении не являются особыми людьми, что каждый обладает латентными творческими талантами, которые могут быть реализованы при отсутствии соци­альных ограничений. Взгляды Маслоу и Роджерса тесно смыкались друг с другом, поскольку оба они искали способы оторвать людей от того, что, как они полагали, представляет собой комфортабельную, но отупляющую психологическую рутину. Основной задачей гуманистической психологии было помочь людям полностью реализовать свой человеческий потенциал. Хотя иногда гуманистические психо­логи и критиковали современность, на деле они разделяли актуальную тенденцию рассматривать индивида как единственного, кто может определять ценности, и таким образом обесценивали традицию и религию.

В 1961 г. Маслоу и его последователи основали журнал Journal of Humanistic Psychology, а в 1963 — Ассоциацию гуманистической психологии.

Гуманистические психологи соглашались с древнегреческими гуманистами в том, что «ценности, которыми следует руководствоваться людям при совершении поступков, должны быть найдены в природе человека и реальности самой приро­ды» (A. Maslow, 1973, р. 4). Но гуманистические психологи не могли разделить натуралистические ценности бихевиористов. Бихевиористы относились к людям как к вещам, не могли признать их субъективность, сознание и свободную волю. С точки зрения гуманистических психологов, бихевиористы не столько ошиба­лись, сколько были введены в заблуждение. Бихевиористы применили к людям аб­солютно валидный вид познания (в терминологии Роджерса — объективный вид), но человека этот способ познания мог охватить лишь частично. Наибольшее несо­гласие гуманистических психологов вызывало то, что бихевиористы отвергали свобо­ду воли. Если К. Л. Халл, непререкаемый авторитет бихевиоризма, рассматривал лю­дей как роботов, то гуманистические психологи утверждали, что «человек осознает... У человека есть выбор... Человек интенционален» (J. F. Т. Bugental, 1964, р. 26).

Таким образом, представители гуманистической психологии стремились не опровергнуть бихевиористов, а, учитывая их ошибки, пойти дальше. «Я подразуме­ваю, что эта третья, гуманистическая психология включает в себя первую и вторую психологию... Я — фрейдист, я — бихевиорист и я — гуманистический психолог» (A. Maslow, 1973, р. 4). Таким образом, гуманистическая психология, хотя и крити­ковала бихевиоризм и предлагала ему альтернативу, все еще старалась жить в соответствии с духом эклектики 1950-х гг. Она считала бихевиоризм ограниченным, но тем не менее полагала, что он валиден в своей области; и гуманистические психологи пытались вносить дополнения в бихевиоризм, признавая существование человече­ского сознания, что гармонизировало научную картину психологии человека.

Социальная «революция» 1960-х гг.

На фоне процветания и общего хорошего самочувствия 1950-х гг. возникло малень­кое, но вызывающее тревогу течение, которое в самой психологии ощущалось сла­бо, но значительно сильнее чувствовалось в более широком мире американской культуры: что-то неправильное происходило с этосом (духом) и этикой приспособ­ления. Роберт Криган (Robert Creegan, 1953) писал в журнале American Psychologist, что «работа психологии заключается в критике и улучшении социального поряд­ка... а не в пассивном приспособлении и накапливании жира». Социолог К. Райт Миллз высказывал сожаление в связи с применением психологии в промышлен­ном социальном контроле, поскольку «власть превращается в манипуляции, види­мая власть становится невидимой, известное превращается в анонимное. И с по­вышением материальных стандартов эксплуатация становится все менее матери­альной и все более психологической» (L.J. Baritz, 1960). Психоаналитик Роберт Линднер (Robert Lindner, 1953) критиковал идеологию приспособления как опас­ную ложь, которая доводит людей до жалкого состояния и угрожает «отправить наш вид на задворки эволюции». Линднер упрекал психиатрию и клиническую психологию за то, что они поддерживают миф о приспособлении, считая всех не­вротиков и других несчастных людей «больными», хотя на самом деле они, по мне­нию Линднера, здоровы и просто не могут направить в правильное русло свое вос­стание против удушающей культуры конформизма. Линднер писал, что целью те­рапии должно быть не приспособление пациента к больному обществу, а работа над тем, чтобы «трансформировать негативный протест и мятеж пациента в позитив­ное выражение мятежных устремлений».

За пределами психологии восстание против приспособления получило более широкое распространение, значительно усилившись на протяжении 1950-х гг. В социологии книги Дэвида Райсмана «Толпа одиноких» и Уильяма Г. Байта «Че­ловек организации» препарировали и критиковали американскую культуру кон­формизма. В политике Питер Вирек возносил хвалу нонконформизму в книге «Неприспособленный человек: новый герой Америки». Такие романы, как «Над пропастью во ржи» Дж. Д. Сэлинджера (1951), «Человек в сером фланелевом кос­тюме» Слоана Уилсона (1955) и «На дороге» Джека Керуака (1957), выражали несчастье людей, попавших в плен серого мира приспособления и конформизма, жаждущих более эмоциональной жизни с меньшими ограничениями. Фильм «Бун­товщик без причины» рисовал трагическую судьбу одного из тех, чье беспокойство и неудовлетворенность не находят конструктивной цели. И яростная, неугомон­ная энергия молодых, количество которых быстро возрастало, вылилась в рок-н-ролл, единственный творческий выход, который они смогли найти.

В конце того десятилетия социолог Дэниел Белл писал об истощении идей на протяжении 1950-х гг. Старые убеждения оказались неприемлемыми для молодыхмыслителей, а золотая середина приспособления «не для них; она лишена страс­ти и патетического гнева». Для многих молодых умов мир был серым и скучным. В психологии эклектизм мог навевать скуку, поскольку не было спорных вопро­сов, не было таких баталий, как раньше, когда психология только зарождалась или когда функционалисты разгромили структуралистов, а бихевиористы — интро-спекционистов. Психология процветала, но шла к неизвестному концу, явно счаст­ливому, исходя из ее усилий по приспособлению.

Критика американской культуры психологами. Психологи соглашались с кри­тикой тогдашнего американского общества и даже развивали ее. Проведя обзор убеждений 27 ведущих психологов, Дж. Д. Кин (J. D. Keehn, 1955) обнаружил, что они были гораздо более либеральными, чем в целом по стране. По сравнению с большинством американцев, психологи были нерелигиозны или даже антирелиги­озны (они отрицали существование Бога, то, что душа переживает смерть тела, и то, что людям необходима религия), возражали против смертной казни, полагали, что преступников надо не наказывать, а лечить, и поддерживали более мягкие за­коны о разводе.

Миф о душевных заболеваниях, В 1960 г. психиатр и политик либерального толка Томас Шац начал войну со всей системой учреждений психического здоро­вья, анализируя то, что он называл Мифом о душевных заболеваниях (Szasz, 1960а, Ь). Шац указывал, что концепция психического заболевания — это метафора, основанная на концепции физического заболевания, скверная метафора с пагуб­ными последствиями. Шац опирался на идеи Г. Райла, утверждавшего, что разум — это миф о призраке в машине. Шац сделал логичный вывод, что если в человече­ской машине нет призрака, то некому болеть. Мы ложно приписываем поведение некоему внутреннему призраку и, если поведение нас не устраивает, говорим, что призрак болен, что, естественно, столь же ложно. «Тех, кто страдает от своего по­ведения и сожалеет о нем, обычно считают "невротиками"; тех, чье поведение за­ставляет страдать других людей и о ком сожалеют другие люди, обычно относят к "психотикам"». Поэтому, по мнению Шаца, «психическое заболевание — это не то, что есть у какого-то человека (внутри нет больного призрака), а то, что он делает» (1960Ь,р.267).

Шац полагал, что вера в психические болезни влечет за собой дурные послед­ствия. Прежде всего, психиатрические диагнозы навешивают ярлык, подражая систематизации физических болезней, но на деле за этим кроется стремление дать политическую власть психиатрам и их союзникам в сфере психического здравоох­ранения. Люди, объявленные «психически больными», лишаются свободы, их за­пирают на неопределенные сроки, даже если у них нет преступных наклонностей. Во время заключения им дают лекарства против их воли, чего не делают даже с осужденными за тяжкие преступления, сидящими в тюрьме: «Не существует ме­дицинских, нравственных или законных оправданий недобровольного психиатри­ческого вмешательства. Это — преступление против человечности» (р. 268). Делая свое заявление в духе доктрины о свободе воли, Шац утверждал, что концепция психического заболевания подрывает свободу человека, веру в моральную ответ­ственность и законодательные представления о вине и невиновности, проистека­ющие из свободы человека и моральной ответственности. Вместо того чтобы обращаться с человеком, который оскорбил нас или совершил преступление, как с ав­тономным существом, мы обращаемся с ним или с ней как с больной вещью, не обладающей волей. Поскольку миф о психическом заболевании является загово­ром доброты — мы склонны прощать людей, поступающих неправильно, и помо­гать им, — человек, классифицированный как психически больной и, соответствен­но, не отвечающий за свое поведение, скорее всего, примет свою предполагаемую беспомощность и прекратит расценивать себя как морально свободного деятеля. При распространении этих вредных настроений, поскольку наука считает, что дей­ствие детерминировано за пределами самоконтроля, любой человек может прекра­тить верить в свободу и моральную ответственность. Следовательно, миф о психи­ческом заболевании разрушает саму суть западной цивилизации, приверженной идеям свободы человека и его ответственности за свои действия.

Шац не говорил, что все, называемое «психическим заболеванием», — фикция, он только утверждал, что концепция психического заболевания сама по себе является фикцией или, точнее, социальной конструкцией, каковой была истерия в XIX в. (см. главу 4). Очевидно, что мозг может быть больным и порождать странные мыс­ли и антиобщественное поведение, но в этом случае имеет место не психическое за­болевание, а телесная болезнь. Шац был убежден, что большая часть того, что при­нято считать психическими заболеваниями, представляет собой «проблемы жиз­ни», а не истинные заболевания. Конечно, жизненные проблемы достаточно реальны, и человек, страдающий от них, может нуждаться в профессиональной помощи для их решения. Следовательно, психиатрия и клиническая психология легитимные профессии: «Психотерапия представляет собой эффективный метод помощи людям — не излечиться от "болезни", а, скорее, больше узнать о самих себе, других людях и жизни» (Т. Szasz, 1960a, p. xv-xvi). Шац делает вывод, что в меди­цинском понимании психиатрия является «псевдонаукой»; с точки зрения обра­зования это достойная профессия.

