Часть V

Прикладная психология в XX веке

Штаб-квартира Американской психологической ассоциации (American Psychological Association, АРА) в Вашингтоне, округ Колумбия. Эта фото­графия наглядно демонстрирует значимость данной психологической организации, имею­щей доступ в коридоры власти. АРА официаль­но провозглашает три цели: развитие психоло­гии «как науки, как профессии и как средства роста благосостояния людей».

История современной психологии в Соединенных Штатах — это история непрерывного конфликта между психологами-академиками и психолога­ми, работающими вне стен университетов, применяющими психологи­ческие знания в педагогике, бизнесе и повседневной жизни.

Лади Бенджамин, 1996

Основоположники психологии намеревались .создать науку. Даже Зигмунд Фрейд, который профессионально занимался психиатрией, хотел, чтобы психоана­лиз стал научным исследованием человеческого разума, мотивации и поведения. Хотя многие из первых психологов (но отнюдь не все) хотели, чтобы их открытия и теории приносили пользу, они не рассматривали самих психологов в качестве поставщиков психологических услуг. В части IV рассказывалось об истории совре­менной научной психологии.

Часть V посвящена истории развития прикладной психологии. Как только ста­ло ясно, что психологию можно применять в таких сферах, как образование и биз­нес, психологи начали работать над созданием новой социальной роли — практикующего психолога. Практикующие психологи очень скоро превзошли научных психологов как по числу, так и по социальной значимости.

Более того, прикладная психология быстро развивалась, поскольку современ­ный мир остро нуждался в психологической службе. Новым городам, школам и заводам было необходимо безлично сортировать большие массы людей и управ­лять ими. Прошли те времена, когда феодал-землевладелец лично знал всех своих арендаторов и работников. Позитивизм требовал справедливости и эффективно­сти и хотел, чтобы общественные науки, и прежде всего психология, обеспечили их.

Появление и феноменальный рост прикладной психологии сделали новую на­уку очень важной, но породили напряжение. Академики не знали, что же делать с практиками, а те, в свою очередь, полагали, что старая гвардия академиков отстала от жизни. В следующих трех главах мы рассмотрим рождение и развитие приклад­ной психологии, добившейся большого успеха, и увидим, что интересы психоло­гов-теоретиков и психологов-практиков нередко расходятся.

Глава 11

Возникновение прикладной психологии, 1892-1919

Научная и прикладная психология

Когда в 1892 г. была основана Американская психологическая ассоциация (American Psychological Association, АРА), в преамбуле ее устава было сказано, что ассоциация сформирована для того, чтобы «развивать психологию как науку». В 1945 г. АРА подверглась реорганизации (см. главу 12), после чего в новом уставе записали, что теперь ее миссия «развивать психологию как науку, профессию и средство повы­шения роста благосостояния людей». Новые фразы были не просто желанием воз­звать к американской общественности, которая ценила прикладную науку выше те­оретической. Они отражали фундаментальные изменения в природе психологии, в том числе появление фигуры прикладного психолога.

Основатели немецкой психологии рассматривали себя как ученых-теоретиков, изучающих функционирование разума, и не интересовались общественной полез­ностью своих открытий. Но как мы уже знаем, американской психологии было суждено интересоваться полезным применением больше, чем чистыми исследова­ниями. Американцы хотели получить такую психологию, которая учила бы их, как правильно действовать. Тем не менее, хотя первые американские психологи быст­ро обратились к практическому применению своей науки, они оставались акаде­миками и учеными. Например, когда в 1899 г. Дж. Дьюи говорил, что психологи должны поставить свою дисциплину на службу обществу, он отнюдь не имел в виду, что они сами должны заниматься практической деятельностью. Он хотел, чтобы психологи занялись изучением предметов, важных для педагогики, напри-" мер научением и чтением. Результаты научных исследований психологов должны были использовать специалисты в области образования, которым следовало раз­работать методики для учителей. Согласно этой схеме, прикладная психология ос­тавалась научной психологией.

Но уже тогда многие психологи предоставляли услуги организациям и отдель­ным гражданам. Они стремились не только разрабатывать тесты для определения интеллекта учащихся или отбора персонала, но и самостоятельно применять их и консультировать родителей или предпринимателей, переходя, таким образом, от научной работы к прикладной деятельности. В конце концов произошло разделе­ние на теоретиков и практикующих психологов, для которых психологические услуги стали основной деятельностью и источником дохода.

После того как психологи-теоретики и практикующие психологи разделились, у них обнаружились различные социальные и экономические интересы, порой противоречащие друг другу. Ученые стремились к дальнейшим теоретическимисследованиям и требовали от правительства их финансирования. В той мере, в какой практики зависели от прогресса научных исследований, они разделяли эти интересы, но не забывали и своих собственных. Практикующие психологи стреми­лись к установлению профессиональных стандартов, позволяющих определить, кого считать компетентным для занятий подобной деятельностью. Поэтому они требовали государственного лицензирования. Помимо этого, они хотели расши­рить сферу своей деятельности. Так, когда было введено медицинское страхование, клинические психологи потребовали своего включения в эту систему. В 1945 г. АРА пришлось реорганизовать, поскольку психологи-практики стали настолько много­численными, что их интересы стало невозможно игнорировать; этот факт получил отражение в пересмотренной преамбуле. Сегодня половину психологов США со­ставляют практикующие психологи; в основном это клиницисты (L. Benjamin, 1996). В этой и следующих главах мы проследим развитие прикладной психологии. Основное внимание будет уделено США. Дело в том, что, хотя основной инстру­мент прикладной психологии — тест интеллектуальных способностей — был изоб­ретен в Европе, в США прикладная психология достигла наибольшего расцвета. Более половины психологов мира работают в Соединенных Штатах (L. Benjamin, 1996).

