Глава 5

Психология адаптации

Эволюция и психология

Как было показано, последний источник психологии, который мы изучим, оказал самое длительное и наибольшее влияние на академическую психологию. В XX в. психология сознания В. Вундта быстро превратилась в анахронизм немецкой мыс­ли XIX столетия и не пережила ни «трансплантации» в другие страны, ни разру­шения той среды, в которой возникла, произошедшей вследствие прихода к влас­ти нацистов и Второй мировой войны. Это же в значительной степени можно ска­зать и о гештальт-психологии. Психоанализ оказался живучей традицией и сумел приспособиться к условиям за пределами Вены XIX в., а его влияние на современ­ную культуру было гораздо сильнее, чем какого-либо другого направления психо­логии. Тем не менее психоанализ остается, главным образом, разделом медицин­ской психиатрии, а его отношения с академической психологией всегда были и остаются противоречивыми.

Подход, который академические психологи сначала в Англии, а затем в США сочли наиболее привлекательным и полезным, — это психология, основанная на теории эволюции, ламаркистской или дарвиновской. При условии доминирующе­го влияния, которое психология приобрела в Америке XX в., психология адапта­ции в том или ином виде преобладает в академической психологии.

Любая теория эволюции поднимает два вопроса, которые могут породить пси-хологичейше исследовательские программы. Первый мы можем назвать пробле­мой вида. Если тело и головной мозг являются продуктами органической эволю­ции, то каким образом это наследство формирует мысли и поведение организмов? Юм построил свою философскую систему на человеческой природе, но он нико­гда не задавался вопросом, почему мы имеем ту природу, которую имеем. Дарви­новская теория эволюции делает возможным постановку и ответ на не заданный Юмом вопрос, потому что мы можем спросить, каким образом каждый аспект че­ловеческой природы имеет адаптационное значение в борьбе за существование. Этот вопрос ведет к сравнительной психологии, этологии и эволюционной пси­хологии, которые изучают видовые различия в психических и поведенческих осо­бенностях — различия, которые, предположительно, обусловлены эволюцией. Но в контексте психологии сознания первый вопрос дарвинизма, который следовало бы задать, будет звучать следующим образом: почему мы вообще сознательны? Второй психологический вопрос, который поднимает эволюция, можно назвать проблемой индивида. Насколько психологическое приспособление к окружаю­щей среде отдельного индивида соотносится с органической эволюцией? Этот вопроседет к исследованиям научения, нацеленным на то, чтобы открыть, как индивид приспосабливается к среде.

Проблема вида и проблема индивида связаны друг с другом. Если видовые раз­личия велики, то различные виды будут нуждаться в индивидуальных адаптаци-ях. С другой стороны, если видовые различия малы, то ко всем индивидам, незави­симо от видовой принадлежности, будут применимы одинаковые законы индиви­дуального научения. В этой главе мы проследим развитие психологии адаптации и обнаружим, что ее сторонники соглашаются со вторым предположением. Фре­нология Галля подразумевала сравнительную психологию, которая искала видо­вые различия в обладании психическими способностями. Для френолога структур­ные различия в головном мозге подразумевают структурные различия разума. Но к середине XIX в. сенсомоторная концепция мозга победила, распространив­шись среди ученых, а среди философов-психологов ассоцианизм заменил психо­логию способностей. Взгляд на мозг как изначально бесформенную ассоциативную машину и взгляд на разум как на чистую страницу, ожидающую ассоциаций, при­вели к тому, что психологи стали уделять основное внимание проблеме индивида и постарались минимизировать видовые различия.

Триумф Гераклита: дарвиновская революция

Окружение

Механистический мир И. Ньютона и Р. Декарта был так же лишен изменений, как и античный. Бог, или Демиург, построил чудесную машину, совершенную по замыслу и бесконечную во времени. Каждый объект, каждый биологический вид неизменен на протяжении вечности, неизменно совершенен в своем подчинении неизменным законам природы. Подобное мировоззрение прекрасно согласовы­валось с Формами Платона, сущностями Аристотеля и христианской теологией. С такой точки зрения изменения представляли собой нечто необычное в приро­де. В биологии вера Аристотеля в то, что виды постоянны и неизменны, была догмой, которую поддерживали высочайшие научные авторитеты вплоть до са­мых открытий Дарвина. Принимая во внимание концепцию Ньютона и Декарта об инертности материи, неспособной к действию, исключительно пассивной, и о том, что спонтанные изменения представляют собой происхождение новых ви­дов, мутация уже существующих видов казалась невозможной. Высший Разум творил единожды, а мертвая материя не может создать ничего нового.

Но в атмосфере прогресса, характерной для эпохи Просвещения, этот статиче­ский взгляд на природу начал меняться. Одной из старых аристотелевско-теоло-гических концепций, которая оказала помощь эволюции, была Великая цепь бы­тия, или scala naturae Аристотеля. Средневековые мыслители рассматривали цепь как меру близости существа к Богу и, соответственно, степень его духовного совер­шенства. Для мыслителей-ламаркистов более позднего времени она стала свиде­тельством подъема живых существ к венцу природы: человечеству.

Идее о том, что живые существа могут изменяться со временем, способствовала виталистическая концепция живого, которая пережила чистые механизмы Декарта. Если живые существа спонтанно изменялись в ходе собственного развития напротяжении времени от рождения до смерти и если они могли порождать новую жизнь благодаря размножению, то следует думать, что живые формы могут изме­няться на протяжении длительного времени. Виталистическая, романтическая концепция эволюции не была механистической, поскольку наделяла материю божественными атрибутами. Для последователей Ньютона тупая материя была набором в механистическом движении умного и имеющего цель Творца. Для ви­талиста сама материя была умной и обладала целью. Таким образом, витализм был романтическим взглядом на природу — защищающую и направляющую саму себя, прогрессивно раскрывающуюся с течением времени.

Вывод о том, что живые существа изменяются, встречал упорное сопротивле­ ние вплоть до 1800-х гг. Но по мере того как промышленная революция прокладывала дороги и елезнодорожные рельсы между холмов и гор, открывались слои горных пород, рассказывающие историю развивающейся жизни. В различных сло­ ях находили ископаемые остатки живых организмов, и, по мере того как извлекали все более глубокие и, следовательно, старые слои, ископаемые становились все более и более странными. Казалось, что жизнь вообще не была неизменной, как небеса Ньютона; она менялась и развивалась, как утверждали виталисты. Идея происхождения путем модификаций, то, что организмы, населяющие Землю сего­ дня, представляют собой модифицированных потомков первых простых живых форм, заняла прочное положение. Оставалось объяснить, каким образом происходит эволюция. Любая теория эволюции нуждается, по крайней мере, в двух компонен­ тах. Во-первых, необходимо предложить двигатель изменений, механизм, создаю­ щий потомков, которые хоть в какой-то степени отличаются от своих родителей. Во-вторых, необходимо выяснить средство сохранения изменений. Если иннова­ ции какого-либо организма не будут переданы его потомству, то они будут утраче­ ны, и эволюция происходить не будет.

Романтическая эволюция

Жан-Батист Ламарк (1744-1829) первым предложил значительную теорию эволю­ции. Натуралист, широко известный благодаря своим работам по систематике, Ламарк был самым «научным» носителем романтического взгляда на эволюцию. Он предположил, что двигателем изменений был виталистический тезис о том, что органическая материя имеет фундаментальные отличия от неорганической, который был тесно связан с романтическим утверждением, будто каждый живущий вид обла­дает врожденным стремлением к самосовершенствованию. Каждый организм стре­мится приспособиться к окружению и измениться в процессе адаптации, развить различные мускулы, приобрести различные привычки. Затем Ламарк заявил, что эти приобретенные черты сохраняются и каким-то образом передаются потомкам. Таким образом, результаты усилий каждого индивида по достижению совершенства сохраняются и передаются далее, и спустя несколько поколений виды животных и растений улучшаются, следуя своим побуждениям к совершенствованию. Современ­ная генетика разрушила романтически-виталистическое представление о природе. Как известно в настоящее время, органическая материя состоит всего лишь из сложно организованных неорганических соединений; ДНК представляет собой последова­тельность аминокислот. Цепь ДНК не меняется при модификациях тела индивида. (Определенные внешние воздействия, например яды или радиация, могут затронуть генетическую информацию, но это не то, что имел в виду Ламарк.) В те же времена, когда генетики еще не было, наследование приобретенных признаков было вполне приемлемым, и даже Дарвин время от времени соглашался с этим, хотя он никогда не разделял виталистический взгляд на вещи. Позднее и В. Вундт, и 3. Фрейд вери­ли, что приобретенные привычки и опыт способны передаваться по наследству.

Итак, во времена Дарвина концепция эволюции получила широкое распро­странение, ее не разделяли лишь религиозные фанатики и единицы из биологиче­ского истеблишмента, которые все еще верили в постоянство видов. Присутство­вала натуралистическая, но романтическая концепция эволюции. В 1852 г. Герберт Спенсер, английский ламаркист, пустил в ход выражение «выживание наиболее приспособленных». В 1849 г., за десять лет до публикации труда Дарвина «Проис­хождение видов» (1859/1959), Альфред Теннисон в поэме In memoriam косвенно выразил взгляд на эволюцию как на борьбу за существование, хотя сам этого взгля­да не одобрял:

И неужели Бог с Природой в ссоре

Из-за того, что Природа навевает столь злые сны?

Она выглядит такой заботливой по отношению к видам,

И такой невнимательной к одной-единственной жизни (Песнь 56,1.5-8).

Позже в этой поэме А. Теннисон изображает природу «с окровавленными зуба­ми и когтями» (Песнь 56, 1.15).

Революционер Викторианской эпохи: Чарльз Дарвин (1809-1882)

Эволюция более не была поэтическим образом, хотя дед Чарльза Дарвина, Эразм Дарвин, предвосхитил теорию своего внука в поэме «Зоономия». Она не была и романтической фантазией, вдохновляющей, но, в конечном итоге, бесполезной. Достижение Дарвина состоит в том, что он превратил эволюцию в теорию, согла­сующуюся с остальными положениями естественных наук и предлагающую нете­леологический механизм — естественный отбор, который пришел на смену роман­тическим представлениям об организмах и видах, старающихся усовершенствовать и улучшить себя. Затем потребовалась кампания, чтобы убедить ученых и широ­кую общественность в факте эволюции. Сам Дарвин никогда не был искушен в таких вещах. В некоторых отношениях он был ипохондриком (один биограф, У. Ирвин [W. Irivine, 1959], даже назвал его «безупречным пациентом»), а после путешествия на корабле «Бигль» стал еще и затворником и редко покидал свой сель­ский дом. Борьбой за выживание естественного отбора занимались другие, среди которых наиболее выделялся Томас Генри Гексли (1825-1895), «бульдог Дарвина». Формирование теории. Дарвин был молодым натуралистом, которому повез­ло попасть в кругосветную научную экспедицию на борту «Бигля» в 1831-1836 гг. Во время этого путешествия в мозгу Дарвина начали оформляться две основные идеи. В дождевых лесах Южной Америки на него произвело глубокое впечатление огромное разнообразие живых организмов — природа спонтанно выплескивала вариации формы как внутри одного вида, так и между видами. Например, на каждом гектаре дождевого леса обитало несколько сотен различных видов вьюрков. На Галапагосских островах Дарвин наблюдал виды вьюрков, которые сейчас назва­ны в его честь вьюрками Дарвина. Виды были сходны по строению тела, но каждый чем-то отличался по строению клюва. Более того, каждый тип клюва был приспо­соблен к способу питания данного вида. Вьюрки с длинными тонкими клювами охотились за Мелкими насекомыми в коре деревьев. Птицы с более короткими и твердыми клювами питались орехами и семенами. Дарвин отметил, что, по всей видимости, все эти виды произошли от общего предка и каждый изменился со временем, чтобы вести специфический образ жизни. Идея о том, что результатом эволюции является повышение приспособленности вида к окружающей среде, ста­ла основным принципом теории адаптации Дарвина.

Затем, спустя некоторое время после возвращения в Англию, Дарвин начал со­бирать данные о видах, их изменчивости и происхождении. Частично его исследо­вания были посвящены искусственному отбору, т. е. тому, как селекционеры рас­тений и животных улучшают породу. Дарвин разговаривал с голубятниками и са­довниками и читал их брошюры.. Одна из прочитанных им брошюр, «Искусство улучшения домашних животных», написанная в 1809 г. Джоном Себрайтом, ука­зывала, что природа точно так же отбирает одни признаки и отвергает другие, как это делают селекционеры: «Суровая зима или недостаток пищи, уничтожая слабых и больных, оказывают благотворное влияние самого искусного отбора» (цит. по: М. Ruse, 1975, р. 347). Итак, в 1830-х гг. у Дарвина уже сложилась зачаточная тео­рия естественного отбора: природа порождает бесчисленные вариации у живых организмов, и некоторые из этих вариаций отбираются для сохранения. Со време­нем изолированные популяции становятся приспособленными к окружающей сре­де. Но было непонятно, что поддерживает систему отбора? Почему должно проис­ходить улучшение вида? В случае искусственного отбора ответ ясен: селекционер производит отбор для того, чтобы получить желательные сорта растений или поро­ды животных. Но какая сила выполняет роль селекционера в природе? Дарвин не мог принять ламаркистского внутреннего стремления к совершенству. Причина от­бора должна находиться где-то вне организма, настаивал он, но вот где именно?

Дарвин получил ответ на этот вопрос в 1838 г., читая работу Томаса Мальтуса (1766-1834) «Очерк о влиянии принципа населения на будущее улучшение обще­ства» (1798/1993). Мальтус обратился к проблеме, которая волновала ученых по­зднего Просвещения: если прогрессируют наука и технология, то почему же все еще существуют нищета, преступность и войны? Он высказал предположение, что, хотя продуктивность людей возросла, рост населения всегда опережает рост снабжения товарами, поэтому жизнь неизбежно является борьбой слишком большого числа людей за слишком малое количество ресурсов. В своей автобиографии Дарвин утверждает, что, прочтя Мальтуса, наконец получил искомую теорию. Именно борь­ба за выживание приводила к естественному отбору. Существа боролись за скудные ресурсы. И те, кто был «слаб и болен», не могли обеспечить свое существование и умирали, не оставив потомства. Сильные и здоровые выживали и размножались. Таким образом, благоприятные изменения сохранялись, а неблагоприятные — эли­минировались. Борьба за выживание была двигателем эволюции, и только успеш­ные участники соревнования оставляли потомство.У Дарвина не было необходимости обращаться к мальтузианской концепции ин­дивидуальной борьбы за выживание. Как указывает Уильям Ирвин (W. Irvine, 1959), природа в ее эволюционных аспектах почти повторяла середину викторианской эпо­хи. Теория Дарвина «порадовала оптимистов середины века», которые узнали, что «природа движется вперед, явно руководствуясь деловыми принципами невмеша­тельства» (р. 346). Естественный отбор мог оскорбить набожных людей, но отнюдь не викторианского дельца времен индустриальной революции, который знал, что жизнь — это непрерывная борьба, поражение в которой ведет к нищете и бесчестию.