Идеи Шаца были и остаются очень противоречивыми. Для ортодоксальных психиатров и клинических психологов он — опасный еретик, «нигилистская и же­стокая философия которого... хорошо звучит, но очень мало предлагает, за исклю­чением оправдания пренебрежения» психически больными (I. N. Репп, 1985). Но для многих других его идеи были весьма привлекательными, поскольку предлага­ли альтернативную концепцию человеческих страданий, которая отнюдь не обя­зательно превращает агента в пациента. Шац и его последователи посредством «антипсихиатрического движения», как его иногда называли, добились некоторых успехов в изменении законодательных процедур, с помощью которых человек мо­жет быть против своей воли помещен в психиатрическую лечебницу. Во многих штатах подобные процедуры в настоящее время проводятся с предосторожностя­ми, оговоренными законом; ныне в большинстве районов уже невозможно препро­водить кого-либо в местное психиатрическое учреждение на основании устного заключения одного психиатра, как это практиковалось в 1960-е гг. Кроме того, на протяжении 1960-х гг. огромное количество психиатрических пациентов были выпущены из психиатрических лечебниц, к которым стали относиться как к тюрь­мам, где несправедливо держат людей, а не как к больницам, где заботятся о пси­хически больных и защищают их.

Гуманистическая психология и критика приспособления. Частью антипсихи­атрического движения был отказ от всей идеи приспособления. Душевнобольные не были больны, они отказывались подчиниться больному обществу и были поса­жены под замок за свой героизм. По мере того как в 1960-х гг. американское обще­ство все больше волновали борьба за гражданские права, бунты и преступность, а главное, война во Вьетнаме и противоречия, связанные с ней, такую ценность, как адаптация (теперь ее стали называть конформизмом), все больше американцев решительно отвергали. Как мы увидели, корни недовольства таились в 1950-х гг., но именно в 1960-е гг. критика конформизма стала открытой и повсеместной.

Например, в сфере социальных наук Снелл Патни и Гэлл Дж. Патни атаковали конформизм в книге «Приспособившийся американец: нормальные неврозы ин­дивида и общества» (S. Putney and G. J. Putney, 1964). В свое время в книге «Ци­вилизация и недовольство ею» 3. Фрейд утверждал, что цивилизованные люди неизбежно слегка невротичны, это психологическая цена цивилизации, поэтому единственное, что может сделать психоанализ — уменьшить неврозы до обычного чувства несчастья. Но Патни заявили, что «нормальные неврозы» представляют собой не просто обычные несчастья; они являются реальными неврозами, которые можно и должно лечить. Поскольку «нормальность... представляет собой разновид­ность болезни, уродства или задержки развития, которые мы делим с остальными людьми и которые поэтому не замечаем» (A. Maslow, 1973), адаптированные амери­канцы даже не подозревают о своем глубочайшем томлении и пытаются удовлетво­рять предписанные культурой, а не реальные человеческие потребности, следствием чего становятся фрустрация и растущее беспокойство. Патни отрицали ценность приспособления, предлагая -заменить его «автономией, означающей способность индивида делать обоснованный выбор поведения в свете своих потребностей» (1964). Маслоу (1961) полагал, что подобную точку зрения разделяют многие пси­хологи: «Я сказал бы, что на протяжении последних десяти лет большинство, если не все теоретики психологии, стали придерживаться антиприспособительных на­строений», и одобрял ценность автономии (самоактуализации) как замены при­способления.

Гуманистическая психология утверждает, что автономию можно приобрести благодаря психотерапии. Главным выразителем этой точки зрения был Карл Род­жерс. Его клиент-центрированная психотерапия пыталась говорить с пациентами на их языке и направлять их не к адаптации к нормам, царящим в обществе, а к постижению их собственных нужд и, следовательно, к их удовлетворению. Паци­ент, успешно прошедший психотерапию, становился человеком Гераклита. Карл Роджерс говорил (1958), что к концу успешной клиент-центрированной терапии «человек становится единством, потоком движения... он становится интегрирован­ным процессом изменчивости». Терапия Роджерса концентрировалась на чувствах. Человек, ищущий помощи, клиент (как и Т. Шац, Роджерс отвергал метафору пси­хического заболевания и отказывался называть тех, кому рн помогал, «пациента­ми») страдал, прежде всего, от неспособности надлежащим образом испытывать и полностью выражать свои чувства. Терапевт работал с клиентом для того, чтобы тот открыл для себя чувства, полностью и непосредственно переживал их и разде­лял чувства с терапевтом. Итак, «поток движения» в здоровом человеке был, прежде всего, потоком чувств, которые тот переживал. Согласно концепции Роджерса, нездоровым был тот индивид, который контролировал и скрывал чувства; здоро­вым (самоактуализированным, по терминологии Маслоу) был человек, который спонтанно испытывал эмоции в каждый момент и выражал их открыто и свободно.

Роджерс, Маслоу и другие адепты гуманистической психологии предложили западной цивилизации новые ценности роста и аутентичности. Ценности опреде­ляют, как человеку следует прожить свою жизнь и чем ему следует дорожить. Гу­манистические психологи считали, что человеку не следует придерживаться одних и тех же застывших путей, напротив, он всегда должен быть в движении, быть че­ловеком Гераклита. Они учили, что человеку следует дорожить своими чувствами. Обе эти ценности следуют из той психотерапии, которую практиковал Роджерс.

Итак, основной ценностью гуманистической психологии был «рост», т. е. от­крытость к изменениям, и именно этому следовало обучать клиентов. Естествен­но, что терапевт хочет изменений в клиенте, поскольку клиент, прежде всего,^: при­ходит в поисках помощи в деле улучшения своей жизни. Гуманистические тера­певты заставляли менять базовую человеческую ценность, цель всей жизни либо в процессе терапии, либо без нее. Гуманистические психологи соглашались с Джоном Дьюи по поводу того, что «рост сам по себе является единственной нрав­ственной задачей».

Другая новая ценность, аутентичность, подразумевала открытое выражение чувств, характерных для человека, проходящего терапию в стиле Роджерса. Мас­лоу (1973) определял аутентичность как «разрешение того, чтобы ваше поведе­ние и ваша речь стали истинным и спонтанным выражением ваших внутренних чувств». Традиционно людей учили контролировать свои чувства и быть осторож­ными в их выражении. Надлежащее поведение в деловой сфере и кругу знакомых — манеры — заключалось в том, чтобы не выражать непосредственные чувства и про­износить маленькую ложь, смягчающую социальные взаимодействия. Но гумани­стические психологи противопоставили манерам аутентичность, говоря о том, что эмоциональный контроль и лживое выражение эмоций представляют собой пси­хологическое зло и что людям следует быть открытыми, искренними и честными друг с другом, открывать душу так, как они могут открыть ее психотерапевту. Ли­цемерие расценивали как грех, а идеальная жизнь моделировалась по образцу пси­хотерапии: хороший человек (A. Maslow, 1973) не отягощен сдержанностью, испы­тывает глубокие эмоции и свободно делится своими чувствами с окружающими.

Гуманистическим психологам было ясно, что они находятся в состоянии вой­ны с традиционной западной цивилизацией, и они пытались организовать как мо­ральную, так и психологическую революцию. Маслоу (1967) отозвался о вежли­вости по поводу выпивки, предлагаемой на вечеринке, как об «обычной лживости, в которую мы все вовлечены» и объявил, что английский язык испорчен настоль­ко, что нормальный человек не может им пользоваться. Роджерс (1968) закончил свою статью «Межличностные взаимоотношения: США-2000» цитатой из «новой студенческой морали», провозглашенной в одном из колледжей: «Мы отрицаем, что неэффективные формы взаимодействия людей, осуществляемые посредством благопристойных манер, составляют приемлемый паттерн человеческих взаимо­отношений».Конечно, идеи Роджерса отнюдь не были новы для западной цивилизации. Высокую оценку эмоциональных чувств, доверие к интуиции и сомнения во влас­ти рассудка можно проследить от романтиков к христианским мистикам и к цини­кам и скептикам эллинской эпохи. Но Маслоу и другие ученые выразили эти идеи в контексте естественной науки, психологии, используя авторитет науки. Предпи­сания гуманистических психологов в отношении атараксии (чувствования и раз­деления чувств) стали входить в практику, что знаменовало наступление эпохи нового эллинизма. По мере того как цивилизация порождала все больше проблем, обычная жизнь стала непереносимой для многих людей, и, так же как люди в эл­линском мире, они начали искать новые формы счастья, выходящие за пределы, допускавшиеся культурой.

Гуманистическая психология, продукт современной академической системы, защищала современную форму скептицизма. Маслоу так описывал «невинное по­знание» самоактуализированной личности:

Если человек ничего не ожидает, если у него нет предчувствий и опасений, если у него в каком-то смысле нет будущего... то не может быть ни удивления, ни разочарования. Отсутствие ожиданий означает отсутствие тревоги, беспокойства, опасений, предчув­ствий... Все это относится к моей концепции креативной личности, которая живет здесь и сейчас, без будущего и без прошлого (1962, р. 67).

Таким образом, Маслоу пришел к идее атараксии эллинских скептиков: не делать обобщений и, следовательно, не беспокоиться по поводу того, что случится. Гумани­стический самоактуализированный человек, подобно античному скептику, прини­мает то, что есть, без какого-либо волнения, «плывет по течению», плывет без каких-либо переживаний по стремнине изменений современной американской жизни.

Значительно более явным проявлением нового эллинизма стали хиппи. Они, подобно античным циникам, выпали из обычного общества, которое презирали и отвергали. Как и гуманистические психологи, хиппи воевали с культурой, не дове­ряли рассудку и ценили чувства, но доводили свой антиинтеллектуализм и презре­ние к хорошим манерам до крайности, пытаясь жить жизнью, представляющей собой гераклитовский поток чувств, не ограниченный интеллектом или манерами. Движение хиппи началось примерно в 1964 г. и быстро стало мощной культурной силой. Чтобы исследовать и выражать свои чувства, хиппи обратились к наркоти­кам. Лишь немногие из них слышали о Карле Роджерсе или Абрахаме Маелоу, хотя фактически разделяли их ценности; зато они слышали о другом психологе, Тимоти Лири, молодом, честолюбивом и успешном гарвардском психологе, личные пробле­мы которого подтолкнули его к поиску определенных ощущений. Он начал при­менять наркотики, вначале пейотль, а затем ЛСД, чтобы достичь гераклитовского состояния человека, «интегрированного в процесс изменчивости», открытого но­вому опыту и интенсивно осознающего каждое чувство. Хиппи последовали за Лири в «психоделический» мир, расширяющий пределы разума, используя наркотики, как в свое время поступали Колридж и другие юные романтики, для того чтобы разру­шить индивидуальное непоследовательное сознание (Verstand И. Канта) и заме­нить его приливами эмоций, странными галлюцинациями и космическими, транс­цендентальными озарениями (Vemunft). Для хиппи, как и для идеалистов послеКанта, конечная реальность была психической, а не физической, и они верили, что наркотики откроют им двери подлинного, духовного мира. Даже без наркотиков хиппи и гуманистические психологи были не от мира сего. В одном письме Маслоу писал: «Я, по сути, живу в мире платоновских сущностей, и только кажусь живущим в этом, материальном мире» (цит. по: Н. Geiger, 1973).

