Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Барулин А.Н. Основания семиотики (черновик) Т.2...doc
Скачиваний:
22
Добавлен:
01.03.2025
Размер:
4 Мб
Скачать
☆

10. 3. 2. Анализ означаемого. Компоненты означаемого знака.

Идеи, касающиеся означаемого знака и его структуры, разбросаны по разным произведениям Платона, однако основной работой, имеющей отношение к этой теме, несомненно, является диалог "Кратил" (см., например, Античные теории 1936, Платон 1994, I, стр. 613 - 681). На ней в основном я и сосредоточусь.

Конкретно этому диалогу в последующие годы, века и тысячелетия было посвящено очень много общих и специальных работ. К нему были составлены отдельные комментарии, термины, которые употребляет Платон для обозначения философских и лингвистических понятий, были тщательно проанализированы в сотнях статей и монографий, однако обтекаемые формулировки, которые Платон придает своим мыслям, формулировки, которые направлены, как кажется, не на то, чтобы давать окончательные ответы на мучающие человечество вопросы, а на то, чтобы постоянно будить человеческую мысль, не позволяют поставить точку в рассмотрении этого диалога, исчерпать все, что заложено в нем, до конца. Безусловно, в рамках данной работы невозможно обозреть все исследования диалога, поэтому придется ограничиться двумя-тремя работами, в которых, как кажется, удачно были подведены итоги всего того, что было написано о платоновском "Кратиле" за два с половиной тысячелетия.

"Кратил" можно рассматривать с нескольких точек зрения: с философской, семиотической и лингвистической. Поскольку основной "специальностью" Платона была философия, определяющим следует считать, конечно же, первый способ рассмотрения. Однако, с другой стороны, семиотический и лингвистический аспект диалога являются не менее важными: ведь из всех философских текстов того времени "Кратил" наиболее полно представляет нам степень проникновения древнегреческой мысли платоновского времени в суть лингвистической и семиотической проблематики.

В качестве образца философского анализа текста была выбрана статья выдающегося знатока Платона А. Ф. Лосева (Лосев 1994). В качестве работы, обобщающей результаты рассмотрения лингвистических аспектов этого произведения, – работа И. А. Перельмутера (Перельмутер 1980 б).

Статья А. Ф. Лосева предваряется важным вводным замечанием, в котором он характеризует диалог с точки зрения его "эйдетической" прозрачности: ««Кратил» принадлежит к числу довольно трудных и замысловатых диалогов Платона. Свободная манера письма, характерная для Платона, доходит здесь иной раз до полной невозможности уловить связь отдельных частей диалога и даже его основную идею. Постоянное повторение одного и того же, уклонения в сторону, разного рода интермедии, часто мешающие распознанию сути дела, иронический тон Сократа, отсутствие обобщающих выводов и какой-то неопределенный итог диалога – все это заставляет либо принять весь диалог в бессвязном виде, либо прибегнуть к разным, достаточно рискованным домыслам, попытаться на свой страх и риск сформулировать то, что в диалоге не сформулировано, но без чего невозможно уловить композицию диалога и додумать до конца то, что иной раз как будто и вытекает из предложенных утверждений Платона, но самим Платоном почему-то до конца не додумано" (Лосев 1994, 826).

В соответствии со сказанным выше, Лосев строит и свою статью. Она делится на две части: изложение идей, выдвинутых в диалоге, и критические замечания по поводу этих идей.

Во второй части статьи Лосев выдвигает гипотезу о том, что целью написания диалога "Кратил" стала, с одной стороны, необходимость согласования платоновской теории объективных идей, в мире которых, по Платону, всегда царит благоустроенность, красота и гармония, с его наблюдениями над субъективным сознанием, в котором, по его мнению, всегда царит путаница и непостоянство, "весьма далекие от столь простого и прозрачного идеального мира" (Лосев 1994, 830); "в поисках хотя бы каких-нибудь более или менее устойчивых образований в человеческом сознании Платон и натолкнулся на проблему имени, поскольку во всяком имени фиксируется какая-то определенность и какая-то связь с объективной действительностью" (там же). С другой стороны, "Платон тут же вступил в резкий конфликт с теми теориями языка, которые были популярны в его время и принадлежали софистам. Волей-неволей ему приходилось критиковать эти теории" (там же). Кроме софистической теории, которую в диалоге представляет Гермоген, Платон привлек к обсуждению в диалоге и теорию, которую он считал полярной противоположностью софистической, – релятивистскую теорию именований, которую в диалоге представляет Кратил.