Формулировка теории. Дарвин разработал суть своей теории к 1842 г., в это время он впервые записал ее, еще не помышляя о публикации. Его теорию можно обобщить как логический аргумент (P. Vorzimmer, 1970). Во-первых, исходя из учения Мальтуса, Дарвин утверждал, что существует постоянная борьба за суще­ствование ввиду тенденции животных превосходить наличные кормовые ресурсы. Позднее он признал, что ключевым моментом борьбы является борьба за размно­жение (С. Darwin, 1871/1896). Животные должны бороться не только за то, чтобы выжить; они должны также бороться с представителями своего же пола за доступ к особям противоположного. В типичном случае самцы соревнуются друг с дру­гом за доступ к самке, делая выбор самки силой эволюции. Во-вторых, природа постоянно образует изменчивые формы как внутри одного вида, так и между раз­ными видами. Следовательно, организмы, обладающие неблагоприятными призна­ками, не размножаются, и такие признаки исчезают. Наконец, поскольку мелкие адаптивные изменения следуют друг за другом на протяжении веков, то происхо­дит дифференциация видов от одного общего ствола, по мере того как виды при-спосаблив'аются к своему окружению. Более того, условия окружающей среды тоже изменяются, отбирая новые признаки для сохранения, и поэтому происходит еще более сильная дивергенция видов от их родительских форм. Таким образом, наблюдаемое разнообразие в природе можно объяснить как результат нескольких механических принципов, осуществляющихся на протяжении нескольких милли­онов лет, в процессе того, как происходила эволюция одних видов в другие.

В сформулированном виде теория имела определенные недостатки. Без совре­менных генетических знаний происхождение изменчивости и природу ее переда­чи объяснить было невозможно. Дарвин так никогда и не смог преодолеть эти труд­ности и, по сути дела, защищая свою теорию от критиков, был вынужден все бли­же и ближе подходить к ламаркизму. По иронии судьбы, в то самое время, когда Дарвин писал и отстаивал свою работу «Происхождение видов», никому не извест­ный австрийский монах Грегор Мендель (1822-1884) занимался исследованиями наследственности, которые, в конце концов, смогли разрешить затруднения Дар­вина. Работа Менделя была опубликована в 1865 г., но ее полностью проигнориро­вали; полученные результаты были вновь открыты в 1900 г. и заложили фундамент современной генетики. К тому моменту, когда Дарвин умер, он заслужил погребе­ние в Вестминстерском аббатстве, но вплоть до 1930-х гг., когда синтез генетики и естественного отбора привел к созданию неодарвинистской теории, теория эво­люции не оказывала серьезного влияния на биологию.

Идеи Дарвина оформились к 1842 г., однако непонятно, почему же он не попы­тался опубликовать их тогда. Историки высказали множество предположений

о причинах промедления (R. J. Richards, 1983). Некоторые историки, находясь под влиянием психоаналитических концепций, полагали, что у Дарвина, который со­бирался стать священником, развился невроз из-за материалистических следствий эволюции, в результате которого он захотел предать забвению свое собственное открытие. Другие утверждали, что задержка была вызвана тем, что Дарвин увлек­ся другими, менее теоретическими, срочными проектами, например публикацией своих исследовательских материалов, собранных на «Бигле», и восьмилетним ис­следованием морских желудей. Другие теории основной упор делают на научной осторожности Дарвина. Он знал, что идея эволюции посредством естественного отбора была опасной. Она уничтожала успокоительный прогрессивный аспект ламаркистской романтической теории, поскольку в формулировке Дарвина эволю­ция не была направленной, организмы всего лишь приспосабливались к измене­ниям окружающей среды. Если бы эта теория была предложена преждевременно, ее могли бы сразу отбраковать. Он хотел представить завершенную и последова­тельно доказанную теорию. Дарвин также признавал, что его идеи сталкиваются с теоретическими проблемами, самой главной из которых было существование альтруизма у животных. Как мог альтруизм возникнуть в процессе эволюции, осу­ществляемой посредством естественного отбора, если альтруизм, по определению, подразумевает совершение действий на благо другого за свой собственный счет? Появление генов альтруизма, на первый взгляд, самоубийственно. Эту проблему не удавалось решить до тех пор, пока в 1960-х и 1970-х гг. не были сформулирова­ны идеи родственного отбора и реципрокного альтруизма (М. Ridley, 1996).

Публикация теории. В любом случае, Дарвин продолжал разрабатывать свою теорию и искать ее эмпирические подтверждения, пользуясь даже слухами. Восем­надцатого июня 1858 г. руку Дарвина подтолкнули обстоятельства. Его ошеломи­ло открытие, что кто-то еще открыл его теорию. Он получил письмо от Альфреда Рассела Уоллеса, своего коллеги-натуралиста, но более молодого и смелого, чем Дарвин. Уоллес тоже побывал в Южной Америке, и его тоже впечатлило разнооб­разие жизни там. Затем, уже в Юго-Восточной Азии, сидя в палатке из-за пролив­ных дождей, он тоже прочитал работу Мальтуса и получил такое же озарение, как и Дарвин. Хотя он не знал Дарвина, он приложил к письму свою статью с изложе­нием теории и попросил Дарвина опубликовать ее.

Дарвин попал в затруднительное положение. Он хотел получить известность первооткрывателя естественного отбора, но не мог отрицать и авторские права Уоллеса. Поэтому Дарвин и его друзья устроили так, что статьи Уоллеса и Дарви­на прочитали в их отсутствие 1 июля 1858 г. в Линнеевском обществе Лондона, что сделало Дарвина и Уоллеса соавторами открытия естественного отбора. Дарвин набросал краткую версию своей работы об эволюции, которая появилась в 1859 г. под названием «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за существование». Она содержала его теорию с массой подтверждающих фактов. Книга «Происхождение видов» написана элегантно. Дар­вин был внимательным наблюдателем природы, и страницы его книги изобилуют интригующими описаниями сложных взаимных переплетений жизни. Она подвер­галась пересмотрам вплоть до шестого издания, вышедшего в 1872 г., поскольку Дарвин пытался отвечать своим научным критикам (как оказалось, безуспешно),не зная генетики. Дарвин написал множество других работ, в том числе книгу о про­исхождении человека и выражении эмоций у людей и других животных. Эти две последние его работы закладывают фундамент психологии адаптации и, следова­тельно, будут рассмотрены несколько позже.

Принятие и влияние идеи эволюции путем естественного отбора

Мир оказался хорошо подготовленным к теории Дарвина. Идея эволюции вита­ла в воздухе и до 1859 г., поэтому, когда «Происхождение видов» вышло в свет, образованные люди восприняли ее серьезно. Биологи и натуралисты приветство­вали книгу с различной степенью критицизма. Некоторые тезисы Дарвина, на­пример о том, что все живые организмы произошли от одного общего предка в далеком прошлом, были не очень новы и имели широкое признание. Но с теори­ей естественного отбора возникли огромные трудности, и для ученых все еще было весьма просто положиться на какую-либо форму ламаркизма, увидеть руку Бога в прогрессивной эволюции или исключить людей из сферы действия есте­ственного отбора, поскольку Дарвин ничего не сказал об этом. Тем не менее идея о том, что люди — часть природы, витала в воздухе, и Фрейд назвал дарвинизм вторым великим ударом по человеческому Эго.

Во многих отношениях дарвинизм был не революцией, а частью натурализма эпохи Просвещения. Дарвин беспокоился только о своей теории естественного отбора, но остальные вплели ее в гобелен человеческой науки. Герберт Спенсер, который верил в выживание самых приспособленных еще до Дарвина и безжалост­но применял эту идею к людям и обществу, был влиятельным сторонником мета­физического дарвинизма. Другим был Томас Гексли, использовавший эволюцию для борьбы с Библией, чудесами, спиритуализмом и религией вообще.

Гексли многое сделал для того, чтобы способствовать популяризации дарвиниз­ма как натуралистической метафизики. Теория Дарвина не положила начала кри­зису общественного сознания XIX в. Глубокие сомнения в существовании Бога и относительно смысла жизни восходят к XVIII столетию. Дарвинизм не бросил научный вызов старому мировоззрению Средневековья и Возрождения. Он стал кульминацией вызова, затруднив исключение людей из сферы действия неизмен­ных, определенных законов природы. В работе «Место человека в природе» (1863/ 1954) Гексли тщательно сопоставляет людей с ныне живущими крупными обезья­нами, низшими животными и ископаемыми предками, показывая, что мы на самом деле эволюционировали от низших форм жизни. В руках людей, подобных Гекс­ли, наука стала не просто разрушителем иллюзий, но и новой метафизикой, пред­лагавшей спасение посредством самой науки. Т. Гексли писал:

Эта новая природа, рожденная наукой на основе фактов... составляет основу нашего благосостояния и условие нашей безопасности... Это связь, объединяющая в единое целое области, превосходящие по размеру империи древности; она защитит нас от повторения чумы и голода прежних времен; это источник бесконечного комфорта и удобств, которые не просто роскошны, но способствуют физическому и моральному благосостояни ю.

Еще более экспансивно в своей книге «Мученичество человека» писал Винвуд Рид: «Бог Света, Дух Знания, Божественный Разум постепенно распространитсяпо планете... Тогда будут неизвестны голод и недоедание... Болезни исчезнут... Изобретут бессмертие... Человек станет совершенным... Он будет тем, кто восхва­ляется толпой как Бог...» (цит. по: W. E. Houghton, 1957, р. 152). Эта надежда на­поминает позитивизм О. Конта, который Гексли называл «католицизм минус хри­стианство». Но некоторым новая религия научной гуманности была явно близка. Гексли (Yuxley, 1863/1954) хвастливо заявлял о практических плодах науки: «Каждое химически чистое вещество используется на производстве, каждый ано­мально урожайный сорт растений или быстро растущая и нагуливающая жир по­рода животных». К сожалению, сегодня слова Гексли напоминают о химических канцерогенах, безвкусных помидорах и телятах, нафаршированных стероидами.

Дарвинизм не породил викторианские сомнения, но интенсифицировал их. Дар­вин совершил ньютоновскую революцию в биологии, лишил природу ее романтиче­ского капитала N, сведя эволюцию к случайной изменчивости и случайной победе в борьбе за выживание. Началось сведение биологической природы к химической, за­вершившееся открытием ДНК. В психологии дарвинизм привел к возникновению психологии адаптации. Предположив существование эволюции, каждый вправе спро­сить, каким образом разум и поведение, столь отличные от органов тела, помогают каждому существу приспосабливаться к окружающей среде. Б. Ф. Скиннер тщатель­но примерял свой радикальный бихевиоризм на дарвиновскую изменчивость, отбор и сохранение. Но Б. Ф. Скиннер был склонен недооценивать то, насколько сильно природа каждого вида, включая и Homo sapiens, сформирована эволюционным на­следием. Сегодня эволюционная психология (J. Barkow, L. Cosmides and J. Tooby, 1994; Dennett, 1996) создает более полную картину человеческой природы.

Многие люди, однако, не могут принять натурализм, или он вызывает у них силь­ную депрессию. Сам Гексли в последних статьях писал, что человек занимает уни­кальное место среди животных, поскольку благодаря своему интеллекту смог воз­выситься и выйти за пределы естественного Космического процесса и органической эволюции. Похожие чувства, достаточно обычные и для ученых, и для обычных людей, помогают понять причину популярности как во времена, предшествующие Дарвину, так и после него, различных полу- и псевдонаучных тенденций, основан­ных на уникальности рода людского. Епископ Уилберфорс, Уильям Дженнингс Брайан и другие защитники Библии нападали на эволюцию только за тем, чтобы быть сокрушенными столь мощными личностями, как Гексли или Кларенс Дарроу. По мере того как рос авторитет науки и уменьшалась власть религии, многих лю­дей привлекали движения, в которых смешивались наука и вера.

Начало психологии адаптации в Британии Ламаркистская психология: Герберт Спенсер (1820-1903)

Летом 1854 г. Герберт Спенсер начал писать труд по психологии, «направление мысли которого имело мало общего с направлением мысли, преследуемым ранее» (1904). Его работа под названием «Принципы психологии» появилась на следую­щий год. Эта книга дает своему автору полное право считаться основателем пси­хологии адаптации. Бэйн объединил ассоцианизм и сенсомоторную концепцию функций мозга; но, хотя он и признавал достоверность дарвинистской эволюции,его психология оставалась частью классического, доэволюционного ассоцианизма. В своих трудах, появившихся еще до Дарвина, Спенсер объединил ассоцианизм и сенсомоторную концепцию с ламаркистской эволюцией. Следовательно, он пред­восхитил психологию адаптации. Более того, он не только поднял два вопроса эво­люции, но также и дал ответы на них в таком стиле, который с тех пор стало основ­ным в англо-американской психологии.

«Принципы психологии» Спенсера являлись всего лишь частью его всеобъем­лющей синтетической философии. Спенсер был величайшим систематизатором со времен Фомы Аквинского, хотя сам считал себя вторым Ньютоном. Еще одной частью его системы были «Принципы социологии». В этой области знаний Спен­сера также считают основоположником. Фома Аквинский построил всю филосо­фию вокруг христианского Бога. Спенсер построил ее вокруг ламаркистской эво­люции, в которую поверил еще в 1852 г. Он соотнес все вопросы, метафизические и прочие, с принципом эволюции и представил ее как космический процесс, охваты­вающий не только органическую эволюцию, но и эволюцию разума и общества.

В 1854 г. Спенсер писал: «Если доктрина Эволюции верна, неизбежен вывод о том, что Разум можно понять, лишь наблюдая, как он эволюционирует». Спенсер разрабатывал оба вопроса эволюционной психологии. Рассматривая вопрос об индивиде, он считал развитие процессом, при котором связи между идеями отра­жаются точно так же, как связи между событиями, происходящими в окружающей среде. Связи между идеями построены по принципу смежности. В 1897 г. Спенсер писал: «Рост интеллекта в огромной степени зависит от закона, который гласит следующее: когда два физических состояния следуют непосредственно одно за другим, возникает такой эффект, что если первое состояние впоследствии вновь происходит, то есть некоторая тенденция, что второе последует за ним». Эта тен­денция усиливается по мере того, как идеи все чаще ассоциируются друг с другом. Подобно Бэйну, Спенсер пытался логическим путем вывести законы психических ассоциаций из сенсомоторной конституции нервной системы и головного мозга. В общих чертах анализ индивидуального разума Спенсера находится в рамках ато­мистического ассоцианизма. Он разбил сложные феномены интеллекта на основ­ные составляющие (Н. Spencer, 1897) и, рассматривая развитие разума как приспо­собление к условиям окружающей среды, добавил к воззрениям Бэйна эволюци­онную концепцию.

Спенсер изображал мозг как сенсомоторное ассоциативное устройство, утверж­дая (Н. Spencer, 1897), что «человеческий мозг — это организованный регистр бес­конечно многочисленных переживаний». Из его точки зрения вытекало два важ­ных следствия. Принимая во внимание ламаркистскую идею наследования при­обретенных признаков, можно сделать инстинкт приемлемым для ассоцианистов и эмпириков. Спенсер объяснил, каким образом мозг накапливал опыт в ходе эво­люционной цепочки, приведшей к появлению человеческого организма. Таким образом, врожденные рефлексы и инстинкты представляют собой всего лишь ас­социативные привычки, настолько хорошо заученные, что они стали частью гене­тического наследия вида. Подобные привычки могут быть приобретены в течение не индивидуальной жизни, а жизни всего вида, в соответствии с законами ассоци­ации. Врожденные идеи более не ужасали эмпириков.