Происхождение прикладной психологии

Тестирование интеллектуальных способностей

Мы кратко обсудили происхождение тестирования интеллекта в главе 2, но сей­час рассмотрим этот вопрос более подробно. Тестирование интеллектуальных спо­собностей сыграло фундаментальную роль в создании прикладной психологии и по сей день занимает центральное место в психологической практике. Тесты ин­теллекта изобрели отнюдь не в силу научных причин, они служили образованию общества. Во второй половине XIX в. правительство впервые занялось пробле­мой начального образования, а затем сделало его обязательным. В связи с этим понадобилось установить стандарты учебных успехов, оценивать учеников в со­ответствии с этими стандартами и измерять различия в умственных способностях детей. Экспериментальная психология занималась исследованиями нормального человеческого разума, относя индивидуальные различия на счет дисперсии ошиб­ки, которую необходимо минимизировать посредством тщательного контроля за экспериментом. С другой стороны, тестирование интеллектуальных способностей непосредственно имело дело с тщательным измерением индивидуальных разли­чий. Для тестирования не существовало нормального человеческого разума, зато существовал среднестатистический.

В некоторых случаях первые попытки тестирования интеллектуальных способ­ностей были основаны на френологии, которая ставила своей целью определение различий в умственных и персональных способностях. Френология была предше­ственницей тестирования, но сама по себе оказалась неэффективной и ее отверг­ли. Во Франции и Великобритании появились более научные методы тестирова­ния интеллектуальных способностей. На развитие тестирования в двух этих стра­нах большое влияние оказало наследие британской и французской философии.

Тестирование в Британии: сэр Фрэнсис Гальтон (1822-1911). Фрэнсис Галь-тон был состоятельным кузеном Чарльза Дарвина и сотрудничал с ним при прове­дении экспериментов с наследственностью, вызвавших разочарование. Фрэнсис Гальтон заинтересовался эволюцией психических признаков и в своей книге «На­следственная гениальность» (1869) предполагал показать, что природные способ­ности человека передаются по наследству с точно такими же ограничениями, что и физические признаки во всем органическом мире. Он проследил несколько поко­лений семей, в которых физические и умственные способности, казалось, переда­вались от отцов детям. Таким образом Гальтон показал, что одни семьи давали выдающихся спортсменов, а другие — выдающихся адвокатов и судей.

Кроме того, Гальтон хотел измерять уровень интеллекта. Он просматривал ре­зультаты экзаменов школьников, чтобы определить, хорошо ли дети, успевающие по одному предмету, учатся по другим, и делал то же самое в отношении неуспеваю­щих учеников. В конце концов, он разработал коэффициент корреляции, известный сегодня как корреляция произведения моментов Пирсона, поскольку все вычисления провел ученик Гальтона Карл Пирсон (1857-1936). Гальтон обнаружил, что между экзаменационными оценками существовала сильная корреляция. Заявления Галь-тона положили начало так и не решенным спорам об общем интеллекте. Последо­ватели Гальтона считают, что большую часть интеллекта можно считать единым пси­хометрическим фактором, g. Но его оппоненты полагают, что интеллект состоит из множества навыков; они верят не в интеллект, а в интеллекты (Н. Gardner, 1983).

Чтобы не зависеть от неточных учительских оценок, Гальтон пытался более точно измерять интеллект. Его методы восходили к британскому эмпиризму. Если разум представляет собой собрание идей, как учил Д. Юм, то интеллект человека зависит от того, насколько точно он или она могут представить мир в своем созна­нии. Следовательно, измерение сенсорной чувствительности будет и измерением интеллекта. Акцент на сознании соответствовал немецким интроспективным ис­следованиям сознания, и некоторые измерения Гальтона представляли собой адап­тированные психофизические методы. Кроме того, Гальтон, как и многие другие ученые (например, П. Брока), был уверен в том, что чем больше мозг, тем более интеллектуальный разум он порождает. Следовательно, размер головы также мо­жет служить мерой интеллекта.

В Южном Кенсингтоне, пригороде Лондона, Гальтон создал антропометриче­скую лабораторию, в которой люди могли проходить его тесты на интеллект. На фотографии можно увидеть, как выглядела эта лаборатория на Лондонской вы­ставке здравоохранения в 1884 г. Гальтон ввел новый метод психологического ис­следования: в своей лаборатории он исследовал обычных людей, в то время как в интроспективных лабораториях работали с тщательно подготовленными испы­туемыми, а в клиниках — с патологическими субъектами. Испытуемые Гальтона, которых он называл «соискателями», платили за прохождение тестов небольшую сумму. Таким образом, Гальтон сделал два важных вклада в развитие прикладной психологии: он ввел тестирование интеллекта и начал оказывать платные услуги.

Тестирование во Франции: Альфред Бине (1857-1911). Хотя Гальтон первым попытался создать тесты умственных способностей, с точки зрения практики они оказались неудачей (R. Fancher, 1985; М. М. Sokal, 1982). Сенсорная чувствительность не является основой интеллекта, а корреляция между размером мозга и ин­теллектом чрезвычайно мала (N. Brody, 1992). В Париже Альфред Бине (1905) создал более эффективное и долговременное средство измерения интеллекта. Бине был студентом-юристом, увлекшимся психологией. Типичный французский пси­холог, он попал в эту сферу деятельности через медицинскую клинику, где учил­ся у Ж. Шарко. Свои первые работы Бине посвятил гипнозу, позднее он занимал­ся исследованиями во многих областях психологии и в 1889 г. основал первый во Франции психологический институт (J. L. Cunningham, 1996). Но чаще всего его имя вспоминают в связи с тестом интеллектуальных способностей.