К 1968 г. движение хиппи и движение протеста против войны во Вьетнаме до­стигли своего пика. Казалась, что новый эллинизм почти наступил.

Применение психологии. Психологи не смогли остаться в стороне от этих бур­ных социальных процессов. Их стало беспокоить, что они недостаточно участвуют в решении проблем общества. В 1969 г. в своем президентском обращении к АРА Джордж Миллер заявил: «Нашим крупнейшим вкладом в повышение благососто­яния людей может и должно стать открытие путей практического применения пси­хологических знаний». Миллер утверждал, что «научная психология — одно из самых революционных начинаний в интеллектуальной истории человечества. Если мы добьемся существенного прогресса в достижении провозглашенной цели — понимании, предсказании и контроле психических и поведенческих явлений — это будет иметь грандиозные последствия для всех аспектов жизни общества». Но, по мнению Миллера, социальная роль психологии, несмотря на развитие прикладных дисциплин, по-прежнему недостаточно велика, и следует активнее вмешиваться в деятельность по улучшению общественных отношений. Рассматривая возможно­сти для более широкого практического применения психологии, Миллер отверг использование поведенческих технологий: «Я верю, что воздействие психологии на общество будет осуществляться не с помощью тех или иных технологий, но пу­тем духовного влияния, путем формирования новых представлений о том, что воз­можно для человека и что для него желательно». Миллер требовал «мирной рево­люции, основанной на новой концепции человеческой природы», исходящей из образования: «Наши научные результаты будут постепенно внедряться в обще­ственное сознание в конкретных практически применимых формах».

Действительно, в 1960-х гг. общественный интерес к психологии постоянно рос. В 1967 г. начал выходить журнал Psychology Today, а в 1969 г. в журнале Time по­явился раздел «Поведение», т. е. о психологии начали писать издания, рассчитан­ные на массового читателя. Акцент на социальной роли психологии стал самым сильным за всю ее историю. Конференция АРА в 1969 г. была посвящена теме «Психология и проблемы общества», и страницы American Psychologist начали за­полняться статьями о студенческом движении, социальной ответственности пси­хологии и ссылками на Боба Дилана, поэта и музыканта молодежной революции.

Не все психологи воздерживались от применения психологической технологии для решения социальных проблем. Два года спустя после выступления Миллера Кеннет Кларк (Kenneth Clark, 1971) в своем президентском обращении к АРА утверждал, что политических лидеров следует «обязывать» к тому, чтобы «они принимали и применяли самую раннюю, совершенную форму психотехнологиче­ского, биохимического вмешательства, которое гарантировало бы положительное использование власти». В одной из статей в Psychology Today психолог Джеймс Мак-Коннелл (James McConnell, 1970) восклицал: «Мы должны научиться вынуж­дать людей любить друг друга, вынуждать их хотеть вести себя надлежащимобразом. Я говорю о психологическом принуждении». По мнению Мак-Коннелла, существовали технологии, с помощью которых общество может «приобрести почти абсолютный контроль над поведением индивида... Необходимо перестроить наше общество таким образом, чтобы мы с детства были научены хотеть делать то, чего хочет от нас общество». Мак-Коннелл заключил: «Сегодня психологи-бихевиори-сты являются архитекторами и инженерами Нового мира».

Мак-Коннелл не был одинок в своем желании захватить и перестроить тради­ционные социальные функции. Гарриет Рейнгольд (Harriet Rheingold, 1973) жаж­дала создать новую психологическую профессию «ученого по воспитанию детей», которую «должны были бы считать главной в стране». Более того, «родителей необхо­димо учить, как воспитывать детей» и, подобно клиническим психологам, «родители должны получать сертификаты». В том же духе высказывался и КрейгТ. Рэйми (Creig T; Raimey, 1974), который призывал организованных психологов «учредить адекватные услуги для детей этого народа». Согласно утопической схеме Рэйми, психологи-специалисты должны были играть основную роль в отборе, оценке и вос­питании детей в обычных школах и специальных консультационных учреждениях.

Но, по иронии судьбы, сама АРА столкнулась с теми же проблемами, которые собиралась лечить в обществе. В 1970-х гг. начался яростный спор по поводу того, какой социальной ценностью обладают (и обладают ли вообще) стандартизован­ные тесты, особенно тесты на IQ. В течение долгого времени было известно, что черные дети справляются с тестами на коэффициент интеллекта намного хуже, чем белые. Острую дискуссию вызвало заявление Артура Йенсена (Arthur Jensen, 1969), в котором он вернулся к евгенической точке зрения, утверждая, что это раз­личие обусловлено генетически: черные уступают белым от рождения, и поэтому компенсирующие образовательные программы обречены на провал. Споры между Йенсеном, его критиками и сторонниками бушевали несколько лет. На встрече АРА в 1968 г. Ассоциация черных психологов (Association of Black Psychologists) представила петицию, которая призывала к мораторию на использование тестов IQ в школах, ссылаясь на частые злоупотребления, особенно на то, что тесты ис­пользовали для притеснения черных детей и направления их в школьные отделе­ния низшего уровня. АРА отреагировала на эту петицию в типичном академиче-ско-бюрократическом стиле: она назначила комитет. В 1975 г. он опубликовал свой доклад (Т. Cleary, L. Humphries, S. Kendrick and A. Wesman, 1975), вывод которого был выдержан в стандартном академическо-бюрократическом стиле: иногда тес­тами злоупотребляют, но само по себе их применение законно.

Заключение комитета не удовлетворило черных психологов. Их представитель Джордж Д. Джексон (J. D.Jackson, 1975) назвал этот доклад «вопиюще расист­ским» и сделал вывод о том, что «сейчас мы нуждаемся больше чем просто в мора­тории — нам необходимы вмешательство правительства и строгие санкции». Спо­ры по поводу тестирования продолжаются до сих пор, и определенные изменения в распределение учащихся по уровням внесены. Тем не менее двусмысленность ситуации сохраняется, поскольку организованная психология неспособна успеш­но разрешить проблемы, очень сходные с теми, которые она предполагала револю­ционизировать с помощью научных методов.Некоторые американцы, особенно консерваторы, не желали иметь того, что да­рила им психология. В широко известной речи вице-президент Спиро Эгнью (Spiro Agnew, 1972) осуждал психологов, особенно Б. Ф. Скиннера и Кеннета Кларка, за предложенную ими «смехотворную хирургию души нации». Эгнью цитировал Джона Стюарта Милля: «Все, что разрушает индивидуальность, есть деспотизм», — и добавлял: «Мы боремся с новым видом деспотизма». Консервативный журналист Джон Лофтон (John Lofton, 1972) для специального выпуска American Psychologist написал статью, посвященную серьезному перепроизводству и неполной занято­сти психологов, обладающих научной степенью доктора философии. Исходя из сообщений неофициальных информаторов, Лофтон сделал вывод, что широкие массы думают об этом так: «Неплохо бы уменьшить число этих докторов. Разве­лось слишком много специалистов в ничтожных вещах» (р. 364). Лофтон гово­рил, что психология не пользуется симпатией, поскольку люди столкнулись со злоупотреблениями технологиями модификации поведения и тестами. Акаде­мическая психология, в том числе и когнитивная психология, подверглась же­стокой критике: «Эта дисциплина продолжает торговать предложениями двух сортов: теми, которые истинны, но самоочевидны, и теми, которые истинны, но неинтересны... Ее ответы на все действительно важные вопросы удручающе ба­нальны» (P. Robinson, 1983, р. 5).

Через десять лет после обращения Миллера был проведен симпозиум, посвя­щенный прогрессу в применении психологии. Большинство докладов были доста­точно мрачными; даже оптимисты полагали, что достижения невелики. Два автора высказывались особенно резко. Зигмунд Кох (S. Koch, 1980) в пух и прах разнес речь Миллера, обличив ее бессмысленность, необдуманность и противоречивость. Он утверждал, что психологию слишком широко применяли в популярной психо­терапии и потоке книг о самопомощи. Кох сказал: «Я считаю, что для общества будет гораздо лучше, если мы заберем психологию обратно — в сферу науки». Философ науки Майкл Скрайвен (Michael Scriven, 1980) дал уничтожающую ха­рактеристику психологии. По его мнению, психология потерпела неудачу, посколь­ку носила неисторический характер, не применяла к самой себе нормативы, при­меняемые к другим, воображала себя свободной от ценностей и продолжала по­творствовать фантазиям Ньютона.

Мятеж, но не революция. Шестидесятые годы были полны «шума и ярости», достигших своего пика в 1968 г.: убийства Мартина Лютера Кинга и Роберта Кен­неди, ожесточенные межрасовые столкновения, рост антивоенного движения. Молодежь была полна крайнего неприятия традиций своего народа и собственных родителей. Общество пребывало в смятении. В области психологии гуманистиче­ские психологи вели войну с культурой интеллекта, вдохновляя движение хиппи, тогда как когнитивные психологи кричали о кунианской революции против Хал-ла, Спенса и Скиннера. Но все это в равной степени не было ни когнитивной, ни социал-хиппи-гуманистической революцией.

Хотя гуманистическая психология полагала, что критикует американское об­щество с радикальных позиций, на деле эта критика была реакционной. В концеп­ции самоактуализации А. Маслоу всего лишь возродил аристотелевскую идею scalanaturae с помощью современного психологического жаргона. Культивируя чувства и интуицию, гуманистическая психология вернулась к романтическому отрицанию научной революции, но никогда не была достаточно честна, чтобы признать это. Гуманистические психологи, включая К. Роджерса и А. Маслоу, всегда считали себя учеными, игнорируя глубокий конфликт между приверженностью науки при­родному закону и детерминизму и свою собственную приверженность примату цели человека. В XIX в. В. Дилти и другие представители аутентичной романти­ческой традиции выдвинули ряд причин, в силу которых гуманитарные науки, Geisteswissenschaften, следовало отделить от физики, химии и прочих Naturwis-senschaften, но гуманистические психологи смогли предложить только голослов­ные протесты против империализма естественных наук. Если и следовало предъяв­лять иск к естественно-научному, редукционистскому образу человека, то он дол­жен был исходить из другого, более разумного источника.