Второе следствие объединения эволюции и сенсомоторной концепции нерв­ной функции более знаменательно: различия в психических процессах у разных видов сводятся к тому, какое количество ассоциаций в мозге они способны уста­новить. Любой головной мозг работает одним и тем же способом, посредством ассоциаций, и существуют лишь количественные различия в богатстве этих ассоциаций. Как писал Спенсер (Н. Spencer, 1897): «С впечатлениями, полу­ченными более низким интеллектом, вплоть до самого низкого, обращаются согласно модели». Таким образом, отвечая на вопрос вида, Спенсер отрицает ка­чественные различия между видами и допускает лишь количественные, ассо­циативные различия. Эта идея касается как внутривидовых различий, так и межвидовых; он говорил, что «европейцы унаследовали мозг на 20-30 кубиче­ских дюймов больше, чем папуасы», Это подразумевает, что «цивилизованный человек обладает более сложной или гетерогенной нервной системой, чем не­цивилизованный».

Выводы Спенсера имеют огромную важность для развития психологии адапта­ции. Принимая во внимание его схему, сравнительную психологию следовало бы направить на изучение видовых различий в простом ассоциативном научении, ис­следования, ставящего своей целью количественную оценку единственного изме­рения «интеллекта», вдоль которого можно расположить животных. Более того, по­добные исследования можно было бы производить в лаборатории, игнорируя ес­тественную окружающую среду организма. Если мозг не больше, чем изначально пустой ассоциативный механизм, действующий по принципу «стимул-ответ», то не имеет значения, являются ли ассоциации естественными или изобретенными; фактически лаборатория предлагает более высокий уровень контроля за процес­сом, чем наблюдения в природе.

Из этого также следует, что если все организмы научаются одним и тем же спо­собом, то результаты изучения простого научения у животных, с их точностью, вос­производимостью и строгостью, можно распространить без серьезных модифика­ций на научение человека. Мы увидим, что все эти условия имеют фундаментальную важность для бихевиоризма — психологии адаптации XX в. Бихевиористы ищут законы научения, которые справедливы, по крайней мере, для всех млекопитающих, и допускают распространение открытий, полученных на животных, на психологию человека — часто даже без подтверждающих данных.

Одним из способов применения теории эволюции к человеческому обществу является рассмотрение его как арены борьбы за существование. Эта установка на­зывается социальным дарвинизмом, хотя начало ей положил Спенсер еще до Дар­вина. Спенсер утверждал, что надо позволить естественному отбору идти и в слу­чае человека. Правительство ничего не должно делать для того, чтобы помогать бедным, слабым и беспомощным. В природе слабые и беспомощные животные, равно как и их плохие наследственные признаки, устраняются естественным отбором. Спенсер говорил, что так должно быть и в человеческом обществе. Правительству следует оставить в покое космический процесс, отбор самых приспособленных усовершенствует человечество. Помогать людям-неудачникам — означает лишь способствовать деградации вида, позволяя им иметь детей и таким образом пере­давать по наследству свою тенденцию к ошибкам.

Когда в 1882 г. Спенсер совершал турне по США, с ним обращались как со зна­менитостью. Социальный дарвинизм обладал исключительной привлекательно­стью в капиталистическом обществе невмешательства, в котором он мог оправдать даже беспощадную конкуренцию на основании того, что такая конкуренция совер­шенствует человечество. Хотя социальный дарвинизм обещал, в конце концов, совершенство вида, он был глубоко консервативным, поскольку рассматривал все реформы как вмешательство в законы природы. Американский социал-дарвинист Эдвард Юманс жаловался на разгул грабителей, но, когда его спросили, что он пред­лагает с этим делать, он ответил: «Ничего» (цит. по: R. Hofstadter, 1955). Только века эволюции могут облегчить проблемы людей.

Дарвинистская психология

Эволюционные принципы Спенсера, хотя и вдохновленные трудами Ж.-Б. Ламар-ка, не противоречат теории Дарвина о естественном отборе. Единственное новое предположение, которое потребовалось сделать, — это то, что естественный отбор породил сенсомоторные нервные системы, которые, как считают, существуют у всех животных, что подтверждало ассоцианистскую теорию разума и, позднее, по­ведения. Многие натуралисты-мыслители, включая самого Дарвина, сознательно или бессознательно придерживались ламаркистской точки зрения на прогрессив­ную эволюцию и иногда даже соглашались с наследованием приобретенных при­знаков. Таким образом, ламаркистская психология Спенсера незаметно раствори­лась в дарвинистской психологии.

Учение Дарвина в применении к людям. Основным затруднением, связанным с работой Ч. Дарвина «Происхождение видов», было то, что Т. Гексли называл местом человека в природе. В полной, натуралистической картине эволюции человек являет­ся частью природы, а не существом, выходящим за ее пределы. Это касается всех, не­зависимо от того, согласны они с этим или нет. Но в самом «Происхождении» о чело­веческой психологии говорится мало. Мы знаем, что в своих ранних записках, датиру­емых 1830-ми гг., Дарвин рассматривал эти вопросы, но, по всей видимости, оставил идею об их публикации, поскольку это могло вызвать слишком много проблем. Всю свою жизнь Дарвин думал о произведении об эволюции со всеми ее гранями, но ни­когда не написал его. Во всяком случае, этого не случилось до 1871 г., когда он, нако­нец, опубликовал кишу «Происхождение человека», в которой человеческая природа рассматривалась как подпадающая под действие естественного отбора.

Целью Дарвина в этой книге было показать, что «человек произошел от каких-то менее организованных форм». Он провел широкое сравнение поведения чело­века и животных и пришел к следующему заключению:

Различия в разуме человека и высших животных, хотя и велики, очевидно являются различиями в степени, а не различиями по типу. Мы увидели, что все чувства и ин­туиция, различные эмоции и способности, такие как любовь, память, внимание, лю­бопытство, подражание, рассудок и т. д., которыми похваляется человек, можно най­ти в зачаточном, а иногда даже в хорошо развитом состоянии у низших животных. Даже благородная вера в Бога не является прерогативой людей (1896).

В «Происхождении человека» Дарвин также не уделил психологии особого внимания. Он чувствовал, что Спенсер уже заложил основы эволюционной психологи. Тем не менее работа Дарвина во многом противоречила «Принципам» Спенсера. Дарвин следовал принципам психологии способностей, считая ассоци­ации вторичным фактором мышления. В какой-то степени Дарвин имел дело по­чти исключительно с проблемой вида, поскольку предполагал, что эволюция фор­мирует способности. Он также допускал огромное значение факторов наследствен­ности, рассуждая порой как нативист. По Дарвину, по наследству передается склонность как к добродетели, так и к преступлению; женщина генетически усту­пает мужчине. С другой стороны, Дарвин соглашался со Спенсером в том, что при­рода видовых различий скорее количественная, чем качественная, и что хорошо заученные привычки могут превратиться во врожденные рефлексы. Ламаркист­ская и дарвинистская психологии различаются не по содержанию, а по акцентам. Основное различие состоит в том, что психология Дарвина — лишь часть матери­алистической, эволюционной биологии. Напротив, психология Спенсера была ча­стью грандиозной метафизики, которая тяготела к дуализму и утверждала, что за пределами достижения науки существует «непознаваемое». Дарвин очистил пси­хологию адаптации от метафизического влияния.

Дух дарвинистской психологии: Фрэнсис Гальтон (1822-1911). Мы уже встре­чались с Фрэнсисом Гальтоном как с основоположником тестирования интеллек­туальных способностей. Сейчас мы имеем дело с ним как с психологом адаптации. Гальтон представлял собой великолепный пример особого типа викторианской эпохи, джентльмена-дилетанта. Располагая собственными средствами, он мог на­правлять свой пытливый ум на все, что желал. Он объездил большую часть Афри­ки и написал руководство для путешественников, опытным путем исследовал эф­фективность молитв, обнаружил возможность установления личности с помощью отпечатков пальцев. Значительную часть его обширных исследований составляли изыскания в области психологии и социологии. Например, он пытался установить, в какой части Великобритании больше всего красивых женщин, занимался изу­чением близнецов, чтобы выяснить, что в формировании личности зависит от при­роды, а что от воспитания, пытался использовать косвенные измерения поведения (уровень беспокойства), чтобы количественно оценить психическое состояние (скуку). Он изобрел метод свободных ассоциаций при исследовании памяти, ввел использовал анкеты для получения данных о психических процессах, например психических образах. Как мы уже знаем, он применил антропоморфические тесты на тысячах людей.

Хотя исследования Гальтона были настолько эклектичны, что не составили исследовательской программы и его нельзя считать психологом в таком же смыс­ле, как В. Вундта, Э. Б. Титченера или 3. Фрейда, Гальтон сделал важный вклад в развивающуюся психологию адаптации. Он расширил границы психологии на­столько, чтобы она охватила проблемы, исключенные Вундтом. В своей книге «Исследование человеческих способностей» (1883/1907, р. 47) Гальтон писал: «Ни один профессор психологии не может утверждать, что знает все элементы того, что преподает, если он не знаком с обычными явлениями идиотии, безумия и эпилеп­сии. Он должен изучить проявления болезни и врожденной глупости, так же как и высокого интеллекта». Вундт стремился понять только нормальный разум взрос­лых. Гальтона интересовал любой человеческий разум.

Г. Спенсер положил начало психологии адаптации, но Гальтон кратко очертил ее. Его эклектичный подход и к методам, и к изучаемому предмету, его привлече­ние статистики характеризуют дарвинистскую психологию. Кроме того, его инте­рес к индивидуальным различиям указывал на будущее: в немецкой рационалист­ской манере Вундт хотел описать трансцендентный человеческий разум; он считал исследование индивидуальных различий иностранным влиянием, а их существо­вание — досадной помехой. Гальтон же, руководствуясь эволюцией, особенно кон­цепцией изменчивости, интересовался всеми факторами, делающими людей столь различными. Исследование индивидуальных различий — существенный элемент дарвинизма, поскольку без изменчивости не может быть дифференциального от­бора и улучшения вида.

Улучшение человеческого рода и было целью Гальтона. В основе его разнообраз­ных исследований лежала не научная программа, а «религиозный долг». Он был убеж­ден, что самые важные индивидуальные различия, в том числе морали, характера и интеллекта, не являются приобретенными. Его целью было продемонстрировать, что эти признаки врожденные, а затем измерить их, чтобы использовать при рождении будущих поколений. Евгеника — это селективное выведение людей для улучшения вида. В своей книге «Гений наследственности» Гальтон предлагал:

Показать, что природные способности человека получены по наследству, с точно теми же ограничениями, которые существуют для физических признаков во всем органическом мире. Следовательно, поскольку легко, не нарушая эти ограничения, получать посредством тщательного отбора собак или лошадей, особо одаренных в отношении бега или чего-то еще, вполне практично создать одаренную расу людей путем тщательно подобранных браков в течение нескольких поколений (1869-1925).

Улучшение индивидов было основным научным интересом Гальтона, и он по­лагал, что избирательное выведение улучшит человечество быстрее, чем образова­ние. Программа Гальтона по селективному выведению людей представляла собой форму позитивной евгеники, пытавшейся подобрать индивидов, особенно «подхо­дящих» для вступления в брак. Гальтон выдвинул идею о поиске десяти наиболее талантливых мужчин и женщин Великобритании. Когда это было сделано, он орга­низовал их чествование, на котором предложил каждому огромную по тем време­нам сумму в 5 тыс. фунтов стерлингов, если они вступят в брак друг с другом.

Когда в 1869 г. Гальтон впервые опубликовал подобные предложения, они не нашли широкой поддержки. Но в конце XIX в. британцы ими заинтересовались. На фоне очень трудной победы над бурами в Южной Африке и сокращения импе­рии британцев начала беспокоить проблема деградации их нации. В 1902 г. 60 % бри­танцев были признаны негодными для прохождения воинской службы, что вызвало ожесточенные дебаты. В такой атмосфере политики всех толков обратили внимание на программу Гальтона.

В 1901 г. Карл Пирсон (1857-1936), близкий друг Гальтона, расширивший и усовершенствовавший его статистический подход к биологии, вынудил Гальтона вновь вступить в сражение за евгенику. Пирсон был социалистом, он противостоял консервативному, исповедывавшему невмешательство социальному дарвинизму и надеялся заменить его на евгенические программы, осуществляемые политиками. Гальтон, несмотря на свой преклонный возраст, согласился вернуться к работе и втом же году прочитал публичную лекцию о евгенике, а затем начал разрабатывать ее стратегию. В 1904 г. он пожертвовал 1,5 тыс. фунтов на исследования по евгени­ке и создание евгенического регистрирующего офиса при Лондонском универси­тете. В 1907 г. он помог основать Общество евгенического образования, которое начало издание журнала, Eugenics Review. Евгеника привлекала людей самой раз­ной политической принадлежности. Консервативные лидеры истеблишмента при­бегали к «законам о наследственности и развитии», чтобы поддержать свои крес­товые походы за нравственные, особенно сексуальные, реформы. Социал-радикалы могли привлекать евгенику как часть своих программ по политическому и обще­ственному реформированию. В течение первых десяти лет XX столетия о евгенике в Британии говорили очень много.

Несмотря на полученное внимание, британская евгеника, в отличие от амери­канской, добилась очень незначительных результатов в воздействии на обществен­ную политику. Программу Гальтона о вознаграждениях никогда не рассматрива­ли серьезно. Определенное внимание уделили законам, проводящим в жизнь не­гативную евгенику — попытки регулировать воспроизводство тех, кого посчитали «неприспособленными», но это были относительно мягкие меры, благодаря кото­рым социально беспомощных помещали в особые институты, где они могли полу­чать уход. Мнения британских евгеников в вопросе о необходимости правитель­ственных евгенических программ разделились; евгеники социал-радикального толка особенно страстно желали заменить законодательное принуждение образованием и добровольным контролем. Британские евгеники, в отличие от их американских коллег, никогда не раздували расизма и расовой истерии. Они всегда были силь­нее озабочены тем, чтобы побудить средний и высший классы к деторождению, которое неуклонно падало в течение длительного времени, чем злобно ограничи­вать воспроизведение рас, считавшихся низшими. Хотя евгеника зародилась в Британии, в англоязычном мире, как мы увидим далее, на практике ее осуществ­ляли только в Америке.

Подъем сравнительной психологии. Психология, основанная на эволюции, должна продвигать вперед исследования по сравнению различных способностей различных видов животных. Простое сравнение способностей человека и живот­ных восходит к Аристотелю, а Декарт и Юм строили на этих соображениях свои философские системы. Последователи шотландской школы психологии способно­стей утверждали, что нравственные способности человека отличаются от таковых у животных. Гальтон занимался изучением людей и животных для того, чтобы от­крыть специфические психические способности каждого вида. Но теория эволю­ции придала сравнительной психологии мощный импульс, поместив ее в широкий биологический контекст и дав веские обоснования. Во второй половине XIX в. сравнительная психология набирала силу, пока в XX в. специалисты по теории научения не стали отдавать предпочтение исследованиям животных, а не людей.

Можно сказать, что начало современной сравнительной психологии положила публикация в 1872 г. труда Дарвина «Выражение эмоций у человека и животных». Новый подход знаменовало следующее утверждение Дарвина, помещенное в предис­ловии к книге: «Нет никаких сомнений в том, что, до тех пор пока людей и других кивотных рассматривают как независимых созданий, это препятствует серьезному

исследованию причин экспрессии» (1872/1965, р. 12). Тем не менее тот, кто допус­кает, что «структура и привычки всех животных постепенно эволюционировали», посмотрит на весь предмет в новом и интересном свете. В дальнейшем Дарвин дела­ет обзор средств выражения эмоций, которыми обладают люди и животные, отме­чая их преемственность и показывая их универсальность для всех человеческих рас. Теория Дарвина очень ламаркистская по духу: «Действия, которые в начале явля­ются добровольными, скоро становятся привычными и, в конце концов, наслед­ственными, а затем могут совершаться даже вопреки желанию». Теория Дарвина гласит, что наше бессознательное выражение эмоций прошло через такое развитие.