Подход Бине к тестированию объединял акцент картезианцев на высших пси­хических функциях разума и французскую клиническую ориентацию (R. Smith, 1997). В антропометрической лаборатории Гальтона и экспериментальных лабо­раториях Германии психологи делали основной упор на простых сенсомоторных функциях. В противоположность этому Бине изучал когнитивные навыки такого высокого уровня, как игра в шахматы. Он писал: «Если кто-нибудь захочет иссле­довать различия между двумя индивидами, необходимо начать с самых интел­лектуальных и сложных процессов» (цит. по: R. Smith, 1997, р. 591). Бине прово­дил не кратковременные лабораторные обследования, а длительно работал с ин­дивидами, стараясь изучить их как можно глубже; в некоторых его работах даже опубликованы фотографии испытуемых (J. L. Cunningham, 1996). Вместе с соав­тором Виктором Анри в своей статье 1895 г. «Индивидуальная психология» Бине дал определение индивидуальной психологии, которую противопоставлял немец­кой экспериментальной психологии. Бине и Анри подчеркивали практическую ценность своего направления. Их статья явилась первым манифестом прикладной психологии.

Свой тест Бине создал в 1894 г., когда работал в правительственной комиссии по вопросам обучения умственно отсталых детей. К тому времени он уже прово­дил исследования когнитивного развития и в 1899 г. стал основателем Свободно­го общества изучения ребенка (R. Smith, 1996). Теперь правительство поставило задачу разработать методы диагностики умственной отсталости и особые приемы обучения таких детей, которых до этого пытались учить вместе с нормальными. Особую сложность представляла диагностика незначительных отклонений, нахо­дившихся на границе нормального функционирования.

Разрабатывая методы оценки умственно отсталых детей, Бине создал новое поле деятельности для психологов. Он называл свой метод психологическим, что­бы подчеркнуть его отличие от медицинского метода врачей и педагогического метода работников образования. По словам Бине, психологический метод «ставит перед собой задачу измерить состояние интеллекта в данный момент», никоим образом не ссылаясь на диагноз или прогноз и не беспокоясь о том, подлежит ли задержка умственного развития «излечению или улучшению».

Бине разработал практически пригодную шкалу измерения интеллекта, состо­ящую из серии тестов возрастающей сложности. Тесты Бине были крайне эклек­тичными. Некоторые из них представляли собой простые сенсомоторные задания, например схватить предмет. Другие, например расположение предметов в поряд­ке их веса, со всей очевидностью были основаны на психофизике. Многие тестыбыли вербальными — от называния объекта до необходимости вставить в предло­ жение пропущенное слово, например «Ворона перья клювом» (задания по­ следнего типа впервые были предложены Г. Эббингаузом). В соответствии с пред­ ставлением французской школы о том, что мышление — это ядро интеллекта, Бине считал наиболее важным тестом ответы на абстрактные вопросы, например: «Когда кто-то нуждается в хорошем совете, что он должен сделать?»

В результате длительных исследований Бине установил возрасты, когда нор­мальные дети могут выполнить каждый из его тестов. После этого можно было сравнить прохождение тестов конкретным ребенком с результатами его сверстни­ков. Отсталым считался тот ребенок, который не может решить проблемы, решае­мые другими детьми его возраста. Таким образом можно обнаружить таких детей и дать им специальное образование.

Тесты Бине были гораздо полезнее тестов Гальтона. Американский психолог Генри Годдард (1866-1957) занимался психологическими исследованиями в уч­реждении для умственно отсталых детей, страдавших различными нарушениями — эпилепсией, аутизмом, задержкой развития. Он постоянно сталкивался с трудной задачей: определить, кто из детей страдает задержкой развития, а кто болен физи­чески. Вначале Годдард пытался использовать модификации стандартных лабора­торных методов Гальтона, но они оказались бесполезны. Затем он узнал о тестах Бине, ввел их в свою практику и нашел, что они отвечают его потребностям (R. Smith, 1997, р. 595).

Поскольку интересы Бине носили скорее практический, а не теоретический характер, он не создал общей теории интеллекта. Тем не менее он коснулся неко­торых проблем этой области. Во-первых, как уже отмечалось, в противовес тенден­ции английских эмпириков отождествлять интеллект с точностью сенсорных спо­собностей, Бине придерживался тенденции французского рационализма отожде­ствлять интеллект с высшими психическими процессами. Он отвергал сенсорный подход как «пустую трату времени» и задавал риторический вопрос: «Имеет ли значение, нормально или нет функционируют органы чувств?.. Хелен Келлер была слепой и глухой, что не помешало ей стать очень интеллектуальной» (1905).

В отношении того, является ли интеллект единой способностью, как утверждал Гальтон, или же совокупностью способностей, Бине колебался. Казалось, он отвер­гал точку зрения Гальтона, когда писал, что «интеллект нельзя измерять так, как мы измеряем линейные поверхности, поскольку существуют "различные интеллек­ты"» (1905). С другой стороны, он использовал термин «общий интеллект» и даже сделал предположение об одной способности, лежащей в его основе: «Интеллект обладает фундаментальной способностью... Это способность к суждению... способ­ность личности приспосабливаться к обстоятельствам». Конечно, основная идея теста Бине — увидеть, «превосходит ли человек других, и в какой степени», по-видимому, предполагает представление об общем интеллекте как абстрактной спо­собности, сформулированное Гальтоном.

Бине преследовал ту же цель, что и Гальтон, — «отделить природный интеллект от инструкций». «Мы хотим измерить лишь сам интеллект... Мы верим, что доби­лись успеха в полном отбрасывании информации, приобретенной субъектом... В расчет мы принимаем лишь уровень природного интеллекта субъекта». Как и су-шествование общего интеллекта, способность теста измерить интеллект независи-• мо от полученного образования вызвала в психометрической психологии острую дискуссию, особенно тогда, когда такие стандартизированные тесты, как SAT, при­обрели решающее значение для образовательного, профессионального и социаль­ного продвижения.