Главная философская цель Платона, по мнению А. Ф. Лосева, состоит в том, чтобы "путем правильного толкования субъективных сторон имени, которые у субъективистов трактовались неправильно, получить необходимые и правильные, т. е. реально функционирующие, степени проявления объективного мира в человеческом субъекте" (там же).

Соответственно изложенному в гипотезе А. Ф. Лосева замыслу, "Кратил" разбивается на два поддиалога: диалог Сократа и Гермогена, в котором дается критика софистической теории именований, и диалог Сократа с Кратилом, в котором дается критика релятивистской теории именований. Двум этим частям предшествует вводная часть, в которой Гермоген и Кратил приглашают Сократа выступить в качестве судьи в их споре. После этих частей имеется некая завершающая диалог часть, в которой подводятся итоги дискуссии.

В анализе первой из основных частей диалога А. Ф. Лосев приводит критические замечания Платона в адрес софистической теории, основное положение которой состоит в том, что именования даются объектам по договору между людьми и зависят от произвола людей, от обычая и закона. Возражения Платона здесь сводятся к следующему:

  1. имена могут соответствовать каким-нибудь предметам или не соответствовать.

  2. Разнообразие наименований одного и того же предмета действительно существует, однако вывода о том, что связь между именованием и предметом произвольна, делать на основании этого факта нельзя, по следующим причинам:

а) вещи сами по себе имеют основу своей сущности, которая своим существованием обязана не мнению конкретного человека, но самой себе. "Она непреложна и становящиеся, объективно существующие вещи с ней срослись" (Лосев 1994, 827). Это положение подтверждается тем, что, когда человек взаимодействует с какой-нибудь вещью, он ориентируется на ее свойства. Так, резать вещи нужно инструментами, соответствующими сущности вещи, а не любыми, сжигать вещи также нужно способом, соответствующим сущности вещи, а не произвольным способом. Именование – тоже действие с предметом, следовательно, оно должно сообразовываться с природной сущностью объекта, а не с нашим субъективным мнением. И если для сверления нужно сверло, а для тканья – челнок, то для речи в качестве инструмента нужно слово, разделяющее сущность при обучении, как челнок разделяет основу при тканье.

б) Таким образом, именование происходит, по Платону, в силу объективного закона (novmo'), и первоначальным присвоителем имен может быть не кто попало, а только своего рода законодатель, учредитель (nomoqevth') или мастер именований. Мастер, изготовляющий слова, "делает" их так же как мастер, который пользуется сверлом: он создает слова по образцу неделимого вида (e’i~do'), "преследуя каждый раз одну и ту же идею (также e’i~do', 390а), какое бы железо ни имелось в виду, и в каких бы местах ни происходила работа (388d – 390а)» (Лосев 1994, 827).

в) Так же, как знания необходимы для того, чтобы использовать инструменты во всех ремеслах, так и в отношении имен нужны соответствующие знания. "А поскольку знающим может быть только тот, кто спрашивает и отвечает, то законодатель имен должен учиться у диалектика.

Итак, наложение имен происходит не в силу субъективного произвола людей, но в силу объективной природы вещей" (там же). Следовательно, для того, чтобы понять проблему глубже, необходимо выяснить, что такое объективная природа вещей и как по природе предмет получает имя.

Решая этот вопрос, собеседники вспоминают о том, что у Гомера говорится о божественных и человеческих именованиях. Сократ при этом указывает, что, если подумать, кто правильнее называет вещи, люди или боги, то человек должен отдать предпочтение богам, и это касается не только имен богов, но и имен героев.