Подобным же образом хиппи и другие «протестующие» того периода воплоща­ли в себе все общественные противоречия. Они поклонялись простой, доурбани-стической жизни, хотя сами, большей частью, жили в больших городах (где к деви­ациям относились гораздо терпимее, чем в маленьких городках) и основное вни­мание в своей жизни уделяли наркотикам и электронной музыке, продуктам того индустриального мира, который притворно отвергали. Как и гуманистические пси­хологи, они ценили чувства и открытость новому опыту, повторяя восклицание Уильяма Блейка: «Боже, спаси нас от одностороннего видения и сна Ньютона!» Точно так же как гуманистическая психология не смогла занять место бихевиориз­ма, движение хиппи потерпело неудачу в попытке ниспровергнуть традиционное общество. Ни хиппи, ни гуманистические психологи не были великими нонкон­формистами, каковыми себя считали. Хиппи вели странную жизнь, но требовали подчинения своему нонконформизму. По их мнению, самым величайшим грехом было быть «нормальным», придерживаться ценностей родителей и родной куль­туры, упорно работать, добиваться свершений, быть эмоционально «закрытым». Гуманистические психологи не отказывались от добродетели приспособления. Маслоу (1961) описывал свою утопию Эупсихию как место, «где не будет необхо­димости оглядываться на прошлое — люди смогут успешно приспосабливаться к изменяющимся условиям». Огромным терапевтическим прорывом гуманисти­ческих психологов стала группа встреч, в которой люди предположительно учи­лись быть открытыми и аутентичными. В описании Роджерса, членов группы вы­нуждали быть аутентичными:

По мере того как проходит время, группа начинает считать невыносимым тот факт, что какому-либо члену группы приходится жить под маской. Вежливые слова, ин­теллектуальное понимание друг друга и взаимоотношений, мягкий такт и прикры­тие... недостаточно хороши... Мягкая в одних случаях, почти жестокая в других, груп­па требует, чтобы индивид был самим собой, чтобы он не прятал своих чувств, чтобы он снял маску (цит. по: В. Zilbergeld, 1983, р. 16).

Гуманистические психологи, подобно хиппи, не ставили под вопрос ценность адаптации и социального контроля; они просто хотели изменить стандарты, к ко­торым люди должны приспосабливаться.

Профессиональная психология

Выделение средств на социальные исследования

Взаимоотношения политики и социальных наук, в том числе и психологии, про­шли путь от разочарования до явного триумфа 1960-х гг. Разочарование принес проект «Камелот», самый крупный проект в области общественных наук из когда-либо задуманных. Армия США, вместе с ЦРУ и другими органами разведки, по­тратила 6 млн долларов на отечественных и зарубежных ученых, работающих в сфере социальных наук, которые смогли бы точно указать точки потенциальных политических волнений (например, начинающихся партизанских войн) и исполь­зовать свои знания для того, чтобы предложить средства разрешения проблемы (например, действия против повстанцев). Однако когда в 1965 г. проект «Камелот» рассекретили, социальные науки впали в немилость. Иностранные правительства сочли проект «Камелот» вмешательством США в их внутренние дела. Их жалобы привели к расследованию со стороны Конгресса и закрытию проекта «Камелот» в июле 1965 г. Облик социальных наук оказался слегка подпорченным, поскольку уче­ные, участвовавшие в этом проекте, выглядели скорее орудием в руках американского правительства, а не объективными исследователями общественных явлений.

Тем не менее, за исключением провала с «Камелотом», социальные науки смог­ли в конце концов пробиться к кормушке с федеральными исследовательскими грантами. Когда в середине 1960-х гг. в американских городах разразились расо­вые бунты и произошел взрыв уличной преступности, а президент Линдон Джон­сон начал войну с нищетой, членам Конгресса пришлось задаться вопросом, могут ли социальные науки сделать хоть что-то с расовой ненавистью, нищетой, преступ­ностью и другими социальными проблемами. Психолог Дэл Вулфи (D. Wolfie, 1966а, р. 1177), опытный наблюдатель за отношениями науки и правительства, писал в Science, что «призыв к широкомасштабной поддержке общественных наук был повторяющейся темой на встрече Комитета по науке и технологии Палаты Представителей 25-27 января». Вулфи полагал, что, «возможно, наступило время для специального финансирования общественных наук», особенно в свете послед­них достижений в области «количественных и экспериментальных методов», вследствие чего «через некоторое время эти дисциплины смогут предложить существенно большую помощь в решении насущных общественных проблем». Но даже в 1966 г. из 5,5 млрд долларов, потраченных федеральным правительством на научные исследования, только 221 млн (менее 5 %) пошло на общественные на­уки; однако к 1967 г. отношение к ним изменилось.

В Сенате либеральные демократы жаждали дать денег ученым, занимающимся общественными науками, и заставить их заняться социальным планированием. Фред Харрис, возможно наиболее либеральный член Сената, предложил законо­проект об учреждении Национального фонда общественных наук (National Social Science Foundation, NSSF) по образцу Национального научного фонда (National Science Foundation, NSF). Уолтер Мондейл предложил Акт о полных возможностях и социальном учете. Его основным положением было учреждение президентского исполнительного органа — Совета социальных консультантов, который долженбыл проводить «социальный учет» и давать советы президенту по поводу соци­альных последствий действий правительства и рационального планирования бу­дущего страны. В палате представителей Эмилио К. Даддарио предложил более консервативный способ «как-нибудь проявить щедрость по отношению к соци­альным наукам», переписав хартию NSF. ЫЗРбыл учрежден для оказания помощи развитию естественных наук, но ему было позволено финансировать и «другие науки», и он оказывал незначительную поддержку общественным дисциплинам (16 млн долларов в 1966 г. [L. J. Carter, 1966]). Законопроект Даддарио вменял в обязанность NSF финансировать как общественные, так и естественные науки и включить специалистов в области общественных наук в свое правление.

Психологические организации уделили этим законопроектам большое внима­ние. American Psychologist, официальный печатный орган АРА,, посвятил специаль­ный выпуск предложениям Харриса и Мондейла, а исполнительный секретарь АРА Артур Брейфилд представил в Конгресс длинное заявление в их поддержку. Но психологи и другие ученые в области общественных наук демонстрировали сме­шанную реакцию на предложение учредить NSSF. Положительным моментом было то, что NSSFдолжен был поставить источник федеральных фондов под их собствен­ный контроль и подчеркнуть их важность для страны, что повышало социальный престиж. С другой (отрицательной) стороны, NSSFuor создать своего рода гетто для общественных наук, заклеймив их фактом отделения от «настоящих наук», входящих в NSF. Во время слушаний по поводу законопроекта о NSSF б Комитете Харриса двое из выступавших психологов (Брейфилд и Росс Стагнер) с энтузиаз­мом поддержали эту идею, еще двое (Ренсис Лайкерт и Роберт Р. Сире) выразили осторожную поддержку, а один (Герберт Саймон) выступил против. Психологи, выступавшие на слушаниях, полностью согласились только в одном: финансиро­вание общественных наук должно быть более щедрым.

Ученые, занимавшиеся общественными науками, получили свои деньги, но NSSF и Совет социальных консультантов — нет. Законопроекты Мондейла и Харриса были отклонены, а вот Даддарио добился изменений в уставе NSFu заручился под­держкой либерального сенатора Эдварда Кеннеди, который подготовил проект пе­ресмотренной версии законопроекта о новом NSF, который получил одобрение Се­ната и был подписан президентом Джонсоном 18 июля 1968 г. NSF, стремившийся сохранить контроль над американской наукой и, следовательно, готовый исполнять желания Конгресса, обещал выделить новые фонды на общественные науки.

Но в итоге психология ничего не приобрела от того, что NSF увеличил финан­сирование общественных наук. С 1966 по 1976 г. траты NSFna общественные на­уки, за исключением психологии, выросли на 138%, тогда как расходы на психо­логию уменьшились на 12 %. Более того, NSFne только продолжал тратить на есте­ственные науки больше, чем на общественные; уровень расходов на естественные науки увеличивался быстрее. Причины такого положения остаются загадкой.

Клиническая психология в 1960-х и 1970-х гг.

Статус прикладной психологии. Все направления психологической науки в этот пе­риод бурно развивалась, но опережающими темпами развивалась прикладная, осо­бенно клиническая, психология. На конференции АРА в 1963 г. было 670 вакансийи только 123 соискателя (W. Schofield, 1966). С 1948 по 1960 г. количество членов академических подразделений АРА выросло на 54 %, прикладных — на 149 % и сме­шанных академически-прикладных — на 176 % (R. С. Тгуоп, 1963). Относительный успех прикладных направлений психологии по сравнению с традиционными на­учными направлениями привел к росту напряженности между двумя классами психологов (D. Shakow, 1965; I. Chein, 1966, последний ввел в обиход названия «ученый» и «практикующий» для психологов, занимающихся двумя видами дея­тельности, и считал это разделение «иррациональным» и «деструктивным»). От­вечая на дебаты 1930-х гг., Леонард Смолл (Leonard Small, 1963) говорил, что ве­личайшей задачей, стоящей перед психологией, является «получение признания за свою компетентность»; он намекал, что, если АРА не окажет помощи приклад­ным психологам в достижении этой цели, они образуют отдельную организацию.

Были и другие тревожные симптомы. Прозвучали первые заявления о том, что клинические психологи (и психиатры) не способны ни эффективно ставить диаг­нозы (Р. Е. МееЫ, 1954), ни успешно лечить (Н. J. Eysenk, 1952) своих пациентов. В отличие от экспериментальной психологии, где в период с 1958 по 1968 г. проис­ходил поворот от бихевиоризма к когнитивной психологии, прикладная психоло­гия, казалось, дрейфовала по воле волн.

У прикладных психологов также были причины беспокоиться по поводу свое­го общественного имиджа. Использование психологических тестов, включая не только тесты умственных способностей, но и инструменты, рассчитанные на количе­ственную оценку личностных особенностей и социальных установок, значительно расширилось со времен Второй мировой войны в педагогике, бизнесе, промышлен­ности и управлении. Многие люди начали чувствовать, что эти тесты — расспра­шивающие, как они часто делали, о сексуальности, отношениях между родителя­ми и детьми и других чувствительных областях, — представляют собой вторжение в личную жизнь, порождение нездорового любопытства психологов и возможность злоупотреблений со стороны работодателей, правительства и всех, кто ищет ин­струменты социального контроля. В 1963 г. психологи были напуганы успехом книги «Стражи мозга», написанной журналистом Мартином Гроссом. Автор яростно нападал на использование личностных и социальных тестов правительством и в промышленности. Движение против тестов достигло своей кульминации в 1965 г., когда в некоторых школах сожгли результаты личностных тестов, проведенных на детях, а Конгресс исследовал использование личностных тестов федеральным пра­вительством для отбора сотрудников, что вылилось в ограничение их использова­ния. В 1967'г. психологи, возможно, не слишком удивились, узнав, что их престиж очень невысок. Когда родителей просили назвать шесть профессий, которые они хотели бы выбрать для своих детей, то получится следующий список (от наиболее предпочтительной к наименее предпочтительной): хирург, инженер, адвокат, пси­хиатр, зубной врач, психолог. Больше всего беспокоило то, что родители предпо­читали клиническим психологам их главных врагов, психиатров (26 и 54 % соот­ветственно) (F. J. Thumin and M. Zebelman, 1967).