Ранние работы по сравнительной психологии Дарвин систематически проводил совместно со своим другом Джорджем Джоном Романесом (1848-1894). В книге «Интеллект животных» (1883) Романее приводит обзор психических способностей животных от простейших до человекообразных обезьян. В более поздних работах, например в книге «Психическая эволюция человека», он пытается проследить по­степенную эволюцию разума на протяжении многих тысячелетий. Романее умер не успев завершить создание своей сравнительной психологии. Продолжателем его работы стал К. Ллойд Морган (1852-1936), который в своей книге «Введение в сравнительную психологию» (1894) отверг завышенную оценку интеллекта жи­вотных, данную Романесом. Романее достаточно произвольно наделил животных сложным мышлением, аналогичным своему собственному. Морган же утверждал, что мышление животных не следует переоценивать и руководствоваться при этом нужно лишь наблюдаемым поведением. Последним из основоположников британ­ской сравнительной психологии стал философ Леонард Т. Хобхауз (1864-1928), который использовал данные по сравнительной психологии для того, чтобы по­строить общую эволюционную метафизику. Он также провел ряд эксперименталь­ных исследований поведения животных, которые предвосхитили работы гешталь-тистов по интуиции животных и были предназначены для того, чтобы опроверг­нуть «надуманность» бихевиористских экспериментов.

Эти сравнительные психологи в своих теориях развития сочетали психологию способностей с ассоцианизмом и собрали весьма интересные факты. Они пресле­довали важные цели и использовали научные методы. Романее начал использовать в психологии объективный бихевиористический подход, сильно отличавшийся от субъективного метода интроспекции. Мы можем наблюдать не разум животных, а только их поведение; тем не менее целью британских психологов животных ни­когда не было простое описание поведения. Скорее, они хотели объяснить работу разума животных и, следовательно, пытались делать предположения о психиче­ских процессах, исходя из поведения. На проблемы, связанные с этой исследова­тельской программой, серьезно повлияло развитие бихевиоризма, основоположни­ками которого стали американские сравнительные психологи.

В плане методологии начало сравнительной психологии положил анекдотичный метод Романеса. Он собирал виньетки, изображающие поведение животных, и сор­тировал их, отбирая приемлемую и надежную информацию, для того чтобы рекон­струировать разум животных. Этот анекдотичный метод стал объектом насмешек американских ученых — поборников эксперимента, особенно Э. Д. Торндайка.

Метод страдал отсутствием контроля, доступного в лабораторных условиях, и яв­ной переоценкой интеллекта животных. Однако этот анекдотичный метод обла­дал преимуществами, не оцененными по достоинству в то время, поскольку позво­лял наблюдать поведение животных в естественных, непридуманных ситуациях. Мы еще увидим, как в 1960-х гг. психология животных столкнется с настоящими трудностями из-за того, что полагается исключительно на контролируемые лабо­раторные методы, упускающие из виду экологическую историю животных.

В теоретическом отношении выдвижение предположений о психических про­цессах на основании поведения представляло трудности. В общем, при этом слиш­ком легко приписать животному сложные психические процессы, которыми оно на самом деле не обладает; любое простое поведение можно объяснить (и ошибить­ся при этом) как результат сложных рассуждений. Любой, кто сегодня читает «Ин­теллект животных» Дж. Романеса, чувствует, что тот часто совершал эту ошибку. Канон Моргана, требующий консервативности предположений, стал попыткой справиться с этой проблемой.

В своих работах, посвященных разуму животных, К. Л. Морган (С L. Morgan, 1886) ввел знак отличия, который, к сожалению, получил меньшую известность и оказал меньшее влияние, чем знаменитый канон простоты. К. Л. Морган проводил различие между объективными предположениями о разуме животных на основании их поведения и проективными, или, как он называл их на философском жаргоне того времени, избирательными предположениями. Представьте, что вы наблюдае­те за собакой, сидящей на углу улицы в 15.30. Когда подъезжает школьный авто­бус, она вскакивает, виляет хвостом и смотрит, как автобус тормозит и останавли­вается. Собака смотрит на детей, выходящих из автобуса, и затем, когда выходит один из мальчиков, прыгает на него, лижет ему лицо, а потом мальчик с собакой вместе идут по улице. К. Л. Морган сказал бы, что объективно мы можем предпо­ложить наличие у собаки некоторых психических процессов. Она должна обладать достаточными перцептивными навыками, чтобы выбрать одного мальчика из тол­пы, выходящей из автобуса, а также, по меньшей мере, опознающей памятью, чтобы избирательно отреагировать на одного мальчика среди прочих. Подобные предпо­ложения объективны, поскольку постулируют существование некоторых внутрен­них когнитивных процессов, которые в дальнейшем можно исследовать, например, проверяя способности собаки к дискриминативному научению. С другой стороны, мы склонны приписать собаке субъективное психическое состояние — счастье, по аналогии с нашей собственной радостью, которую мы испытываем, когда встреча­ем отсутствовавших долгое время любимых. Подобные предположения, сделанные по аналогии с нашими собственными субъективными психическими состояниями, и есть проективные предположения Моргана, поскольку, делая их, мы проециру­ем наши собственные чувства на животных. Объективные предположения в науке вполне легитимны, по утверждению Моргана, поскольку они не зависят от анало­гий, не эмоциональны и не вызывают подозрений при дальнейшей эксперимен­тальной верификации. Проективные предположения не легитимны с научной точ­ки зрения, поскольку являются результатом приписывания наших собственных чувств животным и не могут быть оценены более объективно. Морган утверждалне то, что у животных нет чувств, а только то, что их чувства, если они есть, выпа­дают из сферы действия научной психологии.

Различие, проведенное Морганом, очень важно, но сравнительные психологи им пренебрегают. Когда в 1890-х гг. американские психологи животных высмеивали методы Романеса за смехотворность, абсурдность субъективных предположений (употребление эпитетов «счастливый» и «беззаботный» по отношению к крысам) привела к тому, что какие-либо дискуссии о разуме животных вообще отвергались.

Если бы на проведенное Морганом различие между объективными и проектив­ными предположениями обратили внимание, то стало бы ясно, что, хотя проектив­ные предположения с научной точки зрения не выдерживают никакой критики, объективные предположения вполне достоверны.

Но какие бы консервативные и осторожные реконструкции разума на основе поведения ни делались, все равно оставались сомнения. Как писал Романее:

Скептицизм этого сорта логически связан с отрицанием доказательств наличия ра­зума, не только в случае низших животных, но и в случае высших, а также и у других людей, отличающихся от самого скептика. Поскольку все возражения, которые мо­гут быть выдвинуты против использования предположений... могут быть с равным основанием применены к любому разуму, отличающемуся от того, которым облада­ет возражающий индивид (Romanes, 1883, р. 5-6).

Подобный скептицизм составляет самую суть бихевиористской революции. Бихевиорист может допустить, что он обладает если не разумом, то сознанием, но не привлекает понятие психической активности для того, чтобы объяснить пове­дение животных или других людей.

Психология адаптации возникла в Англии, где родилась современная теория эволюции. Но более плодородную почву для своего развития она нашла в одной из бывших английских колоний — Соединенных Штатах. Там она стала единствен­ным направлением психологии, и, когда психология в США добилась господства, то же самое произошло и с психологией адаптации.

Функциональная психология в Европе

Наиболее сильная школа функциональной психологии сложилась в США, но на­правления психологии, которые можно было ассоциировать с функционализмом, возникли и в Европе. Так, с функциональной психологией часто смешивали пси­хологию Ф. Брентано, поскольку та была известна как «психология акта». Подоб­ным же образом «функциональной» можно назвать вюрцбургскую школу, так как она занималась исследованием психических процессов, и ей принадлежит откры­тие бессодержательного (безобразного) мышления.

Джеймс Уорд (1843-1925). В Британии, на родине современного эволюцион­ного учения, функциональная психология нашла своего Уильяма Джеймса в лице Джеймса Уорда, которого иногда называют «отцом современной британской пси­хологии» (Turner, 1974). Одно время он был священником, но после кризиса веры обратился сначала к физиологии, затем к психологии и, наконец, к философии, точно так же как Джеймс. Авторитет Уорда в британской психологии утвердился с появлением в девятом издании Британской энциклопедии (1886) его статьио психологии. Это была первая- энциклопедическая статья под таким названием, а позднее Уорд переработал ее в книгу. Он работал в Кембриджском университе­те, где предпринимал активные попытки создания психологической лаборатории.

Цодобно Джеймсу, Уорд отвергал атомистический анализ континуума сознания. Он ратовал не за атомизм ощущений, а за функциональный взгляд на сознание, мозг и целый организм. Уорд писал (Word, 1904, р. 615): «Если подходить с функциональ­ной точки зрения, то весь организм представляет собой единое целое... психическая химия является лишь пародией на растущую сложность Физической жизни». Для Уорда перцепция была не пассивной рецепцией ощущения, а активным постижением окружающей среды. Одно из его высказываний близко к воззрениям Джеймса: «Не просто восприимчивость, а творческая, или избирательная, активность является сутью субъективной реальности» (Word, p. 615). В другом случае его мысли близки к идеям Дарвина: «С психологической точки зрения, единственной функцией перцепции и мышления является руководство действиями и подчинение волевым актам — для того чтобы способствовать самосохранению и улучшению» (Word, 1920, р. 607).

Уорд, как и Джеймс, был представителем прагматической (или функциональ­ной) психологии. Оба они считали сознание активной, избирательной сущностью, которая приспосабливает организм к окружающей среде и, таким образом, служит борьбе за существование. Общим между ними было также стремление к защите религии от натурализма Гексли: последние крупные работы Уорда посвящены опровержению натурализма и поддержке христианства.

Влияние Уорда на английскую психологию сохранялось много лет. Британия сохранила функциональную психологию, которая послужила позднее ориентиром когнитивной психологии. Сохранялся и антиатомизм Уорда, который позднее под­хватили антиассоцианисты. Кембриджский психолог Фредерик Бартлетт (1887-1969), например, недвусмысленно возражал против попыток рассматривать память как приобретение дискретных «битов» информации в виде бессмысленных слогов, которые использовались в большинстве экспериментов по изучению памяти. Вме­сто этого Фредерик Бартлетт изучал запоминание повседневных текстов. Он утвер­ждал, что прозаический текст представляет собой не набор атомистических идей, а, скорее, воплощение какого-то большего значения, которое он называл schema (схема). Бартлетт (Bartlett, 1932/1967) показал, например, что различные культуры обладают различными схемами для организации своего опыта и что, следовательно, истории одной культуры вносят в память носителя другой культуры систематические искажения. Когда в 1960-х гг. исследовали альтернативы бихевиоризму, теория схем Бартлетта была возрождена и пересмотрена.

Герман Эббингауз (1850-1909). Исследования памяти Германа Эббингауза оказали огромное влияние на последующее развитие психологии. Однажды моло­дой доктор философии Эббингауз в магазине старой книги наткнулся на «Элемен­ты психофизики» Фехнера. Его восхитила научная точность работы, посвященной перцепции, и он решил взяться за «высшие психические процессы», которые В. Вундт исключил из экспериментального изучения. В 1879 г. Эббингауз поста­рался продемонстрировать ошибку В. Вундта, используя в качестве субъекта толь­ко самого себя. В результате в 1885 г. появилась его книга «Память», которую даже Вундт оценил как важный вклад в психологию. Благодаря этой работе Эббингауз получил место профессора в престижном Берлинском университете.

«Память» содержала тщательно разработанную программу исследований. Эб-бингауз решил изучить формирование ассоциаций при заучивании серийных спис­ков бессмысленных слогов, для чего составил бессмысленные комбинации из трех букв. Подбирая бессмысленные слоги для запоминания Эббингауз обнаружил функционалистский склад своего мышления. Он выбрал бессмысленные слоги, по­скольку они не имели значения и поскольку однообразие их содержания не оказы­вало дифференциального влияния на процесс запоминания. Он хотел изолировать и исследовать память как чистую функцию научения, абстрагируясь от любого вли­яния содержания.

Эббингауз оставался скорее эклектичным, чем систематичным мыслителем, и его влияние проистекает, главным образом, из его работы, посвященной памяти, нежели из его теоретических взглядов, но это влияние было весьма значительным. В Германии изучением памяти занимались Г. Э. Мюллер (G. E. Muller) и его кол­леги; они предложили оригинальные методики и теории, предвосхитившие когни­тивную психологию. В США высокую оценку работы Эббингауза в своей книге «Принципы» дал У. Джеймс, а в 1896 г. Мэри Калкинс дополнила метод серийно­го научения Эббингауза процедурой парных ассоциаций, при которой субъект за­учивал определенные пары слов или бессмысленных слогов. В более широком смысле «Память» Эббингауза наметила стиль психологии XX в. Ее предметом было научение, излюбленная тема функционалистов, бихевиористов и когнитив­ных психологов. Теоретическая часть книги сведена к минимуму, но подробно из­ложен процесс исследования влияния на поведение независимых переменных (на­пример, длины списка). Эббингауз приложил все усилия, чтобы представить свои данные в количественном виде и применить к ним статистические методы. Короче говоря, Эббингауз представляет собой современного психолога: эклектика эмпи­рической, нетеоретической и исследовательской направленности..

Психологические идеи в Новом Свете

. Общая интеллектуальная и социальная атмосфера

Америка была новой. Ее коренных обитателей считали дикарями, благородными или кровожадными, но в любом случае демонстрировавшими человеческую природу, не затронутую цивилизацией. Первые поселенцы втайне рассчитывали вытеснить ин­дейцев, заменив их примитивные государства своими фермами, деревнями и церк­вями. Дикие земли, обнаруженные поселенцами, открыли возможность для постро­ения новой цивилизации. Пуритане пришли, чтобы создать совершенное христи­анское общество, пример для подражания всему остальному миру. В Америке не было феодальной иерархии, господствующей церкви, древних университетов. Вме­сто этого каждый человек мог идти своим путем по дикой стране.

Это не означает, что европейские переселенцы не привезли с собой никакого интеллектуального багажа. Они сделали это, и главную роль играли две традиции: евангелическая религия и философия Просвещения. Америку с самого начала за­селяли протестанты, а не католики. Фактически, когда католики впервые в боль­шом количестве прибыли в Америку, им пришлось остаться вне основного тече­ния американской жизни. Католиков считали агентами опасной иностранной силы,Римского Папы. Сильнее всего доминирование американского протестантизма проявилось в христианстве евангелического толка. Эта форма христианства име­ла малое теологическое содержание или вообще не имела его, вместо этого она ис­кала спасения отдельных душ в эмоциональной трансформации опыта, во время которой человек воспринимает волю Божью. •

В Европе реакцией на крайний рационализм Просвещения стал романтизм, в Америке же такая реакция носила религиозный характер. Романтизм лишь слегка коснулся Соединенных Штатов в форме философии трансцендентализма. Генри Дэвид Торо, например, порицал вторжение индустрии в романтическую природу. Но большинство людей отвергали материализм Просвещения с позиций протес­тантской церкви.