Из этого рассуждения вытекает, что именования бывают правильные и неправильные. Но неправильность именований не зависит от того, правильными или уродливыми являются обозначаемые объекты, "так как уродливый предмет также может быть назван совершенно правильно; точно так же неправильность имени не зависит от звукового состава имени и от разных частных значений имени, которые привносятся различиями звукового состава (939b – 394d) <…> Правильность наименования предмета зависит от правильной интерпретации этого предмета, т. е. она не есть результат простой репрезентации предмета в нашем сознании: имя Зевс есть результат нашей интерпретации Зевса как жизни, имя Кронос – результат интерпретации Кроноса как чистого и незапятнанного ума и т.д. (395е – 396с). Эту интерпретацию Сократ называет "вдохновенной мудростью" (396de), а ее результат – "типом", "образцом" (tuvpo', 397а), не теряющим, однако, своей объективной значимости” (Лосев 1994, 828). Рассматривая другие примеры, Платон подтверждает положение о том, что имя не сводится к своему звуковому составу.

Из этого следует, что правильность именований, даже если иметь в виду их происхождение, никак не сводится к звукоподражанию. Слова, конечно же, подражают вещам, однако это подражание совершенно не такое, как в музыке или в живописи, "поскольку всякое имя вещи есть прежде всего подражание самой сущности этой вещи (422d – 423d)" (там же).

Вторая часть диалога посвящена критике релятивистской теории именования. Кратил полагает, "что все наименования вещей, как и все понятия о них, одинаково ложны и одинаково истинны" (Лосев 1994, 829).

Возражение Сократа состоит в том, что каждое имя относится к определенному предмету и есть подражание ему. Если в подражании будет что-нибудь искажено, то и имя вещи будет ложным, т. е. нельзя сказать, что все именования одинаково ложны или одинаково истинны. Однако это не значит, что подражание в имени должно быть абсолютным воспроизведением предмета. Подражание в имени есть только подражание в каком-нибудь определенном отношении. Этот оттенок и привносится в имя его звуковой стороной, "каковая сама по себе отнюдь не есть еще вещь, которой подражают и которую воспроизводят, но есть тот материал, с помощью которого отражается вещь, так что имя оказывается не просто подражанием вещи, но тем или иным заявлением вещи о самой себе человеческому сознанию, тем или иным ее выражением <…> Отсюда вытекает, что, по крайней мере, в самом начале законодатель имен опирался на сущность вещей, как бы разнообразно он эту сущность ни изображал в именах, прибегая к их всестороннему познанию и рассмотрению" (там же).

Теперь вновь вернемся ко второй части статьи А. Ф. Лосева, а именно, к тому месту, где говорится о том, что позитивного и нового внес Платон в свою концепцию и в общефилософское знание.

"Если собрать воедино все то положительное, - пишет философ, - что Платон говорит, подвергая критике субъективизм, причем говорит разбросанно и без точных формул, то можно сказать следующее.

Во-первых, устанавливается мир объективных сущностей, которые слишком глубоки и сложны, чтобы человек мог их познавать; и если человек их познает, то только редко и косвенно, а целиком они познаваемы только для богов.

Во-вторых, этот мир объективных сущностей не есть нечто сплошное и нерасчлененное; каждая сущность заключает в себе собственную структуру, свою идею, или эйдос. Эта идеальная сущность тоже слишком высока и слишком далека от человека. Воспроизведение сущности, абсолютно адекватное самой сущности, очевидно не есть просто репрезентация, скорее это нужно назвать сущностно-репрезентативным актом имени, когда сущность целиком отражается сама в себе.

В-третьих, этой сущностной репрезентации противополагается относительно-репрезентативный акт имени. Этот акт вполне доступен человеку, им практически и пользуется каждый человек в своих наименованиях чего бы то ни было, его можно и необходимо анализировать. Тут, однако, оказывается, что ввиду отсутствия абсолютной адекватности имени вещи самой вещи человеку приходится подходить к объективным вещам и идеям с той или другой стороны, выделять в них ту или иную функцию, тот или иной оттенок, ту или иную сторону. Но это значит, что человеку приходится тем или иным способом интерпретировать идеальные сущности, рассматривать их в свете какого-нибудь одного, но зато уже определенного их момента. Вот тут-то и возникает роль человеческого слова, имеющего своей целью различать в идеальных сущностях те или иные стороны, так что наименование вещи оказывается различным, или, как говорит Платон, диакритическим, актом" (Лосев 1994, 830 - 831).