Вызов, брошенный Боулдеровской модели клинического обучения. На Боул-деровской конференции по клинической психологии было сказано, что клиниче­ские психологи должны быть одновременно и практикующими специалистами,и учеными. Но было ясно, что лишь немногие клиницисты становились учеными, выбирая вместо этого занятия психотерапией в каком-либо заведении или в виде частной практики (L. Blank and H. David, 1963; S. L. Garfield, 1966; E. Hoch, A. O. Ross and C. L. Winder, 1966; D. Shakow, 1965). Студенты-клиницисты хотели научиться проводить терапию и помогать людям, поэтому относились к научной части своего обучения как к наводящей скуку рутине. Боулдеровскую модель все чаще оспаривали, и психологи начали подумывать об обучении психологов-профес­сионалов по примеру обучения врачей (E. Hoch, А. О. Ross and С. L. Winder, 1966), ставя при этом перед ними одновременно научные и профессиональные задачи (К. Clark, 1967). Джордж У. Олби (George W. Albee, 1970) утверждал, что для кли­нических психологов было бы большой ошибкой выбрать для себя модель врачей, поскольку психологи фактически должны стать агентами широкомасштабных соци­альных перемен. Другие клиницисты защищали Боулдеровскую модель (D. Shakow, 1976). Столкнувшись с переменами, которые, казалось бы, ускользали из-под кон­троля организованной психологии, АРА собрала еще одну конференцию.

Она проходила в Колорадо в 1973 г. Несмотря на разногласия, на новой конфе­ренции было одобрено то, что в свое время отвергла Боулдеровская конференция: признание новой научной степени по клинической психологии для студентов, на­строенных на практическую деятельность. Одни клиницисты приветствовали эту идею (D. R. Peterson, 1976), тогда как другие (N. J. Perry, 1979) осуждали и счита­ли неприемлемым учреждение независимых профессиональных школ, поскольку они не были филиалами университетов. Несмотря на развитие программ по под­готовке клиницистов и увеличение количества выпускников, делегаты националь­ной конференции по клиническому обучению в 1990 г. утверждали, что идеальной все же является модель практикующего ученого (С. D. BelarandN. W. Perry, 1991).

Соревнование с психиатрией. Сохранялась и проблема со статусом клиниче­ской психологии. С одной стороны, «мейнстрим» клинических психологов хотел утвердить свое превосходство над целой армией людей, предоставлявших терапев­тические услуги, но не обладавших степенью доктора философии или не получив­ших психологического образования, — клиническими социальными работниками, консультантами по вопросам брака и психиатрическими медсестрами. Самое боль­шее, что могли сделать психологи, — это не допускать в АРА людей, не имеющих ученой степени. С другой стороны, клинические психологи хотели утвердить свое равенство с психиатрами, испытывавшими презрение к клиническим психологам. Психиатр Сеймур Пост (Post, 1985) писал о клинических психологах, не имеющих статуса доктора медицины: «Удивительно, но эта группа неспециалистов во весь голос требует права называться врачами, в том числе и права работать с пациента­ми в стенах больниц». Он говорил, что еще хуже то, что пациенты идут к психоло­гам с симптомами, точно так же как они идут к врачу или интерну, но «те не обла­дают компетентностью для выполнения этой функции. Недостаточная практика является правилом» (р. 21). На протяжении 1980-х гг. организованная психиатрия пыталась полностью прекратить терапевтическую деятельность психологов, утвер­ждая, что психологи не обладают должной компетенцией для того, чтобы ставить диагноз или лечить психические нарушения. Один из психиатров, президент Ме­дицинской ассоциации Пол Финк, зная о том, что психологи получают большеучебных часов терапии и диагностики, чем психиатры, заявил, что психологов «не учат понимать нюансы разума».

Естественно, что психологов обижало подобное отношение. Брайант Велч, ру­ководитель Директората АРА по практике, несомненно, говорил от лица многих клиницистов, когда назвал «организованную медицину и психиатрию настоящей вотчиной монополистических личностных нарушений». Каковы бы ни были до­стоинства аргументов С. Поста, совершенно ясно, что клинические психологи требо­вали хоть какого-то приближения к статусу психиатров. Клинические психологи вы­играли право получать лицензии от штата, несмотря на некоторые опасения по пово­ду того, что лицензии служат не общественным, а частным интересам психологов (S. J. Gross, 1978). С другой стороны, когда комитеты по аккредитации больниц разрешили клиническим психологам заниматься госпитальной практикой толь­ко под руководством дипломированных врачей, психологи сочли себя оскорблен­ными (Н. Dorken and D. Morrison, 1976). В начале 1990-х гг. клинические психо­логи сражались за право прописывать психотропные препараты (S. Squires, 1990; J. G. Wiggins, 1992). Но самым острым вопросом был вопрос о деньгах.

Кто должен платить за психотерапию? Хотя ответ очевиден — клиент или па­циент, в эру организованного здравоохранения большая часть медицинского лече­ния оплачивается страховыми компаниями или правительством, и встает вопрос, включать ли в эту систему психотерапию. Несколько психиатров и клинических психологов (G. W. Albee, 1977b) соглашались с мнением Т. Шаца о том, что не су­ществует такой вещи, как психическое заболевание, из чего логически вытекает, что психотерапия не является настоящей терапией и поэтому не должна входить в трехсторонние схемы оплаты. Медицинская терапия настоящих болезней нервной системы (например, эндогенной депрессии) должна покрываться страховкой. Но на практике большая часть психотерапевтов признают, что если расходы на пси­хотерапию должны нести клиенты, то их практика принесет им гораздо меньший доход. Следовательно, психиатры и клинические психологи согласны с тем, что за психотерапию должна платить третья сторона, но они резко расходятся в вопросе о том, кому следует получать деньги.

На протяжении многих лет, к огромному разочарованию клинических психо­логов, страховые компании соглашались с психиатрами в вопросе о том, что день­ги за медицинские процедуры следует выплачивать только обладателям степени доктора медицины, и страховые компании покрывали расходы на психотерапию только в том случае, если ее проводил психиатр. Клинические психологи справед­ливо рассматривали это как монополию и настаивали на введении в штатах зако­нов о «свободе выбора», чтобы вынудить страховые компании платить также и клиническим психологам. Конечно, психологи хотели получить долю этой моно­полии, а не разрушить ее полностью. Уже столкнувшиеся с растущими расходами, страховые компании вступили в союз с психиатрией, чтобы противостоять втор­жению психологии, и подали иски в суд (прецедент имел место в Вирджинии), заявляя о неподобающем смешении медицинской практики и бизнеса. В конечном итоге, суды защитили законы о свободе выбора, но битва была долгой и подлила масла в огонь длительной вражды АРА и «другой» АРА, Американской психиатри­ческой ассоциацией.

Организованной психологии пришлось иметь дело еще с одним средством кон­троля расходов на здравоохранение: организованным здравоохранением. Термин «организованное здравоохранение» включает в себя различные схемы, посред­ством которых компании и правительство контролируют доступ пациентов к до­рогому специализированному лечению. АРА предложила собственную концепцию организованного здравоохранения для психического здоровья, которая получила название Парадигма II (В. L. Welch, 1992). Главный элемент Парадигмы II — мар­кетинг услуг психологического здравоохранения компаниям, которые должны покупать схемы здравоохранения для своих работников и убедиться в том, что туда включены услуги психолога. Более того, психологи и психиатры также должны продавать свои навыки индивидам (D. Gelman and J. Gordon, 1987).

Вся эта полемика породила вопрос, в равной степени неприятный и для клини­ческих психологов, и для психиатров: работает ли психотерапия? Частные и обще­ственные проекты здравоохранения не предусматривают плату за шарлатанство, поэтому лечение должно быть гарантированно безопасным и эффективным. Пер­вым человеком, который исследовал результат психотерапии, был английский пси­холог Ганс Айзенк (Hans J. Eysenk, 1952). Сравнив улучшение состояния у тех, кто в течение определенного времени проходил психотерапию, и у тех, кто в это же вре­мя находился в ее ожидании, он обнаружил, что уровень «излечения» при спонтан­ной ремиссии был таким же, как и при терапии. Это подразумевало, что психотера­пия представляет собой мошенничество. С тех пор психотерапевты оспаривали вы­вод Айзенка. Были изучены результаты сотни случаев психотерапии. Естественно, что основная часть клинических психологов утверждает, что психотерапия, или, по крайней мере, их способ психотерапии, эффективна, но факты противоречивы. Удалось достичь консенсуса, суть которого в том, что психотерапия все же приво­дит к улучшениям, но почти всегда незначительным (J. Т. Landman and R. Dawes, 1982; M. L. Smith, G. V. Glass and T. I. Miller, 1980). Однако многие исследователи приходят к заключению, что профессиональная психотерапия с обученным тера­певтом, возможно, приносит не больше благ, чем любительская терапия или само­помощь (L Prioleau, M. Murdock and N. Brody, 1983; В. Zilbergeld, 1983).

С точки зрения количества практикующих специалистов и пациентов, клини­ческая психология добилась успеха. Однако споры об ее идентичности, статусе и эффективности продолжаются. Карл Роджерс, сыгравший основную роль в фор­мировании клинической психологии, говорил: «Терапевты не соглашаются друг с другом по поводу своих целей и приносимой пользы... Они не достигают согласия по вопросу о том, что считать успешным результатом своей работы. Они не могут согласиться и по вопросу о том, что же является неудачей. Похоже, что эта область абсолютно хаотична и раздроблена» (цит. по: Zilbergeld, 1983, р. 114).

