Глава 1. Методологические предпосылки исследования дискурсивной практики сми

1.1. Становление дискурса как категории

Понимание категории дискурса сегодня неоднозначно. Являясь точкой пересечения многих наук, термин вобрал в себя специфику различных объектов исследования, целей и задач. Это позволяет говорить о возможности создания универсального инструментария, который способен адекватно использовать научные достижения в смежных областях. Однако на практике множество трактовок и интерпретаций создает богатое поле для эклектических конструкций, не столько создающих, сколько разрушающих единое научное представление. В частности, лингвисты порой недоумевают: термин «дискурс» практически вытеснил из употребления более конкретные и ясные понятия «речи», «языка», «стиля», «текста» (Чернейко, 2006, с. 34). С другой стороны, в этой популярности данной научной категории нельзя видеть только моду. В стремлении рассмотреть научную проблему с привлечением широкого социального контекста, перенести изучение явления из плоскости сугубо теоретической в практическую, – проявляется эволюционное движение научного поиска.

В лингвистической трактовке концепт «дискурс» активно осваивает пространство «Язык – Речь – Текст». Первоначально зародившись в статье З. Харриса в 1952 г., дискурс трактуется как «речь, вписанная в коммуникативную ситуацию» (Фельдман, 2003, с. 90). При этом для лингвистов был важен собственно смысл, рождающийся в результате подобного изучения слова, было важно «оторваться» от индивидуальной речи субъекта и, в то же время, иметь конкретное продолжение смысла при словоупотреблении, который терялся в пространстве человеческих взаимоотношений. Нужна была «типизация» смыслов в социальном пространстве. Язык как система, призванная передать смыслы, связанные с жизнью человека, должен погрузиться в пространство типического речемышления.

Это привело к неожиданной постановке проблемы. Поворот от человека говорящего, т.е. «творящего», поднял тему бессубъектности речи: дискурс никогда не нуждался в конкретном человеке, это говорящий обращался к нему за помощью, и тот с радостью помогал. Действительно, фактически любое высказывание почти всегда является повтором уже однажды сказанного. Еще Вильгельм фон Гумбольдт обратил внимание на то, что язык является не просто способом оформления мысли и средством коммуникации, а определяет духовное пространство индивида, превращая его в человека культуры: «Мы застаем каждый данный язык данной нации уже перешедшим в определенное состояние с определенными словами, формами и словоизменением и поэтому уже оказавшим на эту нацию воздействие, которое объяснялось не простой реакцией на более раннее воздействие со стороны этого народа, но самим исконным характером языка» (Гумбольдт, 1985, с. 373). Проецируя эту мысль на дискурс, легко прийти к определенным выводам. Будет, пожалуй, даже более справедливым утверждать подобное в отношении типового речемышления, растворенного в атмосфере культуры, которое формирует собственные понятийные и ассоциативные гнезда, обороты речи (а значит – и мысли), навязывая индивиду собственную реальность. Едва родившись, индивид не просто усваивает способ передачи мысли, он учится мыслить на конкретном языке, повторяя слова и обороты родителей, родных. Именно повтор – основа коммуникации. При этом процесс бесконечного повтора не прекращается на протяжении всей жизни. Вместе со словарным запасом формируется и услышанные обороты мысли и речи. Связь между первым и вторым настолько стирается, что уже сложно понять, где начинается одно и заканчивается другое. Словом, человек не творит, а повторяет то, чему однажды его научил кто-то. Этот «кто-то» и есть дискурс. Так дискурс «овладевает говорящим» (Ревзина, 1999, с. 27). Продукт человеческой деятельности поднялся до роли педагога и творца коммуникации.