К этим характеристикам А. Ф. Лосев добавляет еще одну: "Платон весьма резко отличает от всех этих актов человеческого сознания, конструирующих собой всякое имя, еще и фактическую, физическую, или фонетическую, сторону имени. Платон прекрасно знает, что такое артикуляционно-акустический аппарат языка, но он для него сам по себе совершенно отличен от имени и является только носителем интерпретирующих и семантических актов языка" (там же).

На наш взгляд, значение этой статьи А. Ф. Лосева, прежде всего, в том, что он уходит от широко распространенного рассмотрения знака, при котором различаются всего две стороны: означающее, которое сводится к звучанию (или голосу), и нерасчлененное означаемое, или означаемое, которое сводится только к обозначаемому объекту25. По Лосеву, неверно считать, что "подражание" имени объекту состоит в подборе звука, подобного сущности предмета. Подражание – это частичное уподобление эйдоса имени эйдосу предмета, т. е. такое, при котором подобие задается только по некоторым избранным параметрам. Из этого следует, что, по интерпретации А. Ф. Лосева, Платон имел в виду вовсе не двустороннюю модель знака. В знаке он различал: предмет, сущность предмета, эйдос сущности (предмета), эйдос имени, означающее. При этом Лосев в явном виде указывает на то, что эйдос сущности предмета представляет ее структуру, из чего следует, что эйдос сущности имеет предикативный характер. О сущности же Лосев говорит, что это единое целое, сросшееся с предметом. Если структура сущности представлена другим объектом (ее эйдосом), то сама сущность представляется как объект, при отображении которого, структура не воспроизводится. В нашей интерпретации структуры знака с понятием сущности предмета у Платона (в трактовке Лосева) полностью совпадает понятие референта, а с понятием эйдоса имени – понятие интенсионала. Понятие эйдоса предмета мы введем ниже именно в платоновском смысле.

Обратимся теперь к статье И. А. Перельмутера "Платон", написанной им для "Истории лингвистических учений (древний мир)". Автор этой статьи придерживается сходных с А. Ф. Лосевым воззрений и много на него ссылается.

Однако, несмотря на сходство позиций, в интерпретации Лосева И. А. Перельмутер принимает только те идеи о компонентах знака, которые у Платона оказываются общими с идеями Аристотеля: "Один из основных доводов тех людей, которые, подобно Гермогену, рассматривают связь между именем и именуемым предметом как чисто условную, состоит в том, что одно и то же значение может передаваться словами, резко различающимися между собой по своей звуковой форме. Сократ парирует этот довод, указывая на то, что слово, помимо своего значения и своей звуковой формы, обладает еще одним свойством, которое сам Платон называет идеей слова (h‘ i’deva – 389d) , образом слова (to` e’~ido' – 390a) и которое мы бы назвали, основываясь на разъяснениях Платона, внутренней формой слова [сноска: Под внутренней формой слова мы понимаем здесь "зафиксированные в содержательной структуре лексических единиц признаки, служащие основанием номинации (Варина В. Г. Лексическая семантика и внутренняя форма языковых единиц. – В кн.: Принципы и методы семантических исследований. М., 1976, с. 234)…].

Стремясь выявить, каким образом наименование может отражать природу явления, Сократ обращается первоначально к именам собственным. Разве можно признать случайным, что сын Гектора, сын царя, называется Астианакс? Это имя состоит из двух частей – a”stu ‘город’ и a”nax ‘царь’ – и вполне подобает царскому сыну" (Перельмутер 1980, 132). С правильным соотношением предмета и эйдоса слова И. А. Перельмутер связывает и проблему истинности имени у Платона: "Итак, главный аргумент сторонников теории об условной связи между вещью и ее наименованием – наличие синонимов – может быть, по-видимому, отвергнут: (397а) "Ведь мы нашли уже некий образец, следуя которому можно в самих именах отыскать подтверждение того, что не произвольно устанавливается каждое имя, а в соответствии с некоторой правильностью" (там же).