Педагогическая психология и тестирование интеллектуальных способностей развивались и в Германии, хотя медленнее, чем в других странах. Здесь наиболее значительной стала работа Уильяма Стерна (1871-1938), который ввел понятие коэффициента интеллекта, или IQ, количественный способ оценки психического уровня ребенка по сравнению с его или ее сверстниками. Тест Стерна позволял измерять «психический возраст» ребенка, который затем можно было соотнести с его хронологическим возрастом. Так, если ребенок выполнял все задания, с кото­рыми обычно справляются десятилетние, то IQ ребенка составлял: 10 : 10 = 1, ко­торую Стерн всегда умножал на 100, чтобы избавиться от знаков после запятой. Следовательно, «нормальный» IQ всегда был равен 100. Отсталый ребенок должен был иметь IQменыде.100, а опережающий нормальное возрастное развитие — боль­ше 100. IQ больше не высчитывают таким способом, но этот термин продолжают использовать, хотя сам Стерн говорил о пагубности его влияния (W. Schmidt, 1996).

Тестирование интеллектуальных способностей оказало глубокое воздействие. Оно стало краеугольным камнем ранних этапов прикладной психологии, предо­ставляя конкретный метод, благодаря которому психологию можно было приме­нять во множестве различных областей, начиная с педагогики и заканчивая разме­щением персонала и оценкой личности. Тестирование интеллекта стало влиятель­ным социальным фактором, поскольку результаты тестирования отражались на образовании и карьере людей, а иногда и определяли их. Издавались даже указы о стерилизации людей в зависимости от результатов тестирования интеллектуаль­ных способностей (см. главу 12). Таким образом, это достижение прикладной пси­хологии имело такое влияние на повседневную жизнь, о котором эксперименталь­ная психология не могла и мечтать.

Возникновение прикладной психологии в США

В 1892 г. Уильям Джеймс писал: «Психологию того сорта, которая могла бы излечить случай меланхолии или прогнать хронические галлюцинации душевно­больного, определенно следует предпочесть самым неземным прозрениям о при­роде души». Джеймс распознал нараставший конфликт между психологами-тео­ретиками и практикующими психологами. Его можно наглядно проследить в исто­рии Американской психологической ассоциации (American Psychological Association, АРА), основанной в 1892 г. Эта организация была учреждена, чтобы способство­вать развитию психологии как науки, но очень скоро ее члены обратились к прак­тическому применению своей дисциплины, и АРА столкнулась с нежелательными проблемами, имевшими отношение к определению и регулированию занятий пси­хологией как прикладной деятельностью. Но остановить развитие прикладной психологии было невозможно: социальные обстоятельства и идеология прагматиз­ма настоятельно ее требовали.

В Германии XIX в. академиков, решавших вопрос о допуске психологии в уни­верситеты, необходимо было убедить в ее научном статусе. Ведущие академики были философами; в их культуре «мандаринов» чистое знание ценилось выше тех­нологии. Естественно, что В. Вундт и другие немецкие психологи основали науку, искренне преданную «неземным прозрениям о природе души». В США ситуация была иной. Американские университеты пользовались значительной самостоя­тельностью и многое могли определять по своему вкусу. Как отмечал А. Токвиль, американцы ценят то, что приносит практический успех, и ставят своей целью не теоретические изыскания, а усовершенствование личности и общества. Поэтому в США ценность психологии определяли промышленники и предприниматели, за­интересованные в появлении методов социального контроля. Неудивительно, что психологи делали упор на общественной и индивидуальной полезности их дисцип­лины, а не на ее утонченном научном характере.

Как и в случае с френологией, американская психология жаждала получить признание в качестве науки, но науки, преследующей практические цели. На празд­новании двадцатипятилетнего юбилея АРА Джон Дьюи (1917) подверг критике типичную для Галла и В. Вундта концепцию о том, что разум представляет собой порождение природы, существовавшее до появления общества. Дьюи предложил свое прагматическое понимание разума как порождения общества и настаивал, что именно такая точка зрения должна лежать в основе экспериментальной психологии. Поскольку, по мнению Дьюи, разум создается обществом, то его можно и должно формировать с помощью общества, и главной задачей психологии, науки о разуме, является разработка методов социального контроля и научного управления.

Таким образом, американские психологи предложили науку, обладающую практической ценностью. Прагматизм утверждал, что идеи становятся истинны­ми, если меняют человеческое поведение; поэтому, для того чтобы стать истиной, психологические идеи должны были продемонстрировать, что они имеют значение для отдельных людей и общества в целом. Функционализм утверждал, что роль разума заключается в том, чтобы приспосабливать поведение индивидуального организма к окружающей среде. Естественно, что психолога заинтересовались тем, как процесс приспособления проявляется в американской жизни, а затем постара­лись усовершенствовать этот-процесс приспособления для того, чтобы сделать его более эффективным и исправлять, если он пойдет в неверном направлении. По­скольку адаптация — великая функция разума, психологическим технологиям были открыты все сферы человеческой жизни: приспособление детей к семье, приспособление родителей к своим детям и друг к другу; приспособление рабоче­го к рабочему месту; приспособление солдата к армии и т. д., для всех аспектов личности и поведения. Ни один аспект жизни не должен был ускользнуть от при­стального взгляда прикладной психологии.

Тестирование: традиция Ф. Гальтона в Соединенных Штатах. Одним из ос­новных применений психологии стало тестирование интеллектуальных способ­ностей. Подход Ф. Гальтона к интеллекту и его эволюционный подход к разуму были достаточно влиятельными, особенно в США. Здесь методы Гальтона про­водил в жизнь Джеймс Маккин Кеттелл (1860-1944), с легкой руки которого в 1890 г. и вошел в обиход термин «тест интеллектуальных способностей». ДжеймсКеттелл получил свою научную степень у В. Вундта в Лейпциге, но работал в ан­тропометрической лаборатории Ф. Гальтона, иллюстрируя замечание историка психологии Э. Г. Боринга (Е. G. Boring, 1950) о том, что, хотя американские психо­логи получили свои инструменты от Вундта, воодушевлял их Гальтон. Именно бла­годаря психологическим тестам простые американцы впервые узнали о такой на­уке, как психология.

