1. 2. 4. Отображение идеи центра в естественном языке.

А. Личные местоимения, как главный динамический языковой маркер центра.

А. а. Формальный аспект проблемы.

Наличие личных местоимений в языках мира является более или менее признанной универсалией. Этот факт сам по себе требует некоторого размышления. Что собственно означает именование человеком самого себя местоимением первого лица?

Карл Бюлер относил личные местоимения к словам с особого типа номинацией, а именно номинацией через отнесение обозначаемого субъекта с его ролью в коммуникативном акте. Слова такого рода он называл дейктичскими.

Роман Якобсон в одной из своих самых знаменитых лингвистических работ, а именно в работе о спряжении русского глагола (Якобсон 1985), предложил различать в обозначаемых языковыми знаками ситуациях – обозначаемую, скажем, предложением, ситуацию и ситуацию коммуникативную, роли которой, говорящего и слушающего, адресанта и адресата, говорящий использует для обозначения объектов, участвующих в описываемой ситуации. Коммуникативная ситуация включает трех героев: того, кто говорит, адресанта, того, кому адресована речь, адресата, и текст. «Я» во всех словарях толкуется как 'человек, который говорит', «ты» – как 'человек, которому адресована речь' (оставим пока проблему вежливости в стороне). Тем самым, например, в предложении «Я не люблю, когда маляр негодный мне пачкает «Мадонну» Рафаэля» «я» обозначает свой объект через отождествление главного персонажа обозначаемой предложением ситуации (т. е. того, кто не любит...) с первым актантом коммуникативной ситуации (т. е. с тем, кто говорит, что он не любит…).

Отмечу, что «я» и «ты» в коммуникативной ситуации не равноценны: первое в иерархии выше, чем второе. Это проявляется, например, в правилах номинации групп, в которые входят говорящий и слушающий. Если в группу обозначаемых лиц входит говорящий, она должна именоваться местоимением первого лица множественного числа даже в том случае, когда в нее входит адресат: МЫ = 'группа лиц, в которую входит говорящий'. Говорящий здесь представляется идейным центром группы, группа моделирует окрестности геометрической точки-центра. Группа именуется местоимением второго лица множественного числа тогда, когда в нее входит адресат и не входит адресант (ВЫ = 'группа лиц, в которую входит адресат или адресаты'). Семантика обоих местоимений представляет уже известный нам способ номинации pars pro toto, т. е. целого по части, территории по ее центру, группы – по одному из ее членов, который, естественным образом, объявляется главным членом этой группы, ее социальным или ситуативным центром. Образование группы и в первом и во втором случае похоже на операцию выделения множества, определяемого по включению его членов в личную зону адресанта. Согласно выявленной в первом томе системе зональных противопоставлений зона множества лиц, входящих в группу адресанта, в данном случае мы имеем дело с третьей зоной, т. е. зоной конфидента, в этой ситуации – лица, действующего в описываемой ситуации так же, как говорящий.

В связи со сказанным выше возникает несколько вопросов. Во-первых, зачем языку описанное в предыдущем абзаце правило номинации, т. е. зачем бы это было нужно именовать себя, используя не имя собственное, а имя роли в коммуникации⁸. Во-вторых, почему первое лицо является первым, а не вторым?

Конечно, ответить на эти вопросы точно сейчас не может никто. Однако, выдвинуть более или менее вероятные гипотезы по поводу того, как можно было бы ответить на них, как мне кажется, можно.

Как представляется, здесь можно было бы выдвинуть две не противоречащих друг другу, а дополняющих версии. Первая – историческая, вторая – психологическая.

Если верно, что местоимения имеются во всех языках земли, то выделение позиции говорящего в разговоре должно было диктоваться тем же комплексом условий, который послужил причиной возникновения самого языка. Если, с другой стороны, верно, что колыбелью языка был ритуал, то речь в ритуале не может вестись от имени конкретного лица. Она должна вестись от лица какой-то ритуальной роли и личность говорящего, отождествляемая с каким-то конкретным именем собственным, должна была отступать на второй план. Имя собственное в ритуале должно было заменяться на какую-то именную маску, т. е. на ритуальный эвфемизм. Это должно было быть важным еще и потому, что мир ритуала, его время и пространство не совпадают с реальным миром, его временем и пространством. Ритуал посвящен вечным, абстрактным событиям, лишь проявляющимся в реальности. Там действуют вечные ритуальные персонажи, а не живые люди. При этом маске говорящего должна была противостоять маска, к которой обращались в диалоге. Возможно даже, что на имя собственное как говорящего, так и адресата, накладывалось табу, поскольку в ритуальном действе человек выступает не от своего собственного имени, а от имени всего сообщества. При перемене ролей речевая маска адресанта должна переходить к тому, кто говорит, а речевая маска адресата – к тому, кто слушает. Такое объяснение, на мой взгляд, совпадает и с теми известными фактами, что все время в речи всегда соотносится с моментом проговаривания. Момент же ритуального проговаривания, возможно, был ориентирован на тот момент, когда мир начинал свое существование. Пространство в языке также ориентировано на говорящего, как на точку отсчета. Говорящий выступает в речи как подвижный пространственный центр, соотнесенный с центром вселенной так же, как центральный кол яранги, вигвама или чума – с осью мира.

При ответе на второй вопрос, на мой взгляд, следует обратить внимание на то, что говорящий, как источник звука, в ритуале всегда является, хотя и временным, но все же центром ритуального действия, а позиция слушающего в ролевом отношении ему подчинена: я уже говорил о том, что уже в акте установления коммуникативного контакта содержится скрытый императив, его действие распространяется и на все время речи.

Теперь о второй версии. Если принять историческую версию, все равно остается вопрос, связанный с тем, почему традиция надевания именной маски сохранилась и после того, как исторические условия для ее поддержания исчезли. Сохранение традиции в условиях, не соответствующих изначальным может объясняться двумя не противоречащими друг другу причинами: той, согласно которой традиционный ритуал продолжает выполнять функции оформления речевого акта, т. е. придания ему некоторой ментальной оформленности, без которой процесс коммуникации невозможен, и той, по которой механизм этот оказался полезным или необходимым еще и по причинам чисто психологического характера, например, по той причине, что процесс восприятия речи (если уж адресат пошел на коммуникативный контакт с адресантом) требует внимания, а фокус внимания здесь должен быть сосредоточен только на одном: на речи, а, следовательно, на ее источнике, т. е. на говорящем. В некотором смысле согласие пойти на коммуникативный контакт есть согласие подчинить свое внимание говорящему.

Проиллюстрирую теперь весь комплекс проблем, связанных с моделированием центра, на материале какого-нибудь языка, в котором они выступают наиболее рельефно. В моей практике таким языком стал уже упоминавшийся в первом томе (гл. 2) хиналугский. Напомню еще раз, что на этом языке говорят жители всего только одного аула, а именно высокогорного аула Хиналуг. Он расположен в северо-восточной части Кавказа недалеко от районного центра Куба в Азербайджане. Язык этот, как уже указывалось, принадлежит по классификации С. А. Старостина к восточной группе северокавказской семьи языков и занимает в ней изолированную позицию. Ниже я буду пользоваться своими личными наблюдениями над фактами этого языка.

Многие исследователи отмечали, что язык как феномен глубоко антропоцентричен. В человеческом языке не только все модели объектов окружающего мира представлены в языке так, как их видит, слышит, осязает и чувствует на вкус и запах человек, но и само пространство представлено с помощью ссылки на особенности строения именно человеческого тела. Эту мысль, которая напрямую вытекает из положений теории Икскюля, развил в своих работах замечательный советский психолог Ф. Н. Шемякин. «Всякое измерение, – писал он в одной из своих работ, – нуждается в системе отсчета. Материальная система отсчета, обеспечивающая человеку восприятие пространства, заложена в асимметрии его тела. Различие между его верхней и нижней частью, передней и задней, правой и левой сторонами дает человеку возможность дифференцированно воспринимать направления пространства. «Нормальным положением» человека в пространстве называется его вертикальная поза. Для ее поддержания нужна непрерывная активность мозга, опирающаяся на поступающие в него вестибулярные, кинестетические, зрительные и иные сигналы. Нормальное положение тела является началом координат, куда человек ставит себя, воспринимая и представляя пространство. Под «чувственной системой отсчета» здесь будет подразумеваться такая структура наших пространственных восприятий и представлений, которая состоит в различении трех пар направлений: к голове и к ногам; по линии взгляда «прямо перед собою» и ее продолжению в обратном направлении; по линии вытянутых во фронтальной плоскости правой и левой рук» (Шемякин 1967, с. 40).

Язык в своем моделировании центра коммуникативной зоны также опирается на представления о вертикальном положении человеческого тела по отношению к земле, а также на принципиальную асимметричность задней и передней, левой и правой сторон тела. Точно так же при пространственном моделировании других объектов реального мира, человек использует особенности их строения и формы, обобщая свои наблюдения и фиксируя их в терминах классов объектов, имеющих одну и ту же структуру и форму. Причем признаки, позволяющие отнести объект к тому или иному классу, расходятся по разным языкам, равно как расходятся и их пространственные картины мира в целом, эти признаки могут характеризовать объект в зависимости от того, в каком положении он находится в данный момент или независимо от этого положения. Как отмечает Ю. Д. Апресян, такой параметр, как высота, может быть приписан далеко не каждому предмету, который имеет больший вертикальный размер, чем горизонтальный: приписывание этого признака предмету зависит от его внутреннего устройства, формы, места крепления его к другому предмету, пропорций вертикального и горизонтального измерений.

Е. Ланг и К.-У. Карстен предложили классификацию объектов реального мира по их естественной ориентированности в пространстве. Они различают имена объектов фиксированной ориентации, т. е. таких, которые ее никогда не меняют (например, небо, море, гора), имена объектов канонической ориентации, т. е. таких, которые в принципе могут менять ориентацию, но обычно имеют какую-то в качестве основной (например, шкаф, табуретка и т. п.), имена объектов, имеющих унаследованную ориентацию (посуда), и имена, приобретающие определенную ориентацию в контексте (так о живом человеке можно сказать, что он высокий, а о покойнике – вряд ли).

Л. Талми ввел в научный обиход термин image schema, который специалисты переводят как топологическая схема (см. Рахилина 2000, с. 348, 409). Этот термин обозначает класс объектов, выделенный на основе приписанной ему пространственной характеристики (вытянутые, круглые, плоские, бесформенные объекты и т. д.).

В соответствии с этими характеристиками сам человек попадает в класс канонических вертикальных объектов, имеющих высоту и толщину. Из этого следует, что каноническим положением человека признается вертикальное, головой вверх (хотя он может и лежать, сидеть, стоять на голове, присесть на корточки и т. д.).

Система пространственных противопоставлений в хиналугском языке строится по определенной типовой схеме. При этом по моим наблюдениям, противопоставления в личных местоимениях основываются не только на базе ролевых отношений в коммуникативном акте, но и на способе самоидентификации адресанта. Если взять за основу пространственной и социальной самоидентификации те шесть зон, которые были описаны в первом томе, то можно отметить, что все они в языке, так или иначе, находят свое отражение. Личное местоимение первого лица диалектически объединяет в себе противопоставление первой и второй зоны, которые разводятся с помощью семантики глагольных и адъективных валентных мест. Третья зона (собеседника, конфидента) маркируется местоимением второго лица. Четвертая и пятая зоны (семья, род, с одной стороны, и семейное, родовое хозяйство, – с другой) маркируется специальной серией местоименных форм, которые я далее так и буду называть родовыми. Шестая зона маркируется указательными местоимениями, выполняющими в хиналугском языке и роль местоимений третьего лица. Рассмотрим эти противопоставления подробнее.

Так же, как и в русском языке, в хиналугском имеются специальные формы местоимения второго лица. Если система местоимений имеет какое-то отношение к разграничению личных зон (а в пользу этой идеи говорит тот факт, что при обозначении множества, в которое входит говорящий, обозначение происходит через ссылку на его роль в коммуникации), то при маркировании адресата важно еще указать, входит ли он в личную зону адресанта. В этом смысле к роли адресата можно добавить еще и роль его конфидента в указанном выше смысле. Очевидно при этом, что роль адресата может как совпадать с ролью конфидента, с ролью человека, входящего с точки зрения адресанта в множество своих⁹, так и не совпадать. Формы соответствующих местоимений единственного числа не различают этих случаев ни в русском языке, ни в хиналугском, поскольку адресат в единственном числе выполняет только роль партнера адресанта по коммуникации. Однако в случае с множественным числом положение дел в русском и хиналугском языках не совпадает. В русском языке случаи, когда адресат входит в группу говорящего, и случаи, когда он в нее не входит, оформляются одинаково. В хигналугском же языке в случае, когда ситуации выглядит, как на приведенной ниже схеме,

и спользуется так называемое инклюзивное местоимение 1 л. мн. ч. k^hin, в случае же, когда ситуация выглядит, как на схеме 2

используется так называемое эксклюзивное местоимение 1 л. мн. ч. jir. Таким образом, в случае, когда роль адресата совпадает с ролью конфидента-партнера, личная зона адресата не состоит в конфликте с личной зоной адресанта и поэтому, подчиняясь, как бы поглощается ей. В случае же, когда эти роли не совпадают, личная зона адресата приходит в конфликт с личной зоной адресанта и, отделяясь от нее, ей противостоит.

Вторая система противопоставлений, связанных с личными зонами, обнаруживается в обозначениях отношений посессивности. Рассмотрим следующие хиналугские предложения:

i) i pača attimä

у меня ноги нет;

ii) e k^hičeb attimä

у меня книги нет;

iii) šä c'_wa attimä

у нас (у меня) дома нет;

iv) k^hä c'_wa attimä

у нас (у меня) дома нет;

v) šire pši attimä

у нас лошади нет;

vi) k^hire pši attimä

у нас лошади нет.

Во всех этих предложениях имеются притяжательные местоимения (они занимают в них первое место). Некоторые из них переводятся на русский язык одинаково, поскольку компоненты смысла, на которые они различаются, в русском языке не существенны и поэтому не различаются средствами выражения. «i» и «e» переводятся притяжательными местоимениями единственного числа, а противопоставлены они тем, что первое из них употребляется с существительными, обозначающими объекты первой и второй зоны, включая сюда примыкающие ко второй зоне предметы одежды: сердце, шапка, нос, одежда. К этому же классу объектов относятся, как уже было сказано в первом томе, имя человека, его портрет и другие виды моделей объектов второй и первой зоны. «е» употребляется с существительными, обозначающими прочие объекты, которыми может владеть один человек. «šä» – эксклюзивное местоимение ('наш без тебя'), которое употребляется с существительными, обозначающими объекты, принадлежащие семье, роду, и, следовательно, входящие в четвертую и пятую зоны самоидентификации. «k^hä» – соответствующее инклюзивное местоимение ('наш с тобой'). «šire» переводится притяжательным местоимением первого лица множественного числа. Это эксклюзив, употребляемый с существительными, обозначающими объекты, которые могут принадлежать множеству людей, не связанных друг с другом отношениями кровного родства, не входящими в первую и вторую их зоны. «k^hire» – соответствующее инклюзивное местоимение. Приведу несколько примеров различения смысла, передаваемого по-русски только аналитическими выражениями. «i š(i)k'il» – мой портрет (я нарисован); «e š(i)k'il» – мой портрет (я нарисовал); «šä qonši» – наш или мой сосед (по дому); «e qonši» – мой сосед (например, по парте); «k^hä pši» – наша (с тобой) (семейная) лошадь; «šä pši» – наша (не-твоя) (семейная) лошадь; «šire pši» – наша (не-твоя) (например, колхозная) лошадь; «k^hire pši» – наша (с тобой) (например, колхозная) лошадь.

Из рассмотрения приведенных выше примеров хорошо видно, что корни личных местоимений маркируют не обязательно пространственный центр. Пространственный центр они обозначают в тех случаях, когда синтаксически подчиняются глаголам движения или статичного расположения в пространстве (мой сосед по парте). В других случаях, они маркируют стативный центр зоны обитания (наш сосед (по дому)), в третьих, – центральный ролевой статус и т. д. То, какой именно тип центра имеется в виду, выявляется из контекста. При этом система точек зрения на то, какими бывают центры, в каждой культуре определена достаточно жестко. Обычно это центр ситуации, или ролевой центр, центр среды обитания, пространственный центр, социальный центр (вершина социальной иерархии). Покажу еще на одном примере, как могут трансформироваться точки зрения на центр на примере пространственной ориентации.

Языковые модели движения по наблюдениям проф. А. И. Смирницкого (см. Смирницкий 1953) в языках мира складываются обычно из следующих компонентов:

а) сам движущийся предмет, т. е. либо субъект движения (лошадь бежит), либо его объект (лошадь выводят); разумеется, возможно и одновременное выделение как субъекта, так и объекта (конюх выводит лошадь);

б) движение определенного качества, характера (бежит, идет, ползет, ведет, несет);

в) общая направленность движения (в основном приближение и удаление (франц. venir, aller; нем. kommen, gehen; англ. come, go¹⁰);

г) предмет или место, по отношению к которому совершается или отмечается данное движение (из стойла; из дома);

д) специфический характер пространственного отношения между двигающимся предметом и тем предметом, или местом, относительно которого совершается или отмечается данное движение (прочь, внутрь, из (стойла), вы(бегать), в (бегать)» (Смирницкий 1953).

Специальные средства для выражения всех этих моментов имеются и в хиналугском языке. Место темы моих рассуждений определяется в этой схеме пунктом в). Кроме того, я буду говорить и о тех компонентах семантики хиналугских показателей ориентации движения, которые не отражены в схеме А. И. Смирницкого.

В глаголах движения или местонахождения в хиналугском языке обязательно должны присутствовать префиксы, обозначающие ориентацию движения или местонахождения относительно некоего ориентира. Ориентация определяется в двух отношениях: в отношении приближения или удаления от ориентира, что называется, по горизонтали и относительно приближения и удаления от вертикального уровня говорящего (удаляется или приближается вверх, вниз или на одном с говорящим уровне). Таким образом, каждый показатель ориентации содержит в своей семантике одно из двух значений: приближения (или направленности) к ориентиру, или удаления (или направленности от ориентира. Дифференциация же внутри групп, объединяемых тем или иным из указанных значений, производится за счет вторых компонентов значения показателей ориентации, которые могут быть трех видов: ориентир находится выше движущегося объекта, ниже и на одном с ним уровне. Это противопоставление проходит также через систему указательных местоимений и глаголов со значением нахождения в некотором месте.

t'_wi ot'u ot'i

t_wi otu oti

q_wi oqu oq_wi

На приведенных выше схемах в верхних их частях располагаются местоимения, в значение которых входит компонент 'там, выше ориентира (говорящего)'. Возле стрелок, параллельных строчкам, располагаются местоимения, в значение которых входит компонент 'там, на одном с ориентиром (говорящим) уровне'. В нижних частях схем располагаются местоимения, в значение которых входит компонент 'там, ниже ориентира (говорящего)'. Все эти местоимения обозначают ограниченно близкие (за пределами личной зоны говорящего) и неограниченно удаленные от ориентира объекты. Распределения в употреблении между тремя этими системами обнаружить не удалось.

Компоненты семантики показателей ориентации при глаголах движения можно представить в виде следующей таблицы.

Параметры	Противопоставления	Сокращенное обозначение
Характеристика направления движения по отношению к ориентиру	Приближение/направленность к ориентиру	Прибл.
	Удаление/ направленность от ориентира	Уд.
Положение ориентира относительно движущегося объекта, цели или отправного пункта движения	Выше	Верх.
	Ниже	Низ.
Характеристика плоскости, в которой производится движение	Наклонная/ вертикальная	Накл.
	горизонтальная	Гор.

Связь между этими параметрами можно представить в виде следующей схемы.

Т еперь приведу таблицу, в которой значениям сопоставлены формы показателей ориентации.

	Перемещение по направлению/ с приближением к ориентиру	Перемещение по направлению/ с удалением от ориентира	Толкование
Означающее	qäl-	zä-	Х движется по наклонной плоскости к или от ориентира Y, который находится выше движущегося объекта
Компоненты значения (формула)	Прибл.+накл+верх	Уд+накл+верх
Означающее	äl-	(ä)	Х движется по наклонной плоскости к или от ориентира Y, который находится ниже движущегося объекта
Компоненты значения (формула)	Прибл+накл+ низ	Уд+накл+низ
Означающее	thäl-	lä	Х движется по наклонной плоскости к или от ориентира Y, который находится на одном уровне с движущимся объектом
Компоненты значения (формула)	Прибл+гор	Уд+гор
Означающее	kh(ä)-	Ø	Х движется по направлению к или в направлении от ориентира Y
Компоненты значения (формула)	Прибл	Уд

Приведу пример парадигмы глаголов с показателями ориентации всех видов.

qäl+χirχišämä 'А принес В туда, где находится сейчас С (ориентир) снизу'.

äl+χirχišämä 'А принес В туда, где находится сейчас С (ориентир) сверху'.

t^häl+χirχišämä 'А принес В туда, где находится сейчас С (ориентир) по ровной местности'.

k^hä+χirχišämä 'А принес В туда, где находится сейчас С (ориентир)'.

zä+χirχišämä 'А унес В в направлении от того места, где находится сейчас ориентир С вниз'.

ä+χirχišämä 'А унес В в направлении от того места, где находится сейчас ориентир С вверх'.

lä+χirχišämä 'А унес В в направлении от того места, где находится сейчас ориентир С по ровной местности'.

Выбор ориентира (типа центра) зависит от масштабов действия и от возможности соотнести физическую коммуникативную ситуацию с той ситуацией, которая описывается предложением. При описании полета на Луну ориентиром должна оказаться земля, а не говорящий, при описании поездки из районного центра в Хиналуг ориентиром становится местоположение Хиналуга, при переходе человека из дома в дом ориентиром становится говорящий, в случае же, когда размеры описываемого действия малы по сравнению с размерами человеческого тела, в хиналугском языке оно ориентируется по деятелю, если он – разумный. Ср. два примера:

i) Doχturi i sa c'ıtk_wi c^huloz q+ašfišämä

Доктор мне один больной зуб выдернул (прибл.+накл+верх)

ii) ty k'ili p^hlor altırk^hı

У того друга глаза выпали (букв. вышли) (прибл.+накл+низ)

В случае заглазного действия ориентация в хиналугском языке дается по тому месту, где будет происходить действие. Из этого последнего правила следует, что говорящий и внутреннее, ментальное пространство моделирует по той же схеме, что и внешнее: рассказчик помещает себя в пространство действия в роли наблюдателя.