Не случайно, что многие из первых американских психологов, в том числе Джон Уотсон, основатель бихевиоризма, на первых этапах намеревались посвятить себя церкви. Главным в профессии евангелического проповедника было добиться об­ращения, играя на эмоциях аудитории, с тем чтобы превратить людей из грешни­ков в праведников, изменить и душу, и поведение. Целью многих американских психологов и во времена функционального, и во времена бихевиористского пери­одов было изменение поведения, превращение сегодняшнего человека в нового человека завтрашнего дня. Проповедники-евангелисты писали о способах измене­ниях души посредством проповеди; психологи писали о путях изменения поведе­ния с помощью выработки условных рефлексов.

На заре истории США в стране существовало несколько философов. Был Бен­джамин Франклин, экспериментами которого с электричеством восхищались в Европе, который очаровал Францию как «природный человек» нового мира и кого восхваляли как одну из главных фигур Просвещения, сопоставимую с Вольтером. Томас Джефферсон, еще один философ, пытался применить цифровые вычисле­ния к каждому предмету, начиная от севооборота и заканчивая человеческим сча­стьем. Но это приводило его к игнорированию биологических факторов: возражая против возможности Всемирного потопа, он на основании физических вычислений пытался доказать, что при любом наводнении вода не может подняться выше, чем на 50 футов над уровнем моря, и, следовательно, ископаемые морские раковины, найденные горах Аппалачи, представляют собой всего лишь необычные скальные разрастания (G. Wills, 1978). Но наиболее радикальные идеи французских просве­тителей претили религиозному характеру Америки. В США были усвоены умерен­ные идеи шотландского Просвещения, которое оказало на Джефферсона гораздо большее влияние, чем обычно думают. Как мы видели, философия здравого смыс­ла Рида была абсолютно совместима с религией. В религиозных колледжах Аме­рики, которые составляли большинство высших учебных заведений, шотландская философия обязательно стояла в расписании, господствуя над всеми аспектами высшего образования, от этики до психологии. Шотландская философия была ортодоксией Америки.

Рассматривая интеллектуальный климат американских колоний, к влиянию христианства евангелического толка и умеренного воздействия Просвещения сле­дует добавить третий элемент, бизнес, который тесно взаимодействовал с первы­ми двумя. США шли к тому, чтобы стать нацией бизнесменов, не похожей ни на один другой народ на Земле. Не было аристократии, не было официальной церк­ви, но было частное предпринимательство и личная борьба за выживание в усло­виях противостояния дикой стране и конкуренции со стороны других бизнесме­нов. Бизнес стал призванием Соединенных Штатов.

Подобная система воззрений породила ряд важных идей. Одна из них утверж­дала ценность практического знания. Просвещение со всей определенностью заяв­ляло, что знание должно служить нуждам человека и должно быть практическим, а не метафизическим. Американские протестанты пришли к пониманию изобре­тений как средства прославления изобретательности Бога, создавшего человече­ский разум. Слово «технология» появилось в США. Но негативным последствием этой установки стал антиинтеллектуализм. Абстрактную науку в каком-то смысле считали европейской и дегенеративной. Ценились практические достижения, ко­торые одновременно обогащали предпринимателя, являли собой принципы Бога и приближали американскую мечту. Предприниматель ценил тот же самый твер­долобый «здравый смысл», которому учили в колледжах. Философия здравого смысла говорила обычному человеку, что его собственные идеи, в основном, пра­вильные, что лишь усиливало американский антиинтеллектуализм.

При использовании термина «бизнесмен» ударение следует делать на слоге «мен» (мужчина). Это был мужчина, который сражался за выживание в мире биз­неса и который ценил ясный здравый смысл и практические достижения. Чувства и сантименты были уделом женщин, которые в XIX в. все дальше отходили от мира работы, поскольку такие домашние занятия прошлого, как выпечка хлеба, варка пива, приготовление сыра, прядение и ткачество, становились индустриализован­ными. Эти изменения лишили женщин их былой экономической роли, оставив им для управления лишь сферу эмоций.

При этом в США доминировала точка зрения о том, что человеческая личность в полной мере формируется окружающей средой: причиной особенностей челове­ка и его достижений являются условия жизни, а не гены. Американцы верили, что их среда, свободная от европейских предрассудков, — лучшая в мире и породит ге­ниев, который затмят собой Ньютона. Эта вера была отражением эмпиризма Про­свещения и гибких убеждений предпринимателей. В Новом Свете возможностям совершенствования людей нет границ и ничто не препятствует индивиду в его до­стижениях. Прогресс был в порядке вещей. Культ самосовершенствования восхо­дил к первым дням американской республики. В 1830-х гг. выходил ежемесячный журнал The Cultivator, ставивший своей целью «возвысить душу и разум». Человек мог усовершенствовать не только свой фермерский бизнес, но и свой разум. Фак­тически ожидалось, что хороший христианин обязательно будет и хорошим пред­принимателем или фермером.

На эти тенденции обратил внимание француз Алексис Токвиль, который посе­тил США в 1831-1832 гг. и написал книгу «О демократии в Америке». Он писал: «Чем дольше нация будет демократической, просвещенной и свободной, тем боль­ше будет людей, заинтересованных в содействии научному гению, и тем больше будет сделано открытий, которые незамедлительно могут быть использованы в промышленности, что принесет ей прибыль, славу и даже власть». Но Токвиль беспокоился, что «в обществе, организованном таким образом... человеческий разум неосознанно может впасть в пренебрежение теорией». С другой стороны, на­личие аристократии «облегчает естественное влечение к высшим областям мыш­ления». Токвиль обладал замечательным даром предвидения. Американская пси­хология с момента своего возникновения пренебрегала теорией, а временами ис­пытывала к ней открытую враждебность. В то время как европейцы, например Жан Пиаже, трудились над грандиозными, почти метафизическими теориями, Б. Ф. Скиннер утверждал, что теория научения не нужна.

Философская психология

Старая психология: психология в религии. С собой в Америку пуритане принес­ли средневековую психологию способностей. Но она умерла в начале XVIII в., ко­гда первый великий философ Америки, Джонатан Эдварде (1703-1758), прочитал Локка. Энтузиазм Эдвардса по отношению к эмпиризму был так велик, что гений увлек его в направлении идей Беркли и Юма. Подобно Беркли, он отрицал разли­чие между первичными и вторичными свойствами и пришел к выводу, что разум знает только свои перцепции, а не внешний мир. Подобно Юму, он расширил роль ассоциаций в функционировании разума, обнаружив, как и Юм, что законами ас­социации являются смежность, сходство, а также следствие и причина (A. L. Jones, 1958). Наконец, как и Юм, он обратился к скептицизму и стал утверждать, что при­чину нельзя рационально объяснить и что эмоции, а не рассудок — истинный ис­точник действий человека. Но Эдварде, в отличие от Юма, остался христианином, и в этом отношении его можно считать больше средневековым, чем современным ученым (P. Gay, 1969).

Акцент Эдвардса на эмоциях как основе религиозного обращения помог от­крыть путь американской форме романтизма и идеализма: трансцендентализму. Трансцендентализм представлял собой мятеж Новой Англии против того, что ста­ло удобной, удушающей и сухой формой пуританства. Трансценденталисты хоте­ли вернуться к живой, эмоциональной религии времен Эдвардса, к страстной встрече с Богом, в которого верил Эдварде. Такое отношение было совместимо и с романтизмом, и с посткантовским идеализмом. Первый превозносил чувства от­дельного человека и слияние с природой, что получило выражение в знаменитой книге Г. Д. Торо «Уолден, или Жизнь в лесу», посвященной опыту уединенной жизни на лоне природы самого автора. Второй утверждал, что трансцендентные ноумены Канта познаваемы; Джордж Рипли, ведущий трансценденталист в «Письме, адресованном конгрегационалистской церкви на улице Покупок» писал: «Мы ве­рим в существование того уровня истин, который лежит за пределами внешних чувств» (цит. по: L. White, 1972). Таким образом, в некоторых отношениях транс­цендентализм вторил европейскому романтизму и идеализму.

Однако в других отношениях трансцендентализм выглядел очень американ­ским. Он поддерживал евангелическое, эмоциональное христианство, ставящее чувства отдельных людей и совесть выше иерархии власти. Ральф Уолдо Эмерсон (Ralph Waldo Emerson, 1950) проповедовал независимость, вечный американский идеал. Он осуждал радикальный эмпиризм как «негативный и отравляющий». Тем не менее в европейской ли, в американской ли тональности, влияние транс­цендентализма на основное течение американской мысли было ограниченным.

Американский интеллектуальный истеблишмент с ужасом смотрел на трансцен­дентализм, кантианство и идеализм, поэтому будущие ученые и философы очень мало соприкасались с этими направлениями.

Бастион шотландской философии здравого смысла не ослаблял своей власти над американской мыслью. Кроме того, в XIX в. американцы начали писать соб­ственные книги по психологии способностей. Американские книги по психологии повторяли аргументы теоретиков шотландского нравственного чувства. Например, Томас Уфам в своем произведении «Элементы психической философии» учил, что можно построить нравственный характер «посредством ознакомления с эмоция­ми и страстями» (Upham, p. 25), которое и дает психология. Нравственное чувство, которое Уфам называл совестью, даровано Богом, «чтобы вызывать в нас эмоции одобрения... [или] эмоции неодобрения», когда нам случается видеть поступки других людей. По поводу вопроса «Почему мне следует поступать правильно?» Уфам писал, что «истинный источник моральных обязательств — это природные импульсы в сердце человека» (Upham, p. 306).

Френология в США. Одним из самых показательных эпизодов в истории до­научной американской психологии представляется увлечение френологией. В начале XIX в. коллега Галля, Иоганн Спурцгейм, начал триумфальное турне по Соединенным Штатам, во время которого скончался. За Иоганном Спурц-геймом последовал британский френолог Джордж Комб, встретивший теплый прием издателей и президентов колледжей. Но его лекции были слишком тео­ретическими для американской аудитории, и френология попала в руки двух тру­долюбивых и предприимчивых братьев, Орсона и Лоренцо Фаулеров. Они све­ли к минимуму научное содержание френологии, расширив ее практическое при­менение, и основали собственный офис в Нью-Йорке, где клиенты за плату могли получить описание своих качеств. Они бесконечно писали о достоинствах фре­нологии и издавали френологический журнал, просуществовавший с 1840-х гг. до 1911 г.

Популярность френологии Фаулеров принесло то, что она отвечала американ­скому характеру. Френология пренебрегала метафизикой, предпочитая практиче­ское применение. Она претендовала на то, чтобы поведать предпринимателям, ка­ких работников следует нанимать, а мужьям — каких женщин брать в жены. Галль провел первое в США тестирование интеллектуальных способностей, сопровож­давшееся вниманием к интеллектуальным различиям. Он считал, что умственные способности передаются по наследству. Братья Фаулер, однако, утверждали, что слабые способности можно существенно улучшить за счет практики, а чрезмерно сильные — контролировать усилием воли. Множество людей обращались к брать­ям Фаулер, чтобы спросить у них совета о том, какую жизнь следует вести; они стали первыми консультантами. Они также утверждали, что можно улучшить на­род и весь мир, если подвергнуть каждого человека френологическому обследова­нию. Наконец, братья Фаулер искренне верили, что служат религии и нравствен­ности. Они побуждали своих клиентов совершенствовать нравственные качества и верили, что существование способности к почитанию демонстрирует существо­вание Бога, поскольку существование способности подразумевает существование объекта.

Новая американская психология

Национальная философия Америки: прагматизм

Метафизический клуб. В 1871-1872 гг. группа бывших выпускников Гарвардского университета, состоятельных жителей Бостона, встретилась в Метафизическом клу­бе для того, чтобы обсудить философию в эпоху Дарвина. Среди членов этого клуба были Оливер Уэнделл Холмс (1809-1894), которому предстояло стать, вероятно, самым выдающимся юристом Соединенных Штатов, и, что было гораздо важнее для истории психологии, Чонси Райт (1830-1875), Чарльз Пирс и Уильям Джеймс. Все трое сыграли важную роль в становлении психологии в США. Райт сформулировал первую теорию поведения «стимул-реакция»; Пирс провел первые психологические эксперименты в Новом Свете; Джеймс в книге «Принципы психологии» заложил основы американской психологической науки (1890). Плодом деятельности Мета­физического клуба была единственная американская доморощенная философия — прагматизм, гибрид идей Бэйна, Дарвина и Канта. Клуб противостоял господство­вавшей шотландской философии, которая была дуалистической и тесно примыкала к религии и креационизму, выдвинул новую натуралистическую теорию разума.

От Бэйна они унаследовали идею о том, что убеждения предопределяют поведе­ние; Бэйн определял убеждение как «то, что подготавливает человека к действию». У Дарвина они, подобно большинству интеллектуалов того времени, научились об­ращаться с разумом как с частью природы, а не даром Бога. Еще важнее, и эта заслуга принадлежит Райту, что они взяли выживание самых приспособленных как модель для понимания разума. Райт объединил определение Бэйна с теорией естественного отбора Дарвина и высказал предположение о том, что убеждения людей подверже­ны эволюции в такой же степени, как биологические виды. По мере того как человек взрослеет, его убеждения конкурируютдруг с другом за получение признания, по­этому адекватные верования возникают «в результате выживания самых приспо­собленных среди наших изначальных... убеждений». Это и есть суть индивидуаль­ного подхода к психологии адаптации, и если мы заменим «убеждение» на «поведе­ние», то получится основной тезис радикального бихевиоризма Б. Ф. Скиннера. Райт также пытался продемонстрировать, каким образом самопознание, будучи за­гадкой для натурализма, эволюционирует из привычек. Он утверждал, что привыч­ка представляет собой отношения между классом раздражителей и некоторой ответ­ной реакцией (или реакциями). Познание, необходимое для связи раздражителя и ответной реакции, является рудиментарным и связано с вызовом образов из прошло­го опыта. Самопознание возникает, когда кто-либо осознает связь между раздражи­телем и ответной реакцией. Идеи Райта прошли долгий путь, прежде чем признали разум частью природы, и они указывают на бихевиористский уклон американской психологии, где убеждения важны в той степени, в какой они порождают поведение.

Чарльз Сандерс Пирс (1839-1914)

Сегодня многие считают, что Пирс был величайшим философом в истории США. По образованию он был физиком и некоторое время работал в государственной геодезической службе. Еще будучи на старших курсах, он построил простой ком­пьютер и, возможно, первым задался вопросом о том, могут ли компьютеры сорев-новаться с человеческим мышлением. Небольшое наследство позволило ему уво­литься со службы и отправиться в Кембридж. Однако наследство на самом деле было небольшим, и Пирс жил в благородной бедности. Он был непростым челове­ком, с ним было нелегко ладить, и, несмотря на все старания У. Джеймса найти ему постоянное место в Гарварде, в лучшем случае удавалось найти лишь временные места работы. В отличие от Джеймса, письменные труды которого отличались бег­лым и выразительным стилем (сравнивая его с братом, известным писателем Генри Джеймсом, говорили, что Генри — романист, пишущий, как психолог, а Уильям — психолог, пишущий, как романист), стиль Пирса был очень трудным для восприя­тия. Влияние Пирса ограничивалось и тем, что он очень мало публиковался при жизни. Тем не менее он обобщил работы Метафизического клуба, дав первую фор­мулировку прагматизма.