Когда Джеймс Кеттелл ввел в обращение термин «тест интеллектуальных спо­собностей», он явно рассматривал тестирование как часть научной психологии, а не первый шаг на пути к созданию прикладной психологии. Для Кеттелла тесты были инструментом экспериментальных исследований:

Психология не сможет достичь определенности и точности физических наук до тех пор, пока не будет покоиться на фундаменте эксперимента и измерения. Важный шаг в этом направлении можно сделать, применив серию тестов интеллектуальных способностей и измерений по отношению к большому числу индивидов. Результаты имели бы зна­чительную научную ценность для открытия неизменности психических законов, их независимости и изменений под влиянием различных обстоятельств (Cattell, 1890).*

По мере того как значение тестов в психологии возрастало, возникли соображе­ния по поводу того, какие тесты обладают наибольшей ценностью. АРА назначила комитет для подготовки сообщения по данному вопросу (J. M. Baldwin, J. M. Cattell and J. Jastrow, 1898). Современные читатели, привыкшие к тестам типа «бумага и карандаш», будут удивлены первыми списками психологических тестов. Кэттелл (1890) представил список из 10 тестов, которым подвергал всех испытуемых в сво­ей лаборатории в Пенсильванском университете. Некоторые из этих тестов были чисто физическими, например «Нажатие на динамометр». Некоторые были пси­хометрическими, например «Наименьшая замечаемая разница в весе». «Самым психологическим» было «Измерение количества букв, запомненных при одном прослушивании», в котором оценивалось то, что современные когнитивные пси­хологи называют краткосрочной, или рабочей, памятью. Подобным же образом, тесты, рекомендованные комитетом АРА, включали измерение «чувств», что отра­жало основной упор эмпириков на сенсорной чувствительности, «моторных возмож­ностей» и «сложных психических процессов». Тесты, относящиеся к последней ка­тегории, все еще тяготели к измерению простых способностей, например времени реакции и ассоциации идей. Все еще сохранялся контраст между желанием картези­анской Франции количественно оценить рассуждения и желанием англичан и амери­канцев измерять сенсорную чувствительность и просто психическую быстроту.

Самым известным из первых американских психометристов был Льюис Г. Тер-ман (1877-1956). Тест интеллекта Бине произвел глубокое впечатление на многих американских психологов (например Г. Годдарда, о котором говорилось выше), но лишь Терман сумел адаптировать тест Бине для использования в американских школах. Тест Стэнфорд-Бине (L. Terman, 1916) стал золотым стандартом тестиро­вания интеллектуальных способностей в XX в. Создав свой тест, Л. Терман вышел далеко за рамки ограниченных задач Дж. Кеттелла и других пионеров тестирова­ния, которые рассматривали тесты, прежде всего, как научный инструмент. Тер­ман значительно расширил возможности прикладной психологии.Как и Дьюи, Термана интересовало, прежде всего, применение тестов в педаго­гике, но он расширил горизонты тестирования далеко за пределы школьной систе­мы. Терман разделял веру Ф. Гальтона в то, что интеллект почти полностью опре­деляется наследственностью, а не образованием. Как и Гальтон, Терман полагал, что интеллект играет ключевую роль в достижении успеха и что в современном индустриальном мире значение интеллекта все более возрастает:

За исключением нравственных черт, нет ничего столь же значимого для будущего ребенка, как уровень его интеллекта. Даже здоровье, похоже, в меньшей степени определяет успех в жизни. Хотя сила и быстрота всегда имели огромную ценность для выживания низших животных, для человека они давно потеряли решающее зна­чение в борьбе за существование. Для нас право сильного отменено и решающим фак­тором успеха стал интеллект. Школы, железные дороги, фабрики и самые крупные коммерческие концерны могут управляться людьми физически слабыми и даже боль­ными. Тот, кто обладает интеллектом, постоянно соразмеряет возможности со своей силой или слабостью и приспосабливается к условиям, руководствуясь тем, что обе­щает максимальную реализацию индивидуальных способностей.

Из этого следовало, что тестирование умственных способностей было важно для научной психологии — чтобы решить вопрос о наследовании интеллекта — и для прикладной психологии, чтобы обеспечить средства для сортировки людей по со­ответствующим местам в школах и на работе (Н. L. Minton, 1997). Терман считал, что его тест может и должен применяться во всех институтах, где необходимо оце­нивать людей: в школах, при приеме на работу, в судах и во многих других случаях.

Наиболее важным Терман считал выявление людей с наиболее высокими и наиболее низкими интеллектуальными способностями. Гениальность нуждает­ся в идентификации и воспитании:

Будущее благосостояние страны в немалой степени зависит от правильного образова­ния этих выдающихся детей. Будет ли цивилизация двигаться вверх или вниз, зави­сит, главным образом, от прогресса, достигнутого творческими мыслителями и руко­водителями науки, политики, искусства, морали и религии. Скромные способности могут идти следом или подражать, но гений должен показывать путь (L. Terman, 1916).

Позднее Терман начал лонгитюдное исследование, направленное на иденти­фикацию интеллектуально одаренных детей и прослеживание всей их жизни (Н. Cravens, 1992).

Что касается «слабоумных», то Терман (1916) выступал в защиту различных ев­генических схем, которые все шире входили в употребление после Первой мировой войны. По мнению Термана, людей с низким интеллектом следует опасаться:

Не все преступники слабоумные, но все слабоумные, по меньшей мере, потенциаль­ные преступники. Вряд ли кто-нибудь будет оспаривать то, что каждая слабоумная женщина является потенциальной проституткой. Моральное суждение, равно как и деловое суждение, социальное суждение или любой другой вид высших мыслитель­ных процессов, является функцией интеллекта. Мораль не может цвести и давать плоды, если интеллект остается инфантильным.