Поворот к обслуживанию. Хотя Зигмунд Кох и Майкл Скрайвен огорчались по поводу качества «подаренной» психологии, похоже, что психологи в общей мас­се прислушиваются к призыву Джорджа Миллера заниматься проблемами обще­ства. В конце 1970-х гг. психологов все реже можно было увидеть в излюбленных местах основоположников научной психологии — аудиториях и лабораториях, и все чаще там, где они предоставляли свои услуги. Одной из главных перемен в Соединенных Штатах в 1960-х и 1970-х гг. был переход от первоначально индустриально-производительной экономики к обслуживающе-информацион-ной. С 1960 по 1979 г. общее количество рабочей силы в США выросло на 45%, тогда как в сфере услуг этот показатель составил 69 %. Самый большой рост наблю­дался в общественных науках, где был достигнут невероятный показатель — 495 %, в психологии рост составил 435 %.

Все чаще психологи выбирали специальности за пределами старого ядра экс­периментальной психологии. С 1966 по 1980 г. увеличение количества новых об­ладателей степени доктора философии в экспериментальной психологии в сред­нем составило 1,4 % в год (самый медленный рост среди всех специальностей). Рост в прикладных областях был гораздо больше. Например, в клинической психоло­гии показатель увеличивался примерно на 8,1 % в год, в консультировании — на 12,9 %, в школьной психологии — на 17,8 %. В 1980 г. прикладные психологи состав­ляли почти 61 % всех психологов с докторской степенью, а традиционные экспери­ментаторы составили всего лишь 13,5 %. Новые психологи выбирали работу за сте­нами академии. В 1967 г. 61,9 % психологов, получивших докторскую степень, посту­пали на работу в колледжи или университеты; в 1981 г. этот показатель упал до 32,6 %. Наиболее быстро развивающейся сферой стала самостоятельная предпри­нимательская деятельность в качестве частнопрактикующих, клиницистов или консультантов. До 1970 г. психологов, занимающихся самостоятельной предпри­нимательской деятельностью, даже не пытались пересчитать. В 1970 г. только 1,3 % психологов, получивших докторскую степень, избирали частную практику, но в 1981 г. так поступали 6,9 %. Другими популярными сферами активности стали по­литика, госслужба, бизнес и общественно-благотворительная деятельность. Даже те психологи, которые получили подготовку к исследовательской работе, все чаще ищут работу за пределами академической науки. В 1975 г. 68,9 % психологов, толь­ко что получивших докторскую степень в исследовательских специальностях, шли работать в академическую систему; в 1980 г. так поступали только 51,7 %; средне­годовое падение составило 8 %. Наблюдался компенсирующий рост занятости в не­академических сферах, поэтому реально без работы оставалось лишь очень незна­чительное количество психологов, получивших степень доктора философии.

В 1985 г. психологов можно было найти практически повсеместно: они учили миллионы людей, как тем следует жить. В Службе педагогического тестирования психологи продолжали работать над тестом способности к учебе (Scholastic Aptitude Test, SAT) n стремились распространить тестирование на все новые области. Так, вы не сможете стать профессиональным игроком в гольф, не пройдя тест на мно­жественный выбор (ETS) (D. Owen, 1985). В Стэндфордском институте психоло­ги и другие специалисты разработали амбициозную маркетинговую программу — программу ценностей и стиля жизни (Values and Lifestyle Program, VALS). В этой программе использован метод, известный как психографика и подразделяющий американских потребителей на ряд групп. Фирмы, ведущие рекламные кампании, платят психологам за определение целевой группы своих товаров и услуг и за све­дения о психологических особенностях этих групп (J. Atlas, 1984; Т. P. Novak and В. MacEvoy, 1990). Клинические психологи, несмотря на некоторые опасения АРА, организовали многочисленные телефоны доверия, в том числе в радиоэфире, где можно получить психологическую поддержку и консультацию (В. Rice, 1981).В последние годы люди все активнее обращаются к психологам: с 1957 по 1976 г. ко­личество американцев, которые консультировались у специалистов по психическому здоровью, возросло с 4 до 14%; среди людей, окончивших колледж, этот показатель вырос с 9 до 21 %. При этом количество людей, столкнувшихся с терапевтическими методами, гораздо больше, поскольку многие группы самопомощи (в которых, напри­мер, худеют и бросают курить) используют эти техники (В. Zilbergeld, 1983). Нако­нец, сейчас во всех крупных книжных магазинах есть отделы психологии, где основную массу книг составляют издания по психологической самопомощи, а так­же по психологии семейной жизни (последние в основном касаются интимной жизни и воспитания детей).

Психологи стали подлинной общественной силой. Функционер АРА Чарльз Кислер (Charles Kiesler, 1979) писал: «В будущем я вижу психологию авторитет­ной наукой и эффективным источником помощи практически во всех областях человеческой деятельности».

Новый разрыв: уход «академиков»

Внутри психологии экспериментаторы и теоретики традиционного толка испыты­вали недовольство из-за роста количества и влияния прикладных психологов. В 1957 г. в отделении экспериментальной психологии был проведен опрос об от­ношении к АРА. Было обнаружено, что, хотя 55 % членов одобрительно относились к АРА, 30 % высказались против нее, и было отмечено растущее желание (хотя пока и меньшинства), чтобы экспериментаторы покинули АРА (I. E. Farber, 1957).

Несмотря на то что АААР, собственная ассоциация прикладных психологов, созданная в 1938 г., просуществовала недолго и в 1945 г. прикладные психологи влились в обновленную АРА, это не разрешило противоречий. Напряжение между сообществами практиков и «академиков» сохранялось и резко возросло в 1980-х гг., когда первые стали преобладать. В 1940 г. около 70 % членов АРА работали в ака­демии; в 1985 г. — только 33 %, «Академики» все чаще высказывали мнение о том, что АРА занята интересами гильдии практиков — добыванием страховочных вы­плат, возможностью выписывать рецепты на психоактивные препараты и обеспе­чением госпитальных привилегий для клинических психологов наравне с психи­атрами. В 1965 г. они настояли на новой реконструкции АРА, которая должна была усилить их влияние на организацию. Усилия по реорганизации АРА набирали обо­роты в 1970-х гг., когда учреждались различные комитеты и комиссии, которые должны были рекомендовать такие изменения в структуре АРА, которые удовлет­ворили бы и «академиков», и практиков. Но «академикам» становилось все труд­нее добиваться принятия решений в свою пользу, в результате чего многие из них покидали АРА, а сама организация нуждалась в реформах.

Последняя попытка реорганизации состоялась в феврале 1987 г., когда руково­дящий орган АРА, ее Совет, отклонил амбициозный план реконструкции. Рефор­маторы академического толка сформировали Ассамблею научной и прикладной психологии (Assembly for Scientific and Applied Psychology, AS АР). Совет АРА создал еще один комитет по реорганизации, Группу реструктурирования (Group of Restruc­turing, GOR), которую возглавил бывший президент АРА и член ASAP Логан Райт. В течение нескольких месяцев GOR провела несколько встреч, которые позднееодна из участниц описала как худший опыт в своей жизни. Клинические психоло­ги продолжали покидать АРА, и в декабре 1987 г. GOR одобрила достаточно неуклю­жую схему реконструкции 11 голосами против 3.

Совет АРА обсудил этот план во время своей зимней встречи в феврале 1988 г. Дискуссия была эмоциональной, сопровождалась взаимными обвинениями в недо­верии, конфликтами и интригами. Лишь благодаря закулисным маневрам Совет принял этот план 77 голосами против 41, с прохладной рекомендацией членам АРА одобрить его. Даже голосование членов стало источником противоречий в этой кам­пании за победу или поражение плана. В конце концов, на исходе лета 1988 г. план GOR был отклонен. В это же время президентом АРА стал Стэнли Грэм, частнопрак­тикующий психолог, который, несмотря на то, что, будучи членом GOR, подписал документ о реорганизации, изменил свою позицию и начал кампанию против рати­фикации. В результате многие академики, говоря словами Логана Райта, пришли к выводу, что «АРА стала гильдией, контролируемой представителями мелкого биз­неса» (цит. по: Н. Straus, 1988).

Тем временем ASAP дала ход своему запасному плану по формированию ново­го общества, посвященного целям академических психологов, Американского пси­хологического общества (American Psychological Society, APS). Начав примерно с 500 членов ASAP, в 2000 г. APS имело уже 16 тыс. членов (АРА — 159 тыс.). Между двумя этими организациями возникла скрытая вражда. Совет АРА предпринимал попытки убрать членов APS с руководящих позиций в АРА на основании конфлик­та интересов. Сделать это не удалось, но большинство членов APS сами покинули АРА. В результате в 1992 г., в год столетия АРА, организация американских психо­логов снова претерпела раскол. Стремление психологов-практиков иметь свое про­фессиональное общество оказалось несовместимым со стремлением академиче­ских ученых иметь научное общество. Первый разрыв практиков и ученых удалось уладить только на фоне патриотического подъема во время Второй мировой вой­ны. Возможно, психология просто-напросто слишком велика и разнообразна, что­бы ее можно было унифицировать.

Прикладная психология в начале нового тысячелетия

Прикладная психология продолжает сражаться за равенство с психиатрией и други­ми профессиями, но с новым оптимизмом. Перед психологией стояли две основные проблемы — справиться с организованным здравоохранением и получить право про­писывать лекарства для лечения психологических нарушений (R. Newman, 2000). Благодаря решениям Конгресса и выигранным судебным искам психологов нача­ли признавать психологическими экспертами, чья деятельность заслуживает ком­пенсаций третьей стороны и независимости от микроменеджмента. В частности, психологи утверждали, что психотерапия может быть такой же эффективной, как и лекарственная терапия, а иногда даже и более эффективной при учете расходов, и что, следовательно, психотерапия должна входить в программы организованно­го здравоохранения (R. A. Clay, 2000). Не отклоняясь от предмета, АРА продолжа­ла давить на законодателей, с тем чтобы психологам, прошедшим соответствующее обучение, было разрешено прописывать лекарства. Студентам будут интереснытребуемые изменения к программам клинического обучения, поскольку для того, чтобы прописывать лекарства, психотерапевты должны будут пройти такое же обучение, как врачи, в таких областях, как органическая химия и психофармако­логия.

С другой стороны, профессиональный оптимизм следует умерить, рассмотрев состояние результатов психотерапии и обучения в аспирантуре. Хотя исследова­ния говорят о том, что психотерапия эффективна, ее результаты весьма скромны (R. Dawes, 1994). Кроме того, почти все формы терапии, независимо от психологиче­ской теории, на которой они базируются, эффективны в равной степени (L. Luborsky, В. Singer and L. Luborsky, 1975). Основным фактором психотерапевтического ус­пеха является скорее личность терапевта, а не его или ее подготовка. Таким обра­зом, психотерапия — скорее искусство, чем наука, и когда организованная психо­логия расхваливает научную основу своей деятельности, это результат ложного представления знаний и практики (R. Dawes, 1994). Более того, тенденция к обуче­нию в аспирантуре выхолащивает научный компонент и подрывает основательность заявлений о том, что психологи — компетентные ученые (Maher, 1999).