Само название «прагматизм» восходит к философии Канта. Будучи глубоким философом, Кант искал основу твердых знаний. Однако он признавал, что мужчи­ны и женщины должны действовать на основании убеждений, которые не являют­ся определенными; врач, например, может не быть абсолютно уверен в правильно­сти диагноза, но тем не менее должен действовать так, как будто верит в правиль­ность диагноза. Кант называл такое случайное убеждение, которое все же создает основу для использования средств Достижения определенных целей, прагматиче­ским убеждением. Результатом рассуждений Метафизического клуба стал вывод о том, что убеждения никогда не могут быть определенными. Лучшее, на что могут надеяться люди, — это то, что убеждения приведут к успешным действиям в окру­жающем мире, на естественный отбор, работающий на усиление одних убеждений и ослабление других по мере того, как убеждения конкурируют за право стать приемлемыми. Дарвин продемонстрировал, что биологические виды не являются постоянными, а Метафизический клуб, в отличие от Канта, пришел к выводу, что и истина не может быть неизменной. Тогда все, что оставалось гносеологии, — это прагматическое убеждение Канта, которое Пирс уточнил и превратил в «прагма­тический принцип», отражающий выводы Клуба.

В 1878 г. Пирс опубликовал эти выводы в статье «Как сделать наши идеи ясны­ми», которая впервые была прочитана в Метафизическом клубе в последние годы его существования. Пирс (Pierce, 1878/1966) писал, что «вся функция мышле­ния — это порождать привычки действия» и что то, что мы называем убеждениями, представляет собой «правило действия или, короче говоря, привычку». Он утверж­дал, что «суть убеждения — создание привычки, а различные убеждения различа­ются по образу действия, которые они порождают». Далее Пирс говорил, что при­вычки должны иметь практическое значение, если они имеют смысл. «Сейчас ин­дивидуальность привычки зависит от того, каким образом она подталкивает нас к действию... Таким образом, мы подходим к тому, что осязаемо и мыслимо прак­тическим, как корень каждого настоящего отличительного признака мышления... Не существует настолько тонкого отличительного признака, который не давал бы различий на практике». Наконец, «правило достижения ясности идей заключает­ся в следующем: рассматривая последствия, которые могли бы иметь практиче­ское значение, мы постигает объект наших концепций. Затем наши понятия об этих последствиях сливаются в единую концепцию об -этом объекте». Или, как

Пирс сформулировал в более краткой форме в 1905 г., истинность убеждения «ле­жит исключительно в мыслимом значении, придаваемом течению жизни».

Прагматический принцип Пирса стал революционным, поскольку отказывался от старой цели Платона по созданию фундаментальной философии. Вслед за Герак­литом он утверждал, что ничто не может быть определенным, и извлекал идею Дар­вина, что лучшие убеждения те, которые позволяют приспособиться к изменяющей­ся окружающей среде. Прагматический принцип согласуется и с научной практикой. Пирс работал физиком и знал, что научные концепции бесполезны и бессмыслен­ны, если их нельзя перевести на язык наблюдаемых явлений; таким образом, праг­матический принцип Пирса предвосхитил позитивистскую концепцию операцио­нального определения. Впоследствии, когда У. Джеймс позволил эмоциональным и этическим соображениям влиять на решение вопроса о том, работает ли убеждение, Пирс, убежденный физик, отказался продолжать сотрудничество. В психологии праг­матизм представляет собой четкую формулировку подхода к психологии адаптации на уровне «проблемы индивида». Позднее Б. Ф. Скиннер сказал, что воспринял под­ход Дарвина к эволюции видов как модель к пониманию индивидуального научения. Прагматический принцип также предвосхитил бихевиористский поворот в американ­ской психологии, поскольку он говорит о том, что убеждения всегда (если они имеют смысл) проявляются в поведении, т. е. отражение в сознании ради самих себя тщетно.

Пирс так никогда и не стал психологом, но помог развитию психологии в США. Ознакомившись с рядом работ В. Вундта, он начал кампанию против засилья шот­ландской психологии здравого смысла и за преподавание в университетах экспе­риментальной психологии. В 1877 г. Пирс опубликовал свое психофизическое ис­следование цвета — первую американскую работу в области экспериментальной психологии. Его ученик Джозеф Джастроу стал одним из ведущих американских психологов первой половины XX в. и президентом Американской психологичес­кой ассоциации. В 1887 г. Пирс поставил основной вопрос современной когнити-вистики: может ли машина думать, как человек? Несмотря на эти достижения, его влияние оставалось весьма ограниченным. Огромное влияние прагматизма на философию и психологию исходило от его коллеги, Уильяма Джеймса.

Американский психолог Уильям Джеймс (1842-1910)

«Принципы психологии» У. Джеймса. Джеймс начал разрабатывать свою соб­ственную версию прагматизма в 1870-1880-х гг. Сначала он делал первые робкие шаги в своей философии, имевшей сильный налет психологии. В 1878 г. Джеймс заключил с издателем Генри Хольтом договор на написание учебника психологии и на протяжении 1880-х гг. опубликовал серию статей, которые сформировали ядро его новой психологии и были включены в книгу «Принципы психологии». Ее пуб­ликация в 1890 г. ознаменовала водораздел в истории американской психологии, поскольку вызвала такое воодушевление среди американских студентов, какого не вызывали ни шотландцы, ни В. Вундт. Джеймс сочетал обычные интересы осно­воположника психологии: физиологию и философию. Он начал с проведения прак­тических занятий по физиологии, а впоследствии получил кафедру психологии; последние годы он провел на должности профессора философии. В «Принципах» Джеймс начал разрабатывать свою прагматическую философию.

«Психология — это наука о психической жизни», — сообщал Джеймс своим чи­тателям (James, 1890, vol. I, p. 1). Основным исследовательским методом Джеймса была обычная интроспекция, унаследованная у немецких экспериментальных пси­хологов. Как и Вундт, Джеймс отвергал теорию атомизма ощущений. По его мне­нию, эта теория принимает различимые части объектов за продолжающиеся объек­ты опыта, таким образом недопустимо расчленяя поток опыта. Джеймс писал:

Сознание... не является самому себе разрубленным на куски. Такие слова, как «цепь» или «поезд», не описывают его должным образом. В сознании нет ничего жестко за­фиксированного; оно течет. «Река» или «поток» — вот те метафоры, которые описы­вают его самым естественным образом. Рассуждения о нем такого рода позволяют нам назвать его потоком мышления, сознания или субъективной жизни (р. 239).

Подобно Дарвину, Джеймс обнаружил, что не так важно, что содержится в со­знании; гораздо важнее, что сознание делает; функция гораздо важнее, чем содер­жание. Основная функция сознания — выбор. Он писал: «Сознание всегда инте­ресуется одной частью объекта больше, чем другой, и в то время, пока мыслит, постоянно отвергает, или принимает, или выбирает» (р. 284). Сознание определя­ет цели организма и служит им, а главная из этих целей — выживание посредством приспособления к окружающей среде. Но для Джеймса приспособление не пас­сивно. Сознание делает выбор, всегда направляясь к некоей цели. Непрекращаю­щийся поток возможных выборов влияет и на восприятие, и на поведение: «Разум работает с теми данными, которые он получает, точно так же, как скульптор рабо­тает с каменными блоками» (р. 288). Разум в понимании Джеймса отнюдь не пас­сивная чистая доска сенсуалистов. Это «борец за цели», активно участвующий в практическом мире переживаний.

Отметим, что для Джеймса существует два аспекта адаптивной природы созна­ния. Первый заключается в том, что сознание дает своим носителям интересы — машины не хотят выживать и действуют просто в силу установленных свойств. Если окружающая среда не подходит этим свойствам, то они не'Могут адаптиро­ваться и погибают, поскольку их не волнует, умрут они или будут жить. Но суть эволюции состоит в способности справляться с изменениями, и, таким образом, со­знание возникает потому, что без него мы не смогли бы адаптироваться. Второй адаптивный аспект сознания — это выбор. Джеймс учил, что сознание возникает, когда инстинкт и привычки не могут ответить на новый вызов. Каждый может ве­сти машину знакомым путем, никак не привлекая к этому сознание, слушать ра­дио или разговаривать с приятелем. Как говорил Декарт, сознание этого человека будет «где-то там». Но стоит человеку по радио услышать, что поваленное дерево перегородило его привычную дорогу, он немедленно начнет относиться к вожде­нию сознательно,^ поскольку ему приходится выбирать новый путь, чтобы спра­виться с изменившейся окружающейся средой. Без сознания не было бы выжива­ния, поскольку без него мы были бы всего лишь заводными механизмами, слепы­ми по отношению к окружающей среде и не заботящимися о своей судьбе.

Но в то же время Джеймс одобрял путь к физиологии, говоря, что психология должна иметь «церебральную» направленность. Предположение о том, что «мозг — это непременное телесное условие психической деятельности», является фунда­ментальным, и «Принципы» посвящены доказательству именно этой идеи. Он горячо приветствовал попытки Хартли продемонстрировать, что законы ассоциации представляют собой и законы головного мозга: «До тех пор, пока ассоциация слу­жит причиной, она принадлежит мозговым процессам» (р. 554).

Похоже, что это привело Джеймса к некоторому противоречию: мозг-машина должен делать выбор. Он говорил, что сознание играет положительную роль в жиз­ни людей и животных, и недвусмысленно отвергал механистичность, или то, что называл «теорией автомата». Для Джеймса эволюционный натурализм требовал существования сознания, поскольку оно выполняло жизненно важную адаптивную функцию. Глупая машина не знает направления, она напоминает «игральную кость, которую вечно бросают на стол... какова вероятность того, что наибольшее количе­ство очков выпадет чаще, чем наименьшее?» Джеймс утверждал, что сознание уве­личивает эффективность машины мозга, «утяжеляя кости». Он писал (W.James, 1890, vol. l,p. 140): «Утяжеление игральных костей оказывает постоянное давление, делающее действия мозга более ясными», что «служит интересам владельца мозга». Сознание превращает выживание из «просто гипотезы» в «императивное повеление... Выживаниебудет иметь место, и, следовательно органы должны работать следующим образом... Каждое по-настоящему существующее сознание кажется, во всяком случае самому себе, борцом за конечные цели». Таким образом, сознание обладает ценностью для выживания. Ассоциация может зависеть от законов мозга, но наша воля способна, с помощью расстановки акцентов или посредством подкрепления, направить цепи ассоциаций на службу нашим интересам, и это направление — «все, чего только мо­жет пожелать самьщ страстный защитник свободы воли», поскольку, направляя ас­социации, сознание направляет мышление и, следовательно, действие (р. 141).

Конфликт между «церебралистским» взглядом Джеймса и его верой в поведен­ческую силу сознания проявился в теории эмоций Джеймса-Ланге, которая была предложена независимо друг от друга Джеймсом и голландским физиологом Карлом Ланге (1834-1900) в 1885 г. Благодаря тому, что эта теория была сформулирована в книге Джеймса «Принципы психологии», теория эмоций Джеймса-Ланге ока­зала влияние на каждого психолога, сталкивающегося с темой эмоций, и широко обсуждается по сей день.

Будучи психологом сознания, Джеймс хотел объяснить, каким образом и поче­му в сознательном опыте возникают эмоции. Он противопоставлял свою теорию эмоций теории эмоций этнической психологии, допуская, что, по крайней мере на первый взгляд, его теория менее правдоподобна:

Наш природный способ мышления об эмоциях заключается в том, что психическое восприятие некоторых фактов возбуждает психическую привязанность, называемую эмоцией, и что это состояние разума порождает телесное его выражение. Напротив, моя теория сводится к тому, что телесное выражение следует сразу же за восприяти­ем возбуждающего факта и что наше ощущение этих изменений, по мере их возник­новения, и есть эмоция. Здравый смысл говорит: мы упустили удачу — и мы сожале­ем и плачем; мы встретили медведя — мы испугались и побежали; нас оскорбил со­перник — mai разозлились и нанесли удар. Гипотеза, которую я намереваюсь здесь отстаивать, говорит, что эта последовательность событий неправильна, что одно пси­хическое состояние вовсе не вызывается другим непосредственно, что сначала меж­ду ними должны быть поставлены телесные проявления и что более рациональным утверждением является то, что мы чувствуем сожаление, потому что плачем; злимся,тому что наносим удар, боимся, потому что дрожим, а не то, что мы плачем, нано­сим удар или дрожим потому, что испытываем сожаление, злимся или боимся, как можно было бы сказать. Без телесных состояний, которые следуют за восприятием, последнее было бы чисто познавательным по форме, бледным, бесцветным, лишен­ным эмоциональной теплоты. Тогда мы могли бы увидеть медведя — и вынести суж­дение о том, что наилучшим является бегство; получить оскорбление — и счесть пра­вильным нанести удар; но нам не следовало бы на самом деле испытывать страх или злость. Сформулированная в таком грубом виде, гипотеза, скорее всего, немедленно столкнется с недоверием. И тем не менее не потребуются ни многочисленные, ни притянутые за волосы соображения для того, чтобы смягчить ее парадоксальный характер и, возможно, убедиться в ее правоте Qames, 1892a/1992, р. 352).

Формулируя свою теорию эмоций, Джеймс боролся с проблемами, которые остались нерешенными и по сей день. Первый вопрос — самый основной: что та­кое эмоция? Многие, а возможно, и большинство наших перцепций — «чисто по­знавательны по форме». Восприятие факса, компьютерной мыши или коробки с дискетами на столе «бледны, бесцветны, лишены эмоциональной теплоты». Но не вызывает сомнений, что, если я встречу в лесу медведя, мое восприятие будет, мяг­ко говоря, очень теплым. Так в чем же состоит эта теплота — эмоция страха? Что присутствует в сознании в случае с медведем и отсутствует в случае с факсом?

Ответ Джеймса был продиктован рефлекторной теорией мозга. Напомним, что в рефлекторной теории мозг рассматривают как телефонный коммутатор, обеспе­чивающий связи между стимулом и ответной реакцией, но неспособный к порож­дению опыта, чувств или действий. Джеймс придает этому достаточно пассивному взгляду на мозг динамический аспект, утверждая, что любые воспринятые стиму­лы действуют на нервную систему так, чтобы автоматически осуществлять неко­торые приспособительные телесные ответные реакции, не имеет значения, выучен­ные или врожденные. Таким образом, если крупное животное встает на дыбы и рычит на меня, у меня есть врожденная и автоматическая тенденция бежать прочь. Когда я веду машину и загорается красный свет светофора, у меня выученная и автоматическая тенденция нажать на тормоза автомобиля.

Чтобы понять некоторые из более поздних споров относительно сознания, осо­бенно моторную теорию сознания (см. главу 10), нам следует помнить, что в этой последовательности событий эволюционно адаптивным является мое бегство. То, что я могу субъективно чувствовать, глядя на медведя, не имеет никакого значе­ния до тех пор, пока я в состоянии избежать его когтей. Я мог бы, как говорит Джеймс, смотреть на медведя и хладнокровно рассуждать о том, что бегство будет мудрым поступком, вообще ничего не чувствуя. Были построены роботы, способ­ные находить одни объекты и избегать других, но, конечно, они не испытывают ни желания, ни страха.