Таким образом, в отличие от А. Ф. Лосева, И. А. Перельмутер интерпретирует воззрения Платона на структуру знака не как на пятикомпонентное, а как на трехкомпонентное образование: предмет – эйдос имени – означающее. Сходную трактовку мы находим и у известного немецкого семиолога В. Нёта: Dreierlei semiotische Phänomene konstituiren ein Sprachzeichen nach Platon: (1) der Laut (oder die Stimme; fqovggo', fqevgma), (2) die Idee oder der Begriff (ei~’do', lovgo', dianovhma) und (3) das (bezeichnete) Ding, die Sache (pra~gma, ou’siva)" (Nöth 2000, 4). 'По Платону, языковой знак состоит из трех компонентов: (1) звук (или голос; fqovggo', fqevgma), (2) идея или понятие (ei~’do', lovgo', dianovhma) и (3) (обозначаемая) вещь, предмет (pra~gma, ou’siva)' (перевод наш - Е. Г.). Говоря об идее, В. Нёт не поясняет, имеется ли в виду идея предмета или идея имени.

В работе И. А. Перельмутера большее внимание уделяется чисто лингвистической проблематике, обсуждаемой не только в "Кратиле", но и в других работах великого философа.

Так, в статье поднимается интересный вопрос об отношении Платона к идее звукового символизма. Для нас он важен потому, что, как уже писалось выше, он связан с проблемой отнесения символьного компонента звука к определенному компоненту знака. Вслед за многими другими исследователями, И. А. Перельмутер считает, что Платон поддерживал эту идею. Кстати, в тексте "Кратила" "фонетическое значение" интерпретируется, так, как это принято и теперь в фоносемантических исследованиях, - интенсиональными компонентами: "Итак, прежде всего r представляется мне средством выражения всякого движения"; (426de) "Так вот этот звук r, как я говорю, показался присвоителю имен прекрасным средством выражения движения, порыва, и он много раз использовал его с этой целью. Прежде всего в самом слове ‘течь’ (r‘ei~n) и ‘течение’ (r‘ohv) благодаря этой букве он подражает порыву…Я думаю, законодатель видел, что во время произнесения этого звука язык совсем не остается в покое и сильнейшим образом сотрясается… А звуком i он воспользовался для выражения всего тонкого, что могло бы проходить через вещи" (Перельмутер 1980, 134). Однако сочувственный по отношению к звуковому символизму тезис автора статьи опровергается им же самим. С одной стороны, соображением И. Троцкого (хотя он приводит его по другому поводу): "Платон, как это часто бывает в его диалогах, с н а ч а л а в е д е т ч и т а т е л я п о л о ж н о м у п у т и (разрядка наша, - И. П.). <…> Д а л ь н е й ш е е р а с с у ж д е н и е п о к а з ы в а е т, о д н а к о, ч т о в с е э т и в ы в о д ы о ш и б о ч н ы" (Тронский 1936, 21). С другой стороны, далее цитируется отрывок из "Кратила", в котором Платон обнаруживает свое коварство: (435а) "Выражать вещи могут и подобные, и неподобные буквы, случайные, по привычке и договору"; (435b) "Ведь по привычке, видимо, можно выражать вещи как с помощью подобного, так и с помощью неподобного" (Перельмутер 1980, 135). Эти последние рассуждения, на наш взгляд, полностью опровергают тезис о том, что Платон предлагает описывать звуковой символизм с помощью интенсиональных компонентов, равно как и тот тезис, что он серьезно относился к гипотезе о том, что подражание (μίμησις )26 имени предмету, о котором он упоминает в других местах, состоит в звукоподражании.

В работе описываются также большое количество других идей Платона, связанных с языком, которые, однако, не имеют прямого отношения к нашей теме.

Перейдем теперь к собственной интерпретации текстов Платона, имеющих отношение к семиотике.