Библиография

Общий отчет об американской истории в период с 1912 по 1945 г. см. в книгах: John L. Thomas, «Nationalizing the Republic» (1912-1920) и Robert H. Wiebe, «Modernizing the Republic» (начиная с 1920 г. и позже); обе работы можно найти в сборнике: Bernard Bailyn et al, The Great Republic (Boston: Little, Brown, 1977). Об­ щий отчет об этом периоде с акцентом на социальной истории, включая проница­ тельные наблюдения о роли общественных наук в формировании современной мо­ рали см.: Daniel Boorstin (1973); акцент на политике сделан в работе: Eric F. Goldman, Rendezvous with Destiny: A History of Modem American Reform, 3rd ed. (New York, Vintage, 1977). .

Исследованиям периода между двумя мировыми войнами уделено много вни­мания, причем основной упор сделан на 1920-х гг.: F. L. Allen (1931); см. также: Geoffrey Perrett, America in the Twenties: A History (New York: Touchstone, 1982). Работа Дж. М. Острандера (G. М. Ostrander, 1968) содержит краткий обзвр изме­нений морали в течение 1920-х гг. Об американской религиозной жизни этих лет см. работу: George M. Marsden, Fundamentalism and American Culture: The Shaping of Twentieth-Century Evangelicalism 1870-1925 (Oxford: Oxford University Press, 1980). В работе Р. Грейвс и А. Ходжа (R. Graves and A. Hodge, 1940) содержится краткий очерк британской истории между двумя мировыми войнами.

История евгеники изложена в статье: DanielJ. Kevles, «Annals of Eugenics: A Secular Faith», которая впервые была опубликована в The New Yorker (October 8, 15,22, and 29,1984), а затем переиздана в книге; In the Name of Eugenics: Genetics and the Uses of Human Heredity (New York: Knopf, 1985). Работа С. Гоулда (S.'I. Gould, 1981) содержит полезные сведения об отношении американцев к наследственно­сти, а также критику тестирования умственных способностей и информацию об ограничении иммиграции, которой я пользовался и откуда брал цитаты. Лучшая работа о стерилизации принадлежит Г. Ландману (H. Landman, 1932); сам Ландмансимпатизировал идеалам негативной евгеники, но достаточно критично относил­ся к их реализации на практике. О применении социальных наук в промышленно­сти и других социальных проблемах см. работы Л. Дж. Баритца (L. J Baritz, 1960), где основное внимание уделено общественным наукам в промышленности, и Д. С. Наполи (D. S. Napoli, 1981), где рассматривается все разнообразие ролей при­кладной психологии. О молодежи 1920-х гг. см. работу Пасса (Pass, 1977), а также книгу: Christopher Lasch, Haven in a Heartless World: The Family Besieged (New York: Basic Books, 1977), которая уделяет основное внимание взглядам специалистов в об­ласти общественных наук на семью. Прекрасной книгой, в которой затронуты мно­гие вопросы, в том числе американский хередитаризм¹, реакция на него американ­ских ученых в области общественных наук и эволюция понятия идеальной семьи, является произведение Дерека Фримена (Derek Freeman, 1983), который разобла­чил наивное изображение обитателей Самоа, сделанное Маргарет Мид, сначала дав его исторический контекст, а затем противопоставив ему свои собственные, более тща­тельные полевые исследования. Мое описание перехода от «характера» к «личности» основано на работах: Warren I. Susman, «"Personality" and the Making of Twentieth-Century Culture», в книге: J. Higham and P. Conkin, eds., New Directions in American Intellectual History (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1979).

Переходя к собственно психологическим источникам, следует сказать, что исчер­пывающий обзор психологии 1920-х гг. дан в работах М. М. Сокала (М. М. Sokal, 1983), Л. Т. Бирнхаума(Ь. Т. Birnhaum, 1955,1963) и Дж. К. Бернхама(].С. Burnham, 1968); во всех этих книгах основное внимание уделено социальной психологии. О периоде после Второй мировой войны, с отдельными замечаниями о предво­енной обстановке, см. работу: A. R. Gilgen, 1982. Об использовании тестов интел­лектуальных способностей среди призывников во время Первой мировой войны см.: Daniel J. Kevles, «Testing the Army's Intelligence: Psychologists and the Military in World War II», Journal of American History, 55 (1968): 565-581; и Franz Samelson, «Putting Psychology on the Map: Ideology and Intelligence Testing», в: Allan R. Buss, ed., Psychology in Social Context (New York: Irvington, 1979); последний автор привле­кает архивные данные для того, чтобы продемонстрировать, каким образом на пси­хологов повлиял социальный и политический контекст Первой мировой войны и по­слевоенных лет. Причины и результат столкновения между Р. Йерксом и У. Д. Скот­том рассмотрены в работе Р. Т. фон Майрхаузера (R. T. von Mayrhauser, 1985), которая является частью его докторской диссертации, выполненной в Чикагском университете. Существует несколько полезных произведений по истории клинической психологии. Наиболее полно эта история приводится в книге: John M. Reisman, The Development of Clinical Psychology (New York: Appleton-Century-Crofts, 1966). От­дельным специальным вопросам посвящены статьи: Robert I. Watson, «A Brief History of Clinical Psychology», Psychological Bulletin, 50 (1953): 321-346; и Virginia Staudt Sexton, «Clinical Psychology: An Historical Survey», Genetic Psychology Mono­graphs, 72 (1965): 401-434. Взгляд изнутри на развитие клинической психологии во время Второй мировой войны и сразу после нее дан в работе: Е. Lowell Kelly,

Хередитаризм — теория, согласно которой наследственность играет ведущую роль в формировании поведения. — Примеч. перев.

«Clinical Psychology», in: W. Dennis (1947). Краткий обзор проблем обучения кли­нической психологии можно найти в работе: Leonard Blank, «Clinical Psychology Training, 1945-1962: Conferences and Issues», in: Leonard Blank and Henry David, eds., Sourcebook for Training in Clinical Psychology (New York: Springer, 1964). Жур­нал American Psychologist (2000, pp. 233-254) к своему пятидесятилетию приуро­чил публикацию материалов «История психологии: Боулдеровская конференция» (History of Psychology: The Boulder Conference), в которых содержатся история на­учно-практической модели и комментарии по ее поводу.

Сейчас, когда психотерапия стала признанным институтом и имеет обществен­ное влияние, начали писать и ее историю. Книга: Donald К. Freedheim, ed., History of Psychotherapy: A Century of Change (Washington, DC: АРА Books, 1992) представ­ляет собой сборник прекрасно написанных очерков на эту тему. Более критический характер носит книга: Philip Cushman, Constructing the Self, Constructing America: A Cultural History of Psychotherapy (Reading, MA: Addison-Wesley, 1995), где автор исследует влияние американской культуры на американскую психотерапию и, как следует из названия, влияние психотерапии на личность американцев. Бриджит Мэрфи рассказывает историю появления научной степени практического психо­лога: The Degree That Almost Wasn't: The PsyD comes of age, Monitor on Psychology, 0anuary 2000), 52-4.

Историю своей дисциплины пишут и сами психологи. Обсуждаемый период наиболее подробно рассмотрен в статье: Jerome S. Bruner and Gordon W. Allport, Fifty Years of Change in American Psychology, Psychological Bulletin, 37 (1940): 757-776, которая послужила основой для президентского обращения к АРА Гордона У. Оллпорта: «Эталонная схема психолога» (The Psychologist's Frame of Reference), Psychological Bulletin, 37 (1940): 1-28. Более ранние обзоры включают следующие работы: Robert Davis and Silas E. Gould, «Changing Tendencies in General Psychology», Psychological Review, 36 (1929): 320-331; Florence L. Goodenough, Trends in Modem Psychology, Psychological Bulletin, 31 (1934): 81-97; и Herbert S. Langfeld, Fifty. Volumes of the Psychological Review, Psychological Review, 50 (1943): 143-155. Более поздние произведения, посвященные обсуждаемому периоду, — Kenneth E. Clark, The АРА Study of Psychologists, American Psychologist, 9 (1954): 117-120; W. A. Kaess and W. A. Bousfield, Citation of Authorities in Textbooks, American Psychologist, 9 (1954): 144-148; Russell Becker, Outstanding Contributors to Psychology, American Psycho­logist, 14 (1959): 297-298; и Kenneth Wurtz, A Survey of Important Psychological Books, American Psychologist, 76(1961): 192-194.

Рассказ о подготовке психологии ко Второй мировой войне и участии в ней, в том числе о повторном объединении АРА и АААР и о планировании послевоенной роли психологии, основан на внимательном чтении всех выпусков Psychological Bulletin, вышедших в свет во время обсуждаемого периода. Ссылка на Кармайкла (Carmichael, 1942) — это ссылка на его устный доклад на заседании Совета АРА (встречи всей ассоциации были отменены в связи с военным временем) в Нью-Йорке, 3 сентября 1942 г.

Две недавние, взаимно дополняющие друг друга работы историков посвяще­ны психологии XX в. и уделяют основное внимание Второй мировой войне и пос­левоенному периоду. Книга: James Capshew, Psychologists on the March: Science,Practice and Professional Identity in America, 1920-1969 (Cambridge, England: Cambridge University Press, 1999) посвящена организованной, институциональной психологии. Книга Эллен Герман (Ellen Herman, The Romance of American Psychology: Political Culture in the Age of Experts, Berkeley: University of California Press, 1995) — это обширное историческое повествование о прикладной психологии, охватывающее период со Второй мировой войны по 1980-е гг.

Краткий обзор общего исторического развития на протяжении 1950-х гг. мож­но найти в соответствующих разделах книги: Bernard Bailyn, David Davis, David Donald, John Thomas, Robert Wiebe, and Gordon Wood, The Great Republic (Boston: Little, Brown, 1977). Акцент на социальной, культурной и интеллектуальной исто­рии этого периода сделан в книге: Jef'fery Hart, When the Going was Good: American Life in the Fifties (New York: Crown, 1982). О психологии 1950-х гг. см.: J. M. Reisman (1966) и Albert R. Gilgen, American Psychology since World War II: A Profile of the Discipline (Westport, CT: Greenwood Press, 1982). Если вас заинтересует конфликт между двумя АРА, психологической и психиатрической, следует читать специаль­ный журнал АРА, American Psychologist. По-видимому, сильнее всего конфликт раз­горелся в 1953 г., когда журнал заполняли статьи, письма и заметки о борьбе пси­хологов за официальное признание их профессии, несмотря на протесты психиат­ров. Работу Р. Э. Линднера (R. E. Lindner, 1953) следует рассматривать скорее как симптом неудовлетворенности, испытываемой некоторыми психологами по пово­ду идеологии приспособления, а не как предложение серьезного анализа или аргу­ментов. Она является следствием сомнительного прочтения работ 3. Фрейда и Ч. Дарвина, защитников негативной генетики, и, в общем, достаточно истерично подходит к современной жизни.