Но поскольку мы, люди, на самом деле чувствуем страх (и желание), то в за­дачи психолога входит изобразить, что такое страх (или желание) — дополни­тельное состояние сознания, добавленное к когнитивной перцепции медведя. Джеймс высказал предположение о том, что это что-то дополнительное эмоцио­нальное — регистрация сознанием состояния и активности нашего тела, вызван­ных видом медведя. Поскольку Джеймс думал о мозге всего лишь как о соединя­ющем устройстве, он поместил эмоции не в самом мозге, а вне его, во внутреннихорганах (наш желудок корчится от страха) и в мышцах, которые работают, чтобы унести нас прочь от медведя. Что касается простых эмоций, таких как страх или вожделение (в отличие от более тонких эмоций, например зависти или любви), то Джеймс полагал, что самые важные телесные ощущения, которые и составля­ют эмоции, возникают во внутренних органах. В общем, согласно теории эмоций Джеймса—Ланге, страх не вызывает судорожные конвульсии нашего кишечника, но в то же время сокращающийся кишечник и бегущие ноги также не вызывают чувства страха; страх и есть сжимающиеся внутренности и бегущие ноги. Эмо­ции — это состояния тела.

В более широком смысле Джеймс говорил, что психические состояния облада­ют телесными эффектами двух видов. Во-первых, хотя некоторое торможение и присутствует, но мысль о действии автоматически влечет за собой выполнение этого действия. Во-вторых, психические состояния вызывают внутренние измене­ния в теле, в том числе скрытые двигательные ответные реакции, изменения в сер­дечном ритме, выделения секрета желез и, возможно, «еще более тонкие процес­сы». Следовательно, Джеймс утверждал, что «смело можно выдвинуть общий за­кон, согласно которому ни одна психическая модификация не происходит, если не сопровождается изменением в теле (или если оно не следует за ней)» (1890, vol. 1, р. 5). Таким образом, содержание сознания определяется не только ощущениями, приходящими извне, но и кинестетической обратной связью (как мы сегодня это называем) от двигательной активности тела. «Следовательно, наша психология должна принимать в расчет не только те условия, которые предшествуют психи­ческим состояниям, но и последовавшие за ними результаты... Целостный невро­логический организм... не более чем машина для превращения стимулов в ответ­ные реакции; и интеллектуальная часть нашей жизни связана не с чем иным, как со средней или "центральной" частью операций этой машины» (vol. 2, р. 372).

И здесь лежал камень преткновения для Джеймса. Если эмоции заключаются в регистрации нами стимулов, продуцирующих эмоции (например, медведя) и в от­ветных реакциях тела, автоматически запускаемых стимулом (например, сокраще­ния внутренних органов и бег), то мы можем задаться вопросом: а действительно ли эмоции являются причиной поведения? Если мы боимся потому, что убегаем прочь, то страх не причина бега, а состояние сознания, которое приходит парал­лельно с бегом. Теория эмоций Джеймса-Ланге выглядит вполне соответствую­щей теории автомата, которую Джеймс отвергал. Сознание, включая эмоции, имеет отношение к причинам поведения не больше, чем цвет автомобиля к тому, что заставляет его двигаться. Машина вынуждена иметь какой-то цвет, а живые су­щества, похоже, вынуждены обладать сознательным опытом, но ни цвет машины, ни сознание мозга на самом деле ничего не делают. Будучи наукой, изучающей при­чины поведения, психология могла бы вообще игнорировать сознание.

Джеймс обнаружил, что столкнулся с той же дилеммой между сердечным чув­ством свободы и научными декларациями интеллекта о детерминизме, как и дру­гие противники механицизма. Джеймс был искренне предан вере в свободу воли на основании личного опыта. Будучи молодым человеком, он вытащил себя из глу­бокой депрессии, буквально заставить себя жить дальше, и, сопровождаемый при­ступами депрессии на протяжении всей своей жизни, сделал волю человека центром своей философии. Но в своей психологии, преданный идее церебрализма, Джеймс обнаружил, что вынужден принять детерминизм как единственный при­емлемый с точки зрения науки взгляд на поведение. Он стойко сопротивлялся это­му выводу, осуждая механистические концепции человеческого поведения и, как мы убедились, провозглашая, что сознание издает указ о выживании и командует телом. После написания «Принципов» в 1892 г. Джеймс оставил психологию ради философии и развивал свое собственное направление прагматизма. Он пытался прекратить борьбу между головой и сердцем, приравняв чувства сердца к позна­ниям разума. Тем не менее конфликт сохранялся, и влияние «Принципов» увело американских психологов от вопросов сознания, а таким образом, от определения психологии как науки о психической жизни, данного самим Джеймсом, к пробле­мам поведения.

«Лебединая песня» Джеймса в психологии. При всем влиянии, оказанном «Принципами» на психологию, они были для Джеймса всего лишь развлечением. В 1892 г. он выпустил в свет однотомный «Краткий курс», который гораздо лучше, чем «Принципы», можно было использовать в качестве учебника, но заявил, что устал от психологии. В том же году он добился того, что его последователь, Хьюго Мюнстерберг (см. главу 10), стал экспериментальным психологом в Гарварде.

Двойственное отношение Джеймса к научной психологии проявилось в его от­вете (1892Ь) на негативный отзыв, данный «Принципам психологии» Джорджем Трамбеллом Лэддом (1842-1921). Хотя Лэдд разделял некоторые аспекты науч­ной психологии, он защищал старую, религиозно ориентированную психологию шотландской традиции, считая натуралистическую психологию неподходящей для службы человеческой душе. Джеймс возражал, что в таком случае психоло­гия была бы не наукой, а «массой феноменологических описаний, сплетнями и мифом». Он сказал, что при написании «Принципов» ему хотелось, «чтобы с пси­хологией обращались, как с естественной наукой, дабы помочь ей действительно стать таковой» (р. 146).

Джеймс (James, 1890) совершенно справедливо считал главной задачей новой психологии ее превращение в естественную науку. Церебралистская теория «ре­флекс-действие» поистине бесценна, поскольку рассматривает поведение как ре­зультат физиологически обусловленных двигательных привычек и импульсов и «работает на практическое предсказание и контроль», что составляет цель всех естественных наук. Психологию отныне следует считать не частью философии, а «ветвью биологии». Однако по одному важному вопросу Джеймс согласился с Лэддом, поскольку верил, что научная психология не может ставить множество важных вопросов, относящихся к человеческой жизни. Например, как мы уже отмечали, Джеймс страстно верил в свободу воли. В своих «Принципах» он обсуж­дал внимание как важный процесс, с помощью которого мы (по всей видимости) добровольно выбираем, что одна вещь заслуживает внимания больше, чем другая. В одной из глав он противопоставил «причинные» теории внимания, которые го­ворили о том, что уделить внимание — это волевой акт, «следственным» теориям внимания, утверждавшим, что внимание — есть следствие когнитивных процессов, неподконтрольных нам. Джеймс не видел способа сделать выбор между этими те­ориями на научной основе и пришел к выводу на нравственной основе, отдавпредпочтение причинным теориям, поскольку они соглашались с реальностью сво­боды воли и нравственной ответственности. Но в силу того, что моральные сооб­ражения лежат за пределами науки, Джеймс закончил главу, посвященную вни­манию, без дальнейшей проработки. Он подразумевал, что, будучи психологами научного толка, мы можем отдать предпочтение аргументам против свободы воли, но мы не должны делать этого, если являемся нравственными философами.

В своей статье Джеймс также коснулся будущего психологии как прикладной дисциплины. Он говорил, что люди нуждаются в практической психологии, кото­рая научила бы их, как действовать, чтобы изменить жизнь. «Психология, способ­ная излечивать меланхолию или мании, нужна гораздо больше, чем психология, строящая теории о природе души» (James, 1829b, p. 153). Психология должна быть практической, должна вызывать изменения. Джеймс не только озвучил требова­ние американских психологов, растущее по мере того, как они становились все более профессиональными и организованными, но и провозгласил свое собствен­ное кредо истины: истинные идеи вызывают реальные изменения в жизни. Затем задачей Джеймса стало окончательная разработка типично американской филосо­фии — прагматизма.

К середине 1890-х гг. наметились очертания новой психологии, американской по своему духу. Интерес американских психологов переместился с вопроса о том, что содержится в сознании, к тому, что делает сознание и как оно помогает ор­ганизму человека или животного адаптироваться к изменчивой окружающей среде. Короче говоря, психическое содержание стало менее важным, чем психические функции. Эта новая функциональная психология стала естественным продолже­нием дарвинизма и нового американского опыта. Разум, сознание не существова­ли бы, если бы не служили адаптивным потребностям хозяина, говорил Джеймс; в Америке 1890-х гг. было ясно, что основной функцией сознания является ру­ководство приспособлением к лавине изменений, обрушивающихся на иммиг­рантов и фермеров, рабочих и специалистов. В мире постоянных изменений древ­ние истины — психическое содержание, неизменные доктрины — стали непригод­ными. Люди больше не верили в вечные Формы Платона. В потоке Гераклита единственной вечной константой являлось изменение, и, следовательно, един­ственной реальностью опыта (предметом исследования психологии) было при­способление к изменениям.

Прагматизм У. Джеймса. Джеймс продолжал развивать собственную версию прагматизма, более широкую и романтическую, чем узкая научная версия Ч. Пирса. Прагматизму положила начало практическая научная позиция Пирса, бывшая способом определения того, обладает ли концепция какой-либо эмпирической ре­альностью. Но представления Пирса были слишком узкими и сухими, чтобы пол­ностью удовлетворить потребности постдарвинистского, гераклитовского мира. Практически все философские направления XIX в. — романтизм, дарвинизм, иде­ализм Гегеля, марксизм — рисовали изменяющуюся вселенную. Стало ясно, что постоянных истин Платона не существует; тем не менее люди не могут жить без всякой определенности, без неподвижных звезд, по которым можно ориентиро­ваться. Джеймс обнаружил в прагматизме Пирса неподвижную звезду нового типа: он предложил метод изготовления, а не нахождения истин.

В серии работ, начатых в 1895 г. и достигших кульминации в книге «Прагма­тизм» (1907/1955), Джеймс развивал всесторонний прагматический подход к про­блемам науки, философии и жизни. Он утверждал, что идеи не заслуживают внима­ния или, точнее, не имеют смысла, если не имеют отношения к жизни. Он писал:

Истинны те идеи, которые мы можем ассимилировать, обосновать, подтвердить и верифицировать. Идеи, с которыми нельзя поступить подобным образом, ложны. В этом и заключается практическое отличие обладания истинными идеями... Истин­ность идеи — это не постоянное свойство, внутренне ей присущее. Истинность слу­чается с идеей. Она становится истинной, истинной ее делают события. По сути дела, ее подлинностью является событие, процесс (р. 133).

До сих пор это звучало так же, как у Пирса: твердолобый дарвинистский под­ход к истине. Но Джеймс пошел дальше Пирса, заявив, что истинность идеи сле­дует проверять тем, насколько полно, «ничего не опуская», она согласуется со всей совокупностью чьего-либо опыта. Когда Джеймс говорил, что мы анализи­руем идеи с помощью опыта, он имел в виду опыт в узком, когнитивном смыс­ле — понимание ученым физического мира. Подобно романтикам, он не видел оснований ставить один опыт выше другого. Опыт, не относящийся к познанию (надежды, страхи, любовь, амбиции), был в такой же степени неотъемлемой час­тью реальной жизни человека, как и ощущения количества, твердости или массы. Джеймс говорил: «Идеи (которые не что иное, как часть нашего опыта) становят­ся истинными в той мере, в какой они помогают нам добиться удовлетворитель­ных отношений с остальными частями нашего опыта» (р. 49). Таким образом, критерий истинности Джеймса гораздо шире, чем у Пирса, и приложим к любой концепции, сколь бы фантастической и метафизической она ни казалась. Для упрямых эмпириков идеи Бога и свободной воли не имеют смысла^ поскольку ли­шены сенсорного содержания. Для Джеймса эти идеи могут вызвать изменения в нашем образе жизни. Если идея свободной воли и ее непосредственное след­ствие, нравственная ответственность, заставляет мужчин и женщин прожить луч­шую, более счастливую жизнь, чем если бы они верили в теорию автомата, то свободная воля будет истиной; или, точнее, она будет сделана истиной в жизни и опыте людей, разделяющих ее.

В отличие от традиционных рационализма и эмпиризма, прагматизм Джеймса не содержал никаких метафизических предрассудков:

Рационализм привязан к логике и опыту. Эмпиризм привязан к внешним чувствам. Прагматизм готов принять все что угодно, последовать за логикой или чувствами и учесть самый смиренный и личный опыт. Он примет к рассмотрению даже мисти­ческий опыт, если тот повлечет за собой практические последствия (1907/1955, р. 61).

Холодному интеллектуальному позитивизму прагматизма Пирса Джеймс про­тивопоставил веления сердца, что было созвучно американцам со времен Джона­тана Эдвардса. Джеймс признавался, что его прагматизм был антиинтеллектуаль­ным, считающим разум и сердце равными в поиске истины. Сравнивая рациона­листа и поиск абсолютной Истины, Джеймс писал: «Радикальный прагматик — это беззаботное анархическое существо» (р. 168). Функциональные психологи и их наследники, бихевиористы, также хотели бы обесценить интеллект. Как мы уви­дим, научение и решение проблем скоро станут объяснять в понятиях метода целеых проб и ошибок и последующих вознаграждений и наказаний, а не в понятиях направленной когнитивной активности.

Прагматизм был функциональной философией — методом, а не доктриной. Он открывал способ справиться с гераклитовым потоком опыта, независимо от про­блемы или темы. Он предлагал путеводную звезду в сфере теологии и физики, политики и этики, философии и психологии. Хотя никто не надеялся обнаружить окончательную, неизменную истину о Боге или материи, обществе или морали, метафизике или разуме, каждый, по крайней мере, мог знать, какие вопросы зада­вать. Имеет ли значение эта концепция? Изменит ли она меня, мое общество, мою науку? Прагматизм обещал, что хотя окончательного решения любой проблемы не существует, но существует, по крайней мере, метод конкретного решения проблемы здесь и сейчас.

До этого философы искали первичные принципы, бесспорные идеи, чтобы воз­двигнуть на них философскую систему и философию науки. Прагматизм Джейм­са отказался от поиска первичных принципов, признав, вслед за Дарвином, что не может быть неизменной истины. Вместо этого Джеймс предложил работающую философию, отворачивающуюся от со держания, (неизменные истины) и повора­чивающуюся к функции (что идеи делают для нас). Как только он это сделал, пси­хологи стали развивать психологию функций, изучая не идеи, содержащиеся в ра­зуме, а то, как разум работает, приспосабливая организм к изменчивой окружаю­щей среде. В то же время они надеялись, что психологическая наука будет отвечать насущным запросам современности, помогая решать вопросы иммиграции и обра­зования, безумия и слабоумия, бизнеса и политики.

Становление американской психологии

Новая и старая психология. В США экспериментальную психологию называли «новой психологией» — чтобы отличать от «старой психологии» шотландских ре­алистов здравого смысла. Подавляющее большинство американских колледжей контролировалось различными протестантскими церквями, и в 1820-х гг. шотланд­скую систему ввели как гарантию безопасности от того, что религиозные лидеры считали скептическими и атеистическими тенденциями британского эмпиризма. Работы Дж. Локка, Дж. Беркли и Д. Юма, а позднее и немецких идеалистов были изгнаны из учебных аудиторий; их заменили книги Т. Рида, Дугалда Стюарта и их американских последователей. Психологию здравого смысла преподавали как столп религии и христианского поведения. Для американских последователей шотландцев «психология была наукой о душе», и ее метод, обычная интроспекция, открывал «душу как эманацию Божественного, созданную по образу Божиему» (L. Dunton, 1895). «Психическая наука, или психология, будет, следовательно, фундаментом для моральной науки... Областью психологии станет демонстрация того, что такое способности; а моральной философии — того, как их следует исполь­зовать для достижения цели» (М. Hopkins, 1870, цит. по: R. Evans, 1984). Неуди­вительно, что, за редким исключением, приверженцы старой психологии косо смотрели на новую психологию, которая привела разум в лаборатории и занима­лась исследованием связи психических состояний с нервными процессами.

Тем не менее, после того как высшее образование после Гражданской войны приобрело более светский характер, поднялась интеллектуальная волна, благопри­ятствовавшая натурализму в новой психологии. В 1875 г. Уильям Джеймс создал неформальную психологическую лабораторию в Гарварде на кафедре естественной истории, в связи с чтением учебного курса «Отношения между физиологией и пси­хологией». В 1887 г. он начал читать курс под названием «Психология» на кафед­ре философии; в 1885 получил финансирование от Гарвардского университета и создал первую официальную психологическую лабораторию в Америке (Т. С. Cadwal-lader, 1980). В Йельском университете старая психология президента Ноя Порте­ра уступила Джорджу Трамбеллу Лэдду, который, хотя и был священником кон-грегационалистской церкви и консерватором от психологии, испытывал уважение к экспериментальной психологии В. Вундта и включил ее в книгу «Элементы физиологической психологии» (1887), имевшую большое влияние. В Принстоне президент университета Джеймс Мак-Кош был верен шотландцам, но признавал, что «современная тенденция — ориентация на физиологию» (цит. по: R. Evans, 1984), и преподавал своим студентам психологию Вундта.

В 1878 г. Гарвардский университет выпустил первого доктора философии в области психологии — Дж. Стэнли Холла (1844-1924). Холл, студент Джеймса, был настоящим психологом. Он отправился в университет Джона Хопкинса, пер­вый университет, готовивший постдокторантов в Соединенных Штатах, где создал лабораторию и разработал несколько учебных курсов по новой психологии. Пси­хология Холла шла намного дальше психологии Вундта и включала в себя экспе­риментальные исследования высших психических процессов, антропологию и па­топсихологию. Холл также энергично занимался психологией развития, положив начало исследованию детей, и ввел в употребление термин «adolescence» (юность, подростковый период). Он преследовал цель превратить американскую психоло­гию в самостоятельный институт; в 1887 г. Холл организовал American Journal of Psychology, а в 1892 основал Американскую психологическую ассоциацию. Одним из студентов Холла был Джеймс Мак-Кин Кеттелл (1860-1944), который позднее проходил обучение у В. Вундта и Ф. Гальтона, а затем вернулся в Соединенные Штаты, чтобы создать лаборатории в Пенсильванском (1887) и Колумбийском (1891) университетах. Когда Джеймс Кеттелл был в Лейпциге, он предложил ис­следовать индивидуальные различия во времени реакции, но Вундт не одобрил эту идею, назвав ее «типично американской».

Историки культуры часто пишут, что, хотя Рим и завоевал Грецию в военном отношении, он в свою очередь попал в плен греческой культуры. То же самое мож­но сказать и о немецкой экспериментальной психологии в США. На полях сраже­ний в академических кругах новая психология победила старую, превратив психо­логию в натуралистическую, объективную науку. Однако дух старой психологии фундаментально изменил новую психологию, превратив ее из лабораторных экс­периментов над ощущениями и перцепций в социально полезные исследования целостной личности (R. Evans, 1984). Шотландцы и их последователи в Америке всегда делали упор на использовании разума — психической активности, а не на содержании психики. Их психология способностей была, подобно аристотелевой, психологией функций. И подобно тому, как психология Аристотеля была биологической, психология психических функций шотландской школы, несмотря на связи с религией, оказалась полностью совместимой с современной дарвинистской биологией. Эксперименты стали новшеством для американской психологии, но американские психологи до сегодняшнего дня сохраняют интерес шотландцев к психической активности и к постановке психологии на службу обществу и отдель­ным людям.

Перспективы: восприятие и мышление служат только поведению. К 1862 г. начало психологии в Америке было положено. В Европе научная психология за­медлила свое шествие даже в Германии, стране ее рождения. Напротив, в Соеди­ненных Штатах психология быстро распространялась. В 1892 г. там существовало 14 лабораторий, в том числе одна — на Западе, в Канзасе. Половина из них была основана вне какой-либо связи с философией или иными дисциплинами.

Но психология в Америке не была традиционной психологией сознания. Как только психология столкнулась с эволюцией, господствующей стала тенденция исследовать поведение, а не сознание. Традиционно философы занимались знани­ями человека, тем, как мы формируем идеи и узнаём, истинны они или ложны. Действия, проистекающие из идей, представляли собой лишь незначительную долю их интересов. Но в биологическом, эволюционном контексте идеи имели смысл, только если вели к эффективным действиям. Метафизический клуб пони­мал это и разработал прагматический принцип. В борьбе за существование побеж­дают успешные действия, и любой организм, «болезненный, с бледными мысля­ми» вне зависимости от того, насколько они глубоки, обречен на поражение. Сутью психологии адаптации стала идея о том, что разум имеет отношение к эволюции, поскольку ведет к успешным действиям, т. е. адаптивен. Как говорил Джеймс:

Если бы однажды мысль не привела к активным мерам, она утратила бы свою не­отъемлемую функцию и ее пришлось бы считать патологической или бесплодной. Течение жизни, доступное нашим глазам и ушам, оставалось бы недосягаемым для наших рук, ног или губ... восприятие и мышление служат лишь поведению (цит. по: В. Kuklick, 1977, р. 169).

Тем не менее психология адаптации от Спенсера и до Джеймса оставалась нау­кой о психической жизни, а не о поведении. Но большая часть сознания была свя­зана с поведением. Неважно, что оно являлось всего лишь промежуточной стан­цией на пути от стимула к ответной реакции; оно было реальным и заслуживало серьезного изучения. Джеймс говорил, что сознание дает распоряжение о выжива­нии; оно посылает телу команды вести себя адаптивным образом. Но существова­ло и другое течение, ставившее своей целью исследование поведения вместо иссле­дования сознания, и, со временем, это подводное течение стало главенствующим, а затем превратилось в приливную волну, которая, по сути дела, уничтожила на­уку о психической жизни, i

Библиография

Сэмюел Хайнс (Samuel Hynes, The Edwardian Turn of Mind (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1968). описывает общественную историю Британии в конце века. Изменения, произошедшие в этот период в психологии, рассмотрены в книге:Reba N. Soffer, Ethics and Society in England: The Revolution in the Social Science? 1870-1914 (Berkeley: University of California Press, 1978). Биография Спенсера приведе­на в следующей работе: J. Peel Herbert, Spencer (New York: Basic Books, 1971). Го­вард Грубер (Howard Gruber) затронул глубокие вопросы применимости дарви­низма к людям: Darwin on Man: A Psychological Study of Scientific Creativity, 2nd ed. (Chicago: University of Chicago Press, 1981). О Гальтоне см.: F. Forest, Francis Gallton (New York: Taplinger, 1974). О Гальтоне и британских евгениках см.: Ruth Schwartz Cowan, «Nature and Nurture: The Interplay of Biology and Politics in the work of Francis Galton», в: W. Coleman and C. Limoges, eds., Studies in the History of Biology, vol. 1,133-208 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1977); Robert C. Bannister. Social Darwinism: Science and Myth in Anglo-American Social Thought (Philadelphia: Temple University Press, 1979); и Daniel Kevles, In the Name of Eugenics: Genetics and the Uses of Human Heredity (New York: Knopf, 1985). Обсуждение социал-дарвиниз­ма и евгеники приводится в книге: Greta Jones, Social Darwinism in English Thought: The Interaction between Biological and Social Theory (Sussex, England: Harvester Press. 1980). В дополнение к упомянутой книге см. следующую важную работу: G. Romanes. Mental Evolution in Man (New York: D. Appleton, 1889); единственной биографией Дж. Романеса является книга: Ethel Romanes, The Life and Letters of George John Romanes (New York: Longmans, Green & Co., 1898), но замечательная краткая дискус­сия о нем, посвященная его роли в викторианском кризисе самосознания, приведе­на в: Frank Miller Turner, «George John Romanes, From Faith to Faith», in F. M. Turner, Between Science and Religion: The Reaction to Scientific Naturalism in Late Victorian England (New Haven, CT: Yale University Press, 1974). Основной работой К. Л. Мор­гана является книга: С. L. Morgan, An Introduction to Comparative Psychology (London: Walter Scott, 1894).

Всестороннее освещение американской жизни до 1890 г. см.: Bernard Bailyn, «Shaping the Republic to 1760», Gordon S. Wood, «Framing the Republic 1760-1820», David Brion Davis, «Expanding the Republic 1820-1860», и David Herbert Donald, «Uniting the Republic 1860-1890», in B. Bailyn, D. B. Davis, D. H. Donald, J. L Thomas, R. H. Wiebe, and G. S. Wood, The Great Republic: A History of the American People (Boston: Little, Brown, 1977). Дэниэл Бурстин (Daniel Boorstin) уделяет основное вни­мание интеллектуальной и общественной истории того же периода: The Americans: The Colonial Experience (New York: Vintage Books, 1958) и The Americans: The National Experience (New York: Vintage Books, 1965); прекрасно написанные и занимательные книги. Лучшей книгой об американском характере остается произведение Алексиса Токвиля: A. Tocqueville (1850/1969); репортер Ричард Ривс (Richard Reeves, In Search of America (New York: Simon & Schuster, 1982) проследил маршрут А. Токвиля. Обзор американской жизни колониального периода см.: David Hackett Fischer, Albion's Seed: Four British Folkways in America (New York: Oxford University Press, 1989). Это первая из целой серии книг о культурной жизни США. Ценная общая история интеллектуальной мысли Соединенных Штатов приведена в книге: Morton White, Science and Sentiment in America: Philosophical Thought from Jonathan Edwards to John Dewey (New York: Oxford University Press, 1972). Интеллектуальная жизнь раннего колониального и послереволюционного периодов обсуждается в работе: Henry Steele Commager, The Empire of Reason: How Europe Imagined and America

Realized the Enlightenment (Garden City, NY: Doubleday, 1978); Henry May, The Enlightenment in America (New York: Oxford University Press, 1976); и Perry Miller, Errand into the Wilderness (New York: Harper & Row, 1956).

Наиболее влиятельные общественные движения XIX столетия описаны в кни­ге: A. Douglas, The Feminization of American Culture (New York: Knopf, 1977); Richard Hofstadter, Anti-Intellectualism in American Life (New York: Vintage Books, 1962); и R. B. Nye, Society and Culture in America 1830-1860 (New York: Harper & Row, 1974); об американской френологии см.: Thomas H. and Grace E. Leahey, Psychology s Occult Doubles (Chicago: Nelson-Hall, 1983). Об американской философии см.: A. L.Jones, Early American Philosophers (New York: Ungar, 1958); Herbert W. Schneider, History of American Philosophy (New York: Columbia University Press, 1963); и, главным об­разом, о периоде после Гражданской войны см.: В. Kuklick (1977); из последней книги взяты все цитаты в разделе о Метафизическом клубе, если нет указаний на другие источники. Стандартную биографию Джонатана Эдвардса см. в работе: Perry Miller Jonathan Edwards (New York: Meridian, 1959). О Ч. Райте см.: Edward H. Madden, «Chauncy Wright's Functionalism» Journal of the History of the Behavioral Sciences, 10 (1974): 281-90. Ранняя философия прагматизма и ее влияние описаны в книге: Philip P. Wiener, Evolution and the Founders of Pragmatism (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1949); J. K. Feible-man, An Introduction to the Philosophy of Charles S. Peirce (Cambridge, MA: MIT Press, 1946); и Thomas S. Knight, Charles Peirce (New York: Twayne, 1965). О Ч. Пирсе - психологе см.: Thomas Cadwallader, «Charles S. Peirce: The First American Experimental Psychologist», Journal of the History of the Behavioral Sciences, -/0(1974): 191-8. Стандартная биография У. Джеймса приведена в: Ralph Barton Perry, The Thought and Character of Williamjames, 2 vols. (Boston: Little, Brown, 1935); эта биография, хоть и стандартная, страдает от попыток автора пред­ставить У. Джеймса реалистом, как сам Р. Перри. Недавно появилась еще одна биография: Gay Wilson Allien, Williamjames (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1970). О влиянии У. Джеймса см.: Don S. Browning, Pluralism and Personality: William James and Some Contemporary Cultures of Psychology (Lewisburg, PA: Bucknell University Press, 1980). Самую подробную из последних биографий У. Джеймса можно найти в книге: G. Myers, Williamjames: His Life and Thought (New Haven, CT: Yale University Press, 1987); полная оценка его интеллектуального наследия приведена в работе: Т. H. Leahey, «Heroic Metaphysician», Contemporary Psychology, 33 (1988): 199-201.

Единственным полным источником о становлении американской психологии является работа: R. Evans (1984); на эту же тему см.: R. Dolby, «The Transmission of Two New Scientific Disciplines from Europe to North America in the Late Nineteenth Century», Annak of Science, 34 (1977): 287-310. О психологии до появления новой психологии см.: J. W. Fay, American Psychology before Williamjames (New York: Octa­gon Books, 1966); J. R. Fulcher, «Puritans and the Passions: The Faculty Psychology in American Puritanism» Journal of the History of the Behavioral Sciences, 9 (1973): 123-39; и E. Harms, «America's First Major Psychologist: Laurens Perseus Hickock» Joz/rao/ of the History of the Behavioral Sciences, 8 (1972): 120-3. Два сборника (Robert Rieber, ed. и Kurt Salzinger, ed.) посвящены американской психологии старого и нового периодов: The Roots of American Psychology: Historical Influences and Implications for the Future (New York: New York Academy of Sciences, Annals of the New York Academyof Sciences, vol. 291,1977) к Psychology: Theoretical-Historical Perspectives (New Yort Academic Press, 1980). Книга: Josef Brozek, ed., Explorations in the History of Psychology in the United States (Lewisburg, PA: Bucknell University Press, 1984) содержит ста­тьи по старой и новой психологии. Упоминания о первых психологах есть в книге | S. Miller, G. Т. Ladd: Pioneer American Psychologist (Cleveland: Case Western Reserve University Press, 1969); Dorothy Ross, G.Stanley Hall: Psychologist as Prophet (Chicago: University of Chicago Press, 1972). Майкл Сокал (Michael Sokal) создал целый рял работ о Мак-Кипе Кэттелле, см., например: «The Unpublished Autobiography of James McKeen Cattell», American Psychologist, 26 (1971): 626-35, и An Education m Psychology:James McKeen Cattell's Journal and Letters from Germany and England. 1880-1888 (Cambridge, MA: MIT Press, 1980).

Одной из вех среди произведений, посвященных новой психологии в Соеди­ненных Штатах, стала статья: John Dewey, «The New Psychology», Andover Review. 2 (1884): 278-89; фон и ее влияние см. в: Morton White, The Origin of Dewey's Instru-mentalism (New York: Octagon BooRs, 1964). Две другие современные статьи полезны для изучения истории первых лабораторий в Соединенных Штатах: «Psychology in American Universities», American Journal of Psychology, 3 (1992): 275-86; и Chris- i tian A. Ruckmich, «The History and Status of Psychology in the United States», American Journal of Psychology, 23 (1912): 517-31. Более общий отчет о том перио­де см.: J. Mark Baldwin, «Sketch of the History of Psychology», Psychological Review, «(1905): 144-65.