Следовательно, «слабоумных» следует подвергать контролю со стороны госу­дарства, чтобы предупредить передачу их дефектного интеллекта по наследству:Можно с уверенностью предсказать, что в недалеком будущем тесты умственных способностей приведут десятки тысяч этих в высокой степени дефективных инди­видов под надзор и защиту общества. Это, в конечном итоге, приведет к сокращению репродукции слабоумия и уничтожению огромной части преступности, нищеты и промышленной неэффективности. Необходимо подчеркнуть, что обладатели интел­лекта высокого уровня, те, кого сейчас столь часто упускают из виду, являются как раз теми, чья охрана — важнейшая задача государства.

Как мы увидим в следующей главе, предсказание Термана осуществилось.

Появление прикладной психологии: Хьюго Мюнстерберг (1863-1916). Удиви­тельно, но главным защитником развития прикладной психологии как самостоятель­ной области стал Хьюго Мюнстерберг. К моменту ее возникновения он занимался сугубо теоретической интроспективной психологией в традициях своего учителя В. Вундта. Но он активно поддержал идею практического применения психологии.

В книге «На свидетельском месте: эссе о психологии и преступности» (1908/ 1927) Мюнстерберг отмечал, что, хотя «в Соединенных Штатах существует око-" ло пятидесяти психологических лабораторий... средний образованный человек до сих пор этого не заметил». Более того, когда люди посещали его лабораторию в Гарварде, они склонялись к тому, чтобы считать ее местом душевного исцеления, демонстрации телепатии или проведения спиритических сеансов. Мюнстерберг полагал, что для психологии было большой удачей то, что с самого начала ей при­шлось развиваться в темноте, поскольку «чем дольше дисциплина может разви­ваться... в поисках чистой истины, тем прочнее будет ее фундамент». Но в то же время Мюнстерберг писал, что «экспериментальная психология достигла той ста­дии, на которой она готова служить практическим нуждам». Он призывал к созда­нию «независимой экспериментальной науки, которая будет связана с обычной экспериментальной психологией так, как инженерное дело связано с физикой». Л. Терман (1916) также выдвигал идею психологических «инженеров». Мюнстер­берг говорил, что первой областью применения прикладной психологии должны стать «педагогика, медицина, искусство, экономика и юриспруденция».

В книге «Психология и промышленная эффективность» (1913) Мюнстерберг отказался от определения психологии как интроспективных исследований сознания и призвал к всемерному развитию и широкому применению прикладной психоло­гии. Он предсказывал, что прикладная психология станет важной частью повседнев­ной жизни. Мюнстерберг правильно идентифицировал потребность современного уклада жизни в психологических услугах, как «все возрастающее требование гущи практической жизни... Следовательно, в обязанности психолога-практика входит систематически исследовать, насколько можно способствовать решению задач современного общества с помощью методов экспериментальной психологии». В «Психологии и промышленной эффективности» Мюнстерберг призывал пси­хологию к тому, чтобы взять на себя практические задачи и принять участие в формировании нового, урбанистически-индустриального образа жизни.

В заключительной части книги Мюнстерберг говорит о своем видении будуще­го прикладной психологии. Университеты должны создавать специальные кафед­ры прикладной психологии или следует организовывать независимые лаборатории прикладной психологии. «Идеальным решением для Соединенных Штатов былобы правительственное исследовательское бюро прикладной психологии... сход­ное с Министерством сельского хозяйства» (1913). Мюнстерберг опасался, что устремления его «психологических инженеров» могут быть неправильно поняты, и стремился развеять страх по поводу того, что в один прекрасный день психологи потребуют, например, тестирования умственных способностей конгрессменов. Мюнстерберг предупреждал о трудностях на пути широкого распространения при­кладной психологии, но все же с оптимизмом смотрел в будущее:

Мы не должны забывать, что рост промышленной эффективности посредством бу­дущей психологической адаптации и улучшения психофизических условий отвеча­ет не только интересам нанимателей, но и интересам наемных работников: их рабо­чее время может уменьшиться, заработная плата — возрасти, а уровень жизни повы­ситься. И еще важнее, что мы сумеем привести каждого на то место, где он сможет наилучшим образом раскрыть свои способности и получить наибольшее удовлетво­рение от того, что он делает. В результате на смену неудовлетворенности,работой и депрессии придут бьющая через край радость и совершенная внутренняя гармония.

Но основной сферой применения прикладной психологии стала другая область: клиническая психология, которая, как самостоятельная профессия, возникла в то время в Филадельфии.

Прикладная психология

Клиническая психология. Как самостоятельная дисциплина, клиническая психоло­гия основана Лайтнером Уитмером (1867-1956) (L Т. Benjamin, 1996; D. К. Routh, 1996). После окончания в 1888 г. Пенсильванского университета и короткого пери­ода преподавания в школе Уитмер поступил в аспирантуру. Первоначально он учил­ся у Дж. Кэттелла, но докторскую степень получил у В. Вундта в Лейпциге. После возвращения в Пенсильванский университет Уитмер вел курсы по детской психо­логии для школьных учителей Филадельфии; кроме того, что Уитмер является ос­новоположником клинической психологии, он основал и школьную психологию (Т. К. Fagan, 1996). В 1896 г. одна из студенток Уитмера обратила его внимание на своего ученика, который, хотя и обладал нормальным интеллектом, не мог читать. Уитмер обследовал мальчика и попытался решить эту проблему, создав первый пре­цедент в истории клинической психологии (P. McReynolds, 1996). В том же году Уитмер основал психологическую клинику при университете и сделал об этом доклад на заседании АРА (L. Witmer, 1897).