Об истории гуманистической психологии см.: Anthony J. Sutich, Introduction, Journal of Humanistic Psychology, 1 (1961):vii-ix;HA.J. Sutich and M. A. Vich(1969). Существует два хороших сборника статей о различных аспектах гуманистической психологии: James F. Т. Bugental, Challenges of Humanistic Psychology (New York: McGraw-Hill, 1967); и A. J. Sutich and M. A. Vich (1969). Весьма основательной гуманистические психологи считают работу Карла Роджерса (С. Rogers, 1964), а Абрахам Маслоу (A. Maslow, 1973) предлагает широкий выбор своих статей.

Полное «вскрытие» проекта «Камелот» и последующего политического прова­ла можно найти в специальном номере American Psychologist, 21, no. 5 (1966, May). Хороший отчет о закулисных маневрах вокруг основания NSSFs противовес вклю­чению социальных наук в сферу компетенции АОТдан в работах: L. J. Carter (1966) и D. S. Greenberg (1967). Законопроекты Харриса и Мондейла содержатся в спе­циальном выпуске American Psychologist, 22, no. 11 (1967, November). Там напеча­таны оба законопроекта, статьи их авторов, свидетельства, данные комитетам в отношении каждого из законопроектов. Краткое изложение заключения по поводу законопроекта о NSSF можно найти в: Transaction, 5, по. 1 (1968, January-February): 54-76. По поводу истории этого законопроекта следует обратиться к Congressional Record, 90th Congress, Session 2. Законопроект Мондейла был предложен, и с тех пор о нем больше не говорили. Законопроект Харриса, несмотря на обсуждение в Се­нате (главным образом благодаря его соавтору, сенатору Ральфу Ярборо), «зачах» в комитете. Представительный законопроект Э. Даддарио о ревизии NSF подробно обсуждался в блестящем, но анонимном докладе, опубликованном в Record на р. 14889-95, который включал в себя полное обоснование учреждения NSF, историю законопроекта Даддарио и отчет о всех изменениях, произошедших в NSF. Очень ин­тересно наблюдать за поддержкой общественных наук со стороны либеральных де­мократов. Чарльз Мак-Клинток и Чарльз Сполдинг (Charles G. McClintock and Charles B. Spaulding, Political Affiliation of Academically Affiliated Psychologists, Ameri­can Psychologist, 20(1965): 211-221) показали, что вплоть до конца Второй мировой войны психологи голосовали так же, как и остальная часть населения, но, в отличие от остального населения, они становились все более демократически настроенными после войны. На выборах 1952 и 1956 гг. 44 и 42 % американских избирателей в целом поддержали либерального и достаточно интеллектуального Адли Стивенсона, кон­курировавшего с Эйзенхауэром, тогда как среди психологов за Стивенсона проголо­совали 63 и 68 %. В 1960 г. за Джона Кеннеди проголосовало простое большинство избирателей, а среди психологов этот показатель составил 79 %. Психологи, так же, как и их сторонники в Сенате, были более либеральны, чем страна в целом, и уче­ные, занимавшиеся общественными науками, много выиграли в результате подъема политического либерализма в период с 1965 по 1980 г.

В 1963 г. American Psychologist (18) посвятил два специальных выпуска пробле­мам клинической психологии, по. 6 (June) и по. 9 (September). Опасения по пово­ду книги Мартина Гросса (Martin Gross, The Brain Watchers) можно найти в различ­ных «Комментариях» в августовском номере (№ 8) за тот же год. Спорам об ис­пользовании тестов и злоупотреблении ими был посвящен специальный номер журнала Testing and Public Policy, 20, no. 11 (1965, November).

Взгляды Т. Шаца впервые были представлены в его книге (1960а), а затем под­робно разработаны во многих книгах и статьях. Хотя книга Г. Райла «Концепция Разума» (G. Ryle, Concept of Mind) включена в библиографию Шаца, его аргумен­ты не восходят к Райлу, но родство анализа, проведенного этими двумя авторами, очевидно. О «нормальном» взгляде на движение хиппи см.: R.Jones (1967). Но для понимания этого движения лучше обратиться к их художественному творчеству. Так, выразителями идей хиппи в музыке в первую очередь стали Grateful Dead и Jefferson Airplane. Многое может дать и новая журналистика, которая родилась в недрах этого движения и зависела от него. Мне больше всего нравится книга Тома Вулфи: Tom Wolfe, The Electric Kool-Aid Acid Test (New York: Bantam, 1968) и любые произведения Хантера С. Томпсона (Hunter S. Thompson), но особенно разоблачи-тельн его книга: Fear and Loathing in Las Vegas: A Savage Journey into the Heart of the American Dream (New York: Popular Library, 1971). Антипсихиатрические идеи полу­чили выражение в романе Кена Кизи (Ken Kesey) «Пролетая над гнездом кукушки» (One Flew over the Cuckoo's Nest, New York: New American Library, 1963).

По поводу суеты вокруг страхования см. три специальных выпуска American Psychologist: сентябрьский за 1977 г., августовский за 1983 г. и февральский за 1986 г. Литература, посвященная эффективности психотерапии, очень обширна и проти­воречива. Возможно, лучше всего начать с работы: L. Prioleau, M. Murdock, and N. Brody (1983). Авторы доступно обсуждают сложные вопросы оценки результа­тов психотерапии; раздел «Комментарии коллег» дает возможность высказаться критикам, которые не согласны с выводом о неэффективности терапии; дана исчерпывающая библиография работ на эту тему. Б. Зильбергельд (В. Zilbergeld, 1983) также обсуждает эту литературу, причем делает это в более доступной, но менее точной манере. См. также: J. Berman and N. Norton, Does Professional Training Make a Therapist More Effective?, Psychological Bulletin, 98 (1985): 401-407.

Мой рассказ о расколе между АРА и APS основан, главным образом, на собствен­ных впечатлениях от работы в Совете АРА с осени 1986 г. до зимы 1989 г. Я также привлек многочисленные отчеты, появлявшиеся в информационных бюллетенях АРА (АРА Monitor) и APS (APS Observer). См. также: S. С. Hayes, The Gathering Storm, Behavior Analysis, 22(1987):41 -45; C. Holden, Research Psychologists Break with АРА, Science, 241 (1988): 1036; и С. Raymond, 18 Months after Its Formation, Psychological Society Proves Its Worth to Behavioral-Science Researchers, Chronicle of Higher Education, 5 (June 27,1990): 9. Я должен сказать, что в тот период принадлежал к недовольным академическим психологам. Хотя я не был членом ASAP и не отказался от членства в АРА, я состою в APS и поддерживаю его отделение от АРА. Статистические данные в разделе «Поворот к обслуживанию» взяты из работы: Georgine M. Pion and Mark W. Lipsey, Psychology and Society: The Challenge of Change, American Psycho­logist, 39 (1984): 739-754. Книгу Дэвида Оуэна (David Owen, 1985) о тесте SAT следует прочитать всем, кто проходил этот тест или является родителем того, кому предстоит его пройти. Автор «раскрывает глаза» на невероятно испорченную орга­низацию, которая служит не целям, а лишь самой себе и наносит существенный социальный урон. Любой, кто прочитал эту книгу, согласится с Джонатаном Ярд-ли из Washington Post, что SAT— это позор, и с заключением Оуэна, что от ETSсле­дует отказаться.

Блестящий портрет психологического общества нарисован в одной из работ Т. Вулфи (Т. Wolfe, 1977). Наиболее научный обзор психологического общества принадлежит перу Дэниела Янкеловича (Daniel Yankelovich, New Rules in American Life: Searching for Self-Fulfillment in a World Turned Upside Down, Psychology Today (April 1981): 35-91). Термин «психологическое общество» предложил писатель Мартин Гросс (Martin L Gross, The Psychological Society: A Critical Analysis of Psychiatry, Psychotherapy, and the Psychological Revolution, New York: Touchstone, 1978). Книга M. Гросса достаточно хороша, хотя местами написана немного тяжеловесно. Этой же теме посвящены еще две книги: Peter Schrag, Mind Control (New York: Delta, 1978), написанная в духе антиутопий Дж. Оруэлла, и R. D. Rosen, Psychobabble (New York: Avon, 1979), которая позволяет совершить путешествие по различным популярным направлениям психотерапии. Существует несколько критических трудов о психо­логическом обществе, я упоминаю лишь те, которые считаю особенно полезными. Во-первых, есть блестящая, но часто ускользающая от внимания книга Дэниела Бурстина( Daniel Boorstin, TheImage:A Guide to Pseudo-Events in America, New York: Harper Colophon, 1964). Первая из известных мне книг, которая специально посвя­щена вкладу психологии в создание нового морального порядка — Phillip Rieff, The Triumph of the Therapeutic (New York: Harper & Row, 1966). Интерес к психологи­ческому обществу и терапевтической чувствительности, самый сильный рост ко­торого наблюдался в 1970-х гг., породил книгу Ричарда Сеннетта (Richard Sennett, The Fallof Public Man, New York: Vintage, 1976) и работу Кристофера Лэша (Christopher Lasch, The Culture of Narcissism, New York: W. W. Norton, 1979), оказавшую, возможно, самое сильное воздействие. Прекрасная книга, посвященная главным образом терапевтической чувствительности, написанная под влиянием клинической пси­хологии и психиатрии, принадлежит перу Б. Зильбергельда (В. Zilbergeld, 1983) и носит впечатляющее название «Увядание Америки» (The Shrinking of America). Следует упомянуть еще две книги на сходную тему. Одна из них написана Аласдей-ром Мак-Интайром (Alasdair Maclntyre, After Virtue: A Study in Moral Theory [Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1981]), который подробно рассматривает поворот от внешних стандартов нравственности к внутренним, прослеживая этот процесс вплоть до дофилософского периода у древних греков. Две недавно вышед­шие книги утверждают, что популярная психология подорвала традиционные идеи свободы воли и моральной ответственности: Wendy Kaminer, I'm Dysfunctional, You're Dysfunctional: The Recovery Movement and Other Self-Help Fads (Boston: Addison-Wesley, 1992); и Charles W. Sykes, A Nation of Victims: The Decay of the American Character (New York: St. Martin's Press, 1992); см. также: J. R. Dunlap, «Review of Sykes», American Spectator, 25 (December 1992): 72-73.