Прежде чем говорить об интерпретации означаемого у Платона, еще раз вспомним о том, как понимали структуру знака его предшественники. Как было показано выше, до Платона в знаке различались два (максимум, три - Индия, Китай) компонента: звук (голос) и обозначаемый предмет. Платон первый обратил внимание на то, что между этими двумя компонентами располагается еще несколько. Именно это наблюдение и позволило ему показать несостоятельность как положения о том, что именования даются "по природе", так и положения о том, что именования даются "по договору". Это достижение вывело Платона, а после него, и его последователей, на новый уровень интерпретации знака как феномена. Именно благодаря учению великого мыслителя, и у его ученика Аристотеля, и у стоиков, и у эпикурейцев появляется модель трехкомпонентной структуры знака.

Прочие достижения Платона лишь вытекают из этого главного. Так, понятие истинности высказывания рассматривается через понятие истинности составляющих его имен, которое, в свою очередь, сводится к анализу отношений между компонентами знака и т. д. Это позволяет нам утверждать, что проблема, которую мы (вслед за А. Ф. Лосевым) поставили в центр интерпретации учения Платона о знаковых системах, является ключевой для понимания лингво-семиотических аспектов его философии.

При рассмотрении диалога «Кратил» становится очевидным, что Платон проник в суть проблемы гораздо глубже, чем это можно наблюдать в самых современных теориях структуры знака. Согласно развитому в диалогах «Гиппий больший» и «Менон» противопоставлению общего и единичного, в котором общее объявляется законом для единичного, Платон в общем плане рассматривает отношения 1) между предметом и его включенной в структуру знака ментальной моделью (эйдосом предмета); 2) между ментальной моделью предмета и его же моделью интенсиональной (эйдосом имени); 3) между интенсиональной моделью предмета и его же моделью звуковой (или буквенной). Все эти отношения имеют непосредственное отношение к процессу именования, номинации, однако, довольно редко становятся предметом рассмотрения как специалистами по лингвистике, так и специалистами по семиотике. В современной лингвистике и семиотике чаще всего используется либо двухкомпонентная модель знака Соссюра (означающее - означаемое), либо трехкомпонентная модель Фреге (означающее - смысл - значение).

У Платона означающее имени не только отделено уже полностью от обозначаемого предмета («Сократ. Может быть ты согласишься, что одно дело - имя, а другое - кому оно принадлежит? Кратил. Ну, положим.» - Платон, «Кратил», 430а), означаемое знака делится у него на четыре компонента: обозначаемый объект (тот кому принадлежит имя), его конкретная ментальная модель – сущность предмета (в нашей интерпретации соответствует референту: "…сами вещи имеют некую собственную устойчивую сущность (безотносительно к нам и независимо от нас и не по прихоти нашего воображения их влечет то туда, то сюда, но они возникают сами по себе, соответственно своей сущности" Платон, "Кратил", 386е)27; краткий комментарий: говоря о том, что вещи имеют некую собственную устойчивую сущность (ou’’siva), Платон, во-первых, отделяет сущность от вещи, наделяя ее тем самым эйдетической природой, во-вторых, Платон называет ее устойчивой; если вспомнить пересказ платоновских идей Аристотелем, станет ясно, что устойчивыми могут быть только ментальные объекты), эйдос предмета ("…вовсе не нужно воссоздавать все черты, присущие предмету, чтобы получить образ (e’~ido')" - Платон, "Кратил" 432b), интенсиональная модель объекта – эйдос имени (термины, разумеется, мои; «Сократ. А согласен ли ты, что имя есть некое подражание вещи?». Платон. «Кратил» 430b; «имя есть некое орудие обучения и распределения сущностей, как, скажем, челнок – орудие распределения нити» Платон. «Кратил» 388с; краткий комментарий: это рассуждение не может касаться никакого другого компонента имени, кроме интенсионала: ведь обучение по Платону состоит прежде всего в передаче знаний о категориях объектов, в напоминании об эйдосах, которые душе были известны до рождения); "…он воссоздает образ (e’~ido') имени, подобающий каждой вещи". Платон. "Кратил" 390b; "разве не должны все эти челноки прежде всего иметь образ челнока" Платон. "Кратил" 389с; Сократ показывает, как законодатель имени делает имя, на примере того, как мастер делает челнок; в приведенной цитате речь идет об образе, общем для всего класса предметов, т. е. об интенсионале). Всем этим компонентам означаемого противопоставлено означающее («нам необходимо договор и привычку как-то соотнести с выражением того, что мы подразумеваем, когда произносим слова (жирный шрифт везде мой - А. Б.)» (Платон. «Кратил» 435b).