Клиника Уитмера была не только первым специализированным учреждением для занятий практической психологией, но и предоставляла первую учебную про­грамму по клинической психологии для аспирантов. Ее основной функцией было обследование и лечение детей и подростков, направленных школами Филадель­фии, но вскоре детей стали приводить родители, врачи, представители соци­альных служб (P. McReynolds, 1996). Режим лечения, предложенный Уитмером, еще не был психотерапией в современном понимании этого слова, а напоминал скорее нравственную терапию в психиатрических лечебницах XIX столетия (см. главу 2). Уитмер пытался реструктурировать домашнее и школьное окружение ре­бенка, чтобы изменить его поведение (P. McReynolds, 1996).Свою концепцию клинической психологии Уитмер (1907) описал в первом номере основанного им журнала The Psychological Clinic. После подробного изло­жения истории основания своей новаторской клиники и учебной программы, он отметил, что термин «клиническая психология» звучит немного странно, посколь­ку клинический психолог не занимается терапией пациента «с глазу на глаз», как большинство людей представляют себе деятельность врача. Уитмер писал: «Кли­ническая психология — лучший термин, который я смог найти, чтобы описать ха­рактер метода, необходимого для этой работы... Термин подразумевает метод, а не место». Для Уитмера, вследствие того что клиническую психологию определял метод — тестирование интеллектуальных способностей, — сфера ее применения была очень широка:

Я не думаю, что метод клинической психологии применим исключительно к детям с задержками умственного и нравственного развития. Эти дети не являются, соб­ственно говоря, ненормальными, так же как нельзя назвать патологическим состо­яние многих из них. Они отклоняются от средних показателей для детей только тем, что находятся на более низком уровне развития. Следовательно, клиническая пси­хология не исключает из рассмотрения другие типы детей, отклоняющихся от сред­него уровня, — например, вундеркиндов и гениев. Клинический метод применим даже к так называемым нормальным детям. Для методов клинической психологии неизбежно обращение к статусу индивидуального разума, определенного с помощью наблюдений и экспериментов, а педагогическое обращение занимается эффектом из­менения, т. е. развитием этого индивидуального разума. Независимо от того, являет­ся ли субъект ребенком или взрослым, можно проводить исследования и лечение, а их результаты выражать в терминах клинического метода.

Подобно Л. Терману и X. Мюнстербергу, Л. Уитмер предвидел широкомас­штабное участие психологии в повседневной жизни.'

Клиническая психология стала быстро развиваться. К 1914 г. при универси­тетах существовало 19 психологических клиник, подобных клинике Уитмера (L. Т. Benjamin, 1996). Появились и клиники при судах по делам несовершеннолет­них. Первая такая клиника была создана в Чикаго в 1909 г. В ней психолог Грейс Фернальд тестировала детей, предстающих перед судом. Первая официальная ин­тернатура по клинической психологии была учреждена в 1908 г. при Вайнлендской школе для умственно отсталых детей, которой руководил Генри Годдард. Как и во Франции, клинические психологи начали работать с пациентами в психиатриче­ских клиниках, например в больнице Маклина в Массачусетсе. По мере того как движение прогрессивизма работало над тем, чтобы удерживать детей в школах, были созданы профессиональные бюро для выдачи «рабочих сертификатов» тем подрост­кам, которые хотели поступить на работу до окончания образования в старшей школе. Психологическое тестирование стало частью процесса выдачи подобных сертифи­катов и предоставления детям подходящей работы (К. S. Milar, 1999).

Хотя о психологии бизнеса и промышленности впервые заговорил Хьюго Мюн-стерберг, реальностью ее сделал Уолтер Дилл Скотт (1869-1955), который начал рекламировать такую психологию в 1901 г., а к 1906 г. внедрил ее в процедуру от­бора персонала (L. T. Benjamin, 1997). Начали появляться первые побеги популяр­ной психологии самопомощи. В 1908 г. Клиффорд Бирс, бывший психиатрическийпациент, своей книгой «Разум, нашедший себя», получившей одобрение самого Уильяма Джеймса, начал движение за психическую гигиену. В движении нашли отражение огромные успехи общественного здравоохранения в XIX в., когда с по­мощью пропаганды физической гигиены были искоренены такие древние бедствия человечества, как тиф и холера. Целью движения психической гигиены было ана­логичное предупреждение психологических болезней. Кафедры психологии на­чали включать курс психической гигиены в свои учебные расписания; многие из них все еще носили такие названия, как «Личное приспособление к эффективному поведению». Это движение также послужило импульсом для создания специаль­ных детских клиник, которые стремились выявить и решить проблему в зародыше, до ее расцвета.

Создание организаций прикладных психологов. Прикладная психология была новым явлением, и ее статус оставался неопределенным. Представители других профессий пренебрежительно относились к людям, занимавшимся тестированием интеллектуальных способностей, даже если прибегали к их услугам (D. К. Routh, 1994). Например, в 1910 г. Дж. Э. Уоллес Уоллин был нанят для проведения тес­тов Бине в одну клинику по лечению эпилепсии. Суперинтендант запретил Уол-лину входить в домики пациентов, публиковать какие-либо научные статьи без указания соавторства суперинтенданта и даже покидать территорию госпиталя без разрешения! В то же время Уоллина тревожил тот факт, что школьные учителя, дающие тесты Бине, назывались психологами (D. К. Routh, 1994).

Чтобы исправить такое положение дел, Уоллин предложил клиническим психо­логам объединиться, и в 1917 г. была создана Американская ассоциация клинических психологов (American Association of Clinical Psychologists, AACP—R.J. Resnick, 1997; D. K. Routh, 1994). Ее основной целью стало создание общественной идентифика­ции прикладного психолога. В преамбуле ее решений заявлялось, что в задачи ас­социации входит повышение морального состояния прикладных психологов, по­ощрение исследований в области психической гигиены и педагогики, проведение форумов для обмена идеями о прикладной психологии и установление «определен­ных стандартов профессиональной пригодности для занятий психологией» (цит. по: D. К. Routh, 1994). Последняя задача была самой новаторской, поскольку четко разграничивала интересы прикладных психологов и академических психологов АРА.

Несмотря на то что в 1915 г. АРА поддержала намерение клинических психоло­гов ввести лицензирование права проводить тесты (R. J. Resnick, 1997; D. К. Routh, 1994), создание А А СР вызвало недовольство. В 1961 г. У. Уоллин вспоминал, что на конференции АРА в 1917 г. создание новой психологической организации ста­ло основной темой разговоров.

Чтобы сохранить единство психологии, АРА создала Клиническую секцию, и ААСРраспалась. Но старшая организация продолжала сопротивляться установ­лению стандартов клинического обучения и практики. Первоначально в программ­ных документах Клинической секции главной задачей было «поощрять и разви­вать профессиональные стандарты в области клинической психологии», но АРА настояла на ее исключении (D. К. Routh, 1994). АРА согласилась выдавать сертификаты «консультирующих психологов», но действительные члены Клинической секции должны были платить 35 долларов.

В своем президентском обращении 1918г. Йеркс говорил о будущем психоло­гии: «Из нашей работы в интересах армии можно сделать следующий вывод — пси­хология стремится служить интересам общества... Перед нами могут быть постав­лены грандиозные социальные задачи». Йеркс предвидел больше, чем знал; хотя он говорил только о психологической службе в армии, его слова описывают самое главное изменение всего института психологии в XX в. До войны прикладные пси­хологи работали в закрытых учреждениях. Во время войны они использовали свои знания для решения конкретных социальных проблем. После войны началось бы­строе развитие прикладной психологии, которая стала заниматься иммигрантами, проблемными детьми, промышленными рабочими, рекламой и вопросами семьи. Прикладная психология громко заявила о себе, и ее влияние с тех пор только росло.

Тяжелое наследие Первой мировой войны. Поскольку Первой мировой войне американцы уделяют намного меньше внимания, чем Второй, ее решающее значе­ние в формировании современного мира обычно недооценивают. Она знаменова­ла собой начало восьмидесятилетней мировой войны, начавшейся в августе 1914 г., когда немецкие войска пересекли границу Бельгии, и закончившейся в августе 1994 г., когда последние русские (не советские) войска покинули Германию (Fromkin, 1999). Только что построенная Германская империя Бисмарка была разрушена, на смену ей пришла непопулярная республика, уничтоженная Гитлером и его нацис­тами, которые затем развязали Вторую мировую войну. Первая мировая война породила большевистскую революцию в России, когда немецкая разведка отпра­вила Ленина поездом в Москву, создав арену для холодной войны. До сегодняш­него дня британцы спорят, не следовало ли им оставаться в стороне (N. Ferguson, 1999). Первая мировая война была невероятно кровавой. Только один факт гово­рит об этой кровавой бойне: каждый третий немецкий мужчина, достигший к на­чалу войны 19-22 лет, к концу войны был мертв (J. Keegan, 1999).

Первая мировая война была важным поворотным моментом в истории США. Вступление в войну знаменовало собой окончание двух десятилетий глубоких со­циальных перемен, превративших Соединенные Штаты из сельскохозяйственной страны с островными общинами в промышленную, урбанистическую нацию. Со­единенные Штаты стали великой державой, которая смогла направить военную мощь через Атлантический океан, помогая решить исход войны в Европе. Прогрес­сивные политики видели в войне благоприятную возможность достичь социаль­ного контроля, создать единую, патриотическую, эффективную нацию из массы иммигрантов и рассеянных групп, порожденных индустриализацией. Под руковод­ством президента В. Вильсона они рассчитывали распространить рациональный контроль на весь мир. Как восклицал один из прогрессистов: «Да здравствует со­циальный контроль; социальный контроль позволяет нам не только ответить на суровые требования войны, но и станет основой для грядущего мира и братства» (цит. по: J. L. Thomas, 1977, р. 1020).

Но Первая мировая война («Великая война за окончание всех войн») вызвала фрустрацию, а затем и разрушение мечтаний прогрессивизма. Правительство со­здало бюрократию, лозунгом которой стала эффективность, а целями — стандар­тизация и централизация, но она достигла немногого. Ужасы войны, на которой многие европейские деревни потеряли все мужское население, оставив его под несколькими футами чужой земли, столкнули американцев лицом к лицу с ирра­циональным и принесли многим европейцам пожизненную депрессию и песси­мизм. Державы-победительницы накинулись на дележ награбленного, как стервят­ники, и В. Вильсон стал лишь патетическим идеалистом, неспособным привести Америку в Лигу наций, которого игнорировали в Версале, а затем и на родине.

Возможно, наиболее значительным наследием войны было крушение оптимиз­ма, свойственного XIX в. В 1913 г. говорили, что войны — это дело прошлого. Биз­несмены знали, что война вредит делу; лидеры профсоюзов учили, что интернаци­ональные связи социалистического братства перешагнут через мелкое чувство на­ционализма. К 1918 г. эти надежды развеялись. Частично пессимизм был вызван и гибелью авторитетов. Никогда больше молодые люди не маршировали на войну с энтузиазмом, веря, что их начальники не предадут их. Законодатели оказались такими же нестойкими и раздавленными войной, как короли прошлого. Интел­лектуалы, общественные и политические лидеры получили урок, что рассудка не все­гда достаточно для достижения социального контроля. Тем не менее убежденные в мудрости науки (в США сайентизм сохранял свое влияние) американские ли­деры обратились к общественным наукам, особенно психологии, чтобы решить проблемы послевоенного мира, получить орудие для управления иррациональны­ми массами, реформировать семью. Как утверждал Филип Рифф (Philip Rieff, 1966), в средние века власть правила благодаря вере в Бога и посредством Церкви; прогрессивный XIX в. правил благодаря вере в разум и посредством законодате­лей; XX в., верящий в науку, ослабленную признанием иррационального, правит посредством больниц. В XX в. психология стала одним из важнейших обществен­ных институтов; неудивительно, что идеи психологов получают все более широ­кое применение: руководители читают о последних научных чудесах, пытаясь найти ключи к социальному контролю, а широкая публика — пытаясь увидеть ис­точники своего собственного поведения.