Возможно, именно в этот момент чисто лингвистические цели привели к серьезным последствиям в области становления категории дискурса в смежных областях знаний. Именно такое понимание дискурса приводит к его популярности не только в филологии. М. Фуко был одним из первых, кто вывел дискурс на уровень общегуманитарного исследования. Благодаря его работам концепт приобрел идеологические смыслы. Обратившись к различным областям (медицине, экономике, грамматике), исследователь доказывает дискурсивную природу любого знания. Он делает практически поструктуралистское допущение об отсутствии объекта и присутствии некоего его заменителя, который имеет дискурсивную природу: «Дискурс – это тонкая контактирующая поверхность, сближающая язык и реальность, смешивающая лексику и опыт» (Фуко, 1996. с. 49). В результате человек имеет дело не столько с миром, а сколько с продуктом общественной мысли, с одной из интерпретаций, которая по воле случая на данный исторический момент оказалась доминирующей. И конечно, во многом построения ученого продиктованы ситуацией исторического исследования. Поиск «прерывностей» в историческом потоке дискурсов, сменяющих друг друга, стремление отказаться от традиции, «влияния, обретающего плоть», «подобия и повтора», «понятия развития и эволюции» и т.д., которые в конечном счете скрывают ясно очерченные тела былых дискурсов, – все это вызвано к жизни фигурой историка, склонившегося над архивным источником. Ситуация поменялась кардинально: вместо говорящего и слушающего, находящихся здесь и сейчас и имеющих возможность влиять на происходящее, – историк и его источник, каждый из которых захвачен своими дискурсивными условностями. И в этот момент вся ответственность, которая обычно в равной степени разделена между говорящим и слушающим, теперь ложится на плечи историка. От его умения ориентироваться в дискурсивном пространстве зависит все. Он должен измениться, он должен выйти в некое междискурсивное поле, чтобы оттуда увидеть исторического автора и восстановить его дискурс: «…идти не от дискурса к его внутреннему и скрытому языку, к некой сердцевине мысли или значения, якобы в нем проявляющихся, но, беря за исходную точку сам дискурс, его появление и его регулярность, идти к внешним условиям его возможности, к тому, что дает место для случайной серии этих событий, что фиксирует их границы» (Фуко, 1996). Фуко прорабатывает формацию объектов, формацию модальностей высказываний, предлагает установление концепта, ответственного за дискурс. Он одним из первых сталкивается с явлением дискурсивной «текучести», которая стала одним из важнейших оснований более поздних теорий (Йоргенсен, Филипс, 2008). Исследователь формирует теорию дискурса, в которой ищет главную причину, «исток, который располагается вне каких-либо исторических детерминаций» (Археология знания с. 26). С именем Фуко связывают понимания дискурса как социальной единицы, которая противопоставлена тексту как единице лингвистической (Хилханова, 1999, с. 18).

Другой исследователь – Р. Барт – обращает внимание на агрессивность дискурса, выделяет основные способы самоутверждения, «типы дискурсивного оружия» (Барт, 1994, с. 538). Эту категорию он определяет через интертекст. Дискурс включает в себя интертексты, в которых присутствует какое-то одно, общее для всех, свойство или признак. При этом автора в меньшей степени интересует собственно дискурс. Он сосредоточен на его последствиях. И главное из них – идеология. Р. Барт аккуратно проявляет в своих наблюдениях-негативах скользкое тело идеологии, демонстрирует ее жажду власти над человеком. Стремление рассмотреть дискурс в аспекте воздействия приводит автора к мысли о существовании идеологического монстра не только на уровне текста, но и на уровне денотации – коннотации. Общий итог неутешителен: «Все культурные коды, будучи составлены из множества цитаций, в совокупности образуют небольшой, дикованно скроенный свод знаний, некую нелепицу: эта нелепица как раз и образует расхожую “реальность”, к которой приспосабливается и в которой живет индивид». «Будучи сугубо книжного происхождения, все эти коды – благодаря кульбиту, проделываемому буржуазной идеологией, обращающей культуру в природу, – претендуют на то, чтобы служить основанием самой реальности, “Жизни”. Тем самым “Жизнь” в классическом тексте превращается в тошнотворное месиво из расхожих мнений, в удушливый покров, сотканный из прописных истин» (Барт Р. S/Z, 1994, с. 205, 227). Таким образом, исследователь обращает внимание на манипулятивную природу дискурса, который вынужден прибегать к ухищрениям и уловкам, чтобы представить своим пользователям естественное, «истинное» восприятие мира. Обратим внимание, что Барт стоит уже на иных основаниях научного поиска. Его исследовательский взгляд направлен не на диахронию дискурса, а на механизмы функционирования, т.е. это синхрония дискурса. При этом метод великого француза в большей степени критический, направлен не на достижение истины утверждения, а основан на выявлении истины опровержения. Очевидно, поэтому он не представил на суд стройной системы дискурсивного функционирования.

Словом, предложенная филологами формула «стилистическая специфика плюс стоящая за ней идеология» (Фельдман, 2003, с. 91) открыла дискурс многим гуманитарным наукам. А если учесть, что «способ говорения во многом определяет и создает саму предметную сферу дискурса, а также соответствующие ей социальные институты» (там же), то ясно видно, что объектом легко могут уже стать не только языковые или речевые единицы, но и общественное сознание, его формы, разновидности, типы. Сама мысль о способности дискурса формировать определенные ментальные модели в большей степени присуща другому великому исследователю дискурса – Т.А. ван Дейку.

Т.А. ван Дейк, изучая вопрос, выходит на проблемы психических процессов коммуникации. В центре его концепции – конвенциональное знание. Именно оно, полагает ученый, определяет успешность речевого акта. Множество условий социально-исторического характера, социально-ролевых установлений, предшествующих теме знаний, способы вербального оформления мысли и пр. – протягивают мосты взаимопонимания между говорящим и слушающим: «Дискурс не является лишь изолированной текстовой или диалогической структурой. Скорее это сложное коммуникативное явление, которое включает в себя и социальный контекст, дающий представление как об участниках коммуникации (и их характеристиках), так и о процессах производства и восприятия сообщения» (Ван Дейк, 2000, с. 113). Исследователь связывает дискурс с когнитивной теорией. Все знание о мире, которое может использовать человек, считает ван Дейк, содержится во «фреймах», в центре которых находится тот или иной концепт. Например, концепт «вещевой рынок» активизирует целое множество различных понятий, связанных с торговлей непищевыми товарами. Среди них в различных взаимоотношениях друг с другом могут быть расположены понятия: «покупка», «товар», «товарный вид», «качество», «наличные» («деньги»), «цена», «скидка» и т.д. Другой концепт, «экзамен», активизирует с собой свои «собственные» понятия: «учеба», «институт», «школа», «билеты» и др. Они выступают базисом для формирования стратегий и схем, и полученная информация быстро обрабатывается. Так концептуальные фреймы организовывают поведение человека в обществе, позволяют ему ориентироваться в меняющихся ситуациях. Фреймы как психические образования, как заложенные сценарии поведения или развития ситуации неизбежно связаны с речевыми актами. Их связь осуществляется и за счет типизации самого речевого акта, и за счет знания о мире, которое необходимо человеку при порождении речи или аудировании и которое содержится во фреймах, и за счет участия в распознавании смысла «метафреймов» (неких «общих условий») (Ван Дейк, 2000, с.18). Исследователь предлагает схему анализа социальной ситуации, которая позволяет выявить те или иные характеристики реализуемого дискурса. В самом общем виде она включает в себя: тип социальной ситуации, институт, фрейм. Сам фрейм может включать в себя: а) место; б) функции; с) свойства; д) отношения; е) позиции (Ван Дейк, 2000, с. 26-27). Этот исследовательский подход сформировал понимание дискурса не просто как феномена речи с коммуникативной ситуацией, но активизировал понимание дискурса как типа «речемышления», который сегодня разрабатывается многими исследователями в рамках когнитивной теории.

Без подобного «крена» во внутреннее пространство человека, мы полагаем, было б невозможным и формирование новейших концепций дискурса таких как теория Эрнесто Лакло и Шанталя Муфф, которые увидели в процессе его формирования стремление человека «остановить незаметное “скольжение” знаков по отношению друг к другу и, следовательно, попытку создать единую систему значений» (Йоргенсен, Филипс, 2008, с. 57). Само такое движение есть изменение идентичности знаков. «Физические объекты существуют, но они приобретают значение только в дискурсе» (Йоргенсен, Филипс, 2008, с. 29). В этом смысле авторы стремятся построить не просто «текучую» модель дискурса, а дискурсивную модель создания мира. Главным следствием подобного измерения реальности становится явление постоянной утраты смысла. Очевидно, именно его так чутко уловил в свое время М. Фуко, когда пытался определить ускользающий «исток». В конечном итоге это еще одна попытка ответить на вопрос о причинах возникновения и ухода в небытие многих дискурсов, оставивших свои следы в архивах и иных исторических свидетельствах. Интересна и модель скандинавских ученых, представивших дискурс в виде рыболовной сети, в узлах которой находятся понятия («моменты»), чей смысл активизируется в соответствии с дискурсивным контекстом (с. 56). Иерархическая структура дискурса подчеркивается функционированием «узловых точек». «Узловая точка – привилегированный знак, вокруг которого упорядочиваются и приобретают свое значение другие знаки» (с. 57).

В этом смысле подход Ю. Хабермаса, – моделирование идеальной коммуникации (Фельдман, с. 91). Дискурс здесь образец выработки коммуникативной компетенции, изучение условий взаимопонимания участников диалога – представляет собой отход от целей категориального описания социального мира. Только участие, полагает Хабермас, способно к настоящему плодотворному коммуникативному результату в научном исследовании: «Любая наука, которая позволяет объективировать значения в качестве части своей предметной области, должна учитывать методологические последствия, связанные с принятием на себя интерпретатором роли участника – не “придающего” значения наблюдаемым вещам, но долженствующего эксплицировать уже “данные” значения объективацией, которые можно понять только исходя из коммуникативных процессов» (Хабермас, 2000, с. 46). Ученый отходит от неподвижной модели исследования, в которой субъект и объект изначально отделены друг от друга заданными позициями, однажды принятыми на себя ролями. Хабермас стремится изменить мир институциональных отношений:

«…универсалистский правопорядок и эгалитарная общественная мораль должны примыкать к этосу общины таким образом, чтобы одно логично следовало из другого. Для такой “включенности” Джон Ролз выбрал образ модуля: этот модуль светской справедливости должен, несмотря на то, что он консолидируется посредством мировоззренчески нейтральных оснований, вписываться в считающиеся в каждом отдельном случае ортодоксальными контексты»

(Хабермас, 2006, с. 72)

Такой подход выдвигает на первый план коммуникативное действие, участником которого предложено быть каждому желающему. В этом контексте дискурс есть состояние погружения и обдумывания темы разговора индивидом в стремлении достичь консенсуса с собеседником. Словом, модель Хабермаса имеет стремление изменить насильственные коммуникации, предлагая достичь взаимопонимания за счет создания дискурса. Не случайно подход философа получил название этической теории Хабермаса. В некотором смысле это стремление преодолеть социальную обусловленность дискурса личностной реализацией. Для нас такой деятельный подход к исследованию дискурса интересен, в первую очередь, пластичностью и открывающимися возможностями: дискурс является не только термином описания, но и средством достижения определенных социальных целей автора (в данном случае Юргена Хабермаса).

Отечественные исследователи дискурса часто отталкиваются в своих построениях от речевой ситуации. В частности, Е.С. Кубрякова, стремясь охарактеризовать концептуальную структуру дискурса в рамках когнитивной теории, в качестве исходной модели принимает коммуникативный акт. Дискурс понимается как одна из возможных версий речевого общения людей. Его коммуникативная составляющая зависит от типа дискурса, с которым связан тип социальной активности, которая, в свою очередь, определяется целью такой активности. Процесс коммуникации зависит от исторического и социального элементов (Кубрякова, 2004, с. 525-526). В результате дискурс, подобно речевой коммуникации, обрастает несколькими «составляющими понятия»: использованием языка как «процессуальной деятельности», «средствами осуществления» такой деятельности, результатом (текстом), «исполнителями и их целями» (с. 527). При этом утверждается дискурсивный примат устной речи над письменной. Работа Е.С. Кубряковой дает вполне ясную картину общих