Отмечу здесь важную деталь. Платон использует для обозначения эйдетического компонента обозначаемого предмета и интенсиональной модели его в имени термином μίμησις, по поводу которого комментатор издания сочинений Платона А. А. Тахо-Годи пишет: «μίμησις - термин часто встречающийся у Платона и Аристотеля. Понимался Платоном как воспроизведение какого-то образа (идеи, эйдоса; см. Евтифрон, прим. 1828). У досократиков этот термин в философском смысле не встречается» (Платон 1994, I, стр. 840). К этому комментарию следует добавить, что в диалоге «Кратил» Платон использует указанный термин приблизительно так же, как в настоящее время используется термин «модель»29. То же касается и терминов «эйдос» и «идея» с добавлением к термину «модель» эпитета «ментальная». При этом Платон указывает в диалоге на такие важные свойства модели, как ее адекватность и принципиальная неполнота в отображении свойств моделируемого предмета.

Как показал А. Ф. Лосев, структура рассуждений Платона построена на том, что он пусть "разбросанно" и хаотично, пусть не вполне эксплицитно, но, все же, последовательно, рассматривает отношения между выделенными компонентами знака: 1) предметом (pra~gma) и его сущностью (ou’’siva); 2) сущностью предмета (референтом) и ее эйдосом (e’~ido'); 2) эйдосом референта и эйдосом имени (интенсионалом); 3) эйдосом имени и звуковой (или буквенной) моделью имени (означающим - fqevgma). В этой связи большую важность приобретает вопрос о том, каков характер отношений в каждой из этих пар, в частности, что их объединяет, а что различает. Как уже указывалось выше, для обозначения отношений между компонентами знака, Платон использует термин - mivmhsi' ('подражание'). Было отмечено и то, что этот термин по своим функциям близок к современному понятию модели. Поскольку вопрос о соотношении этих терминов представляется нам очень важным, приведем еще раз определение понятия модели, данное в первой главе (первого тома):

"Пусть нам дан некоторый объект произвольной природы О и имеется интеллектуальная параметрическая модель (ИПМ) О - ИПМ (О), и пусть нам дан объект М и имеется интеллектуальная параметрическая модель объекта М - ИПМ (М). Если теперь имеется система соответствий С между элементами ИПМ (О) и ИПМ (М) и/или между конструктами, образованными из этих элементов, С(ИПМ (О) <==> ИПМ (М)), такая, что на основании этой системы соответствий наблюдатель Н, решающий проблему Р, по наблюдениям над свойствами М судит о свойствах О, то М называется (био)интеллектуальной моделью О для наблюдателя Н, который изучает М с целью получения информации об О. Схематически ситуацию моделирования можно изобразить следующим образом:

НАБЛЮДАТЕЛЬ

БИПМ (С) С ((БИПМ (С) БИПМ (О) БИПМ (М)

О М

Из этого определения следует, что, между двумя неэйдетическими объектами могут устанавливаться отношения моделирования только через дополнительные модели эйдетического типа (Т(О) и Т (М)), для того, чтобы между ними установить теорию соответствий между элементами Т(О) и Т(М). Это положение вполне подходит к ситуации моделирования в знаке: для установления отношений моделирования между денотатом и референтом, устанавливается соответствие между одним денотатом и одним референтом. В случае же, когда между референтом и эйдосом имени требуется установить отношения моделирования, необходимо указать, какие характеристики референта каким характеристикам эйдоса имени должны соответствовать. Это можно сделать только с помощью построения эйдетической модели объекта (эйдоса референта). Так, в общем, на наш взгляд, и мыслит, ситуацию Платон. Следовательно mivmhsi' в самом частотном случае – это отношение между эйдосом референта и интенсиональным компонентом слова (эйдосом имени). Только в звукоподражательных междометиях mivmhsi' – отношение между денотатом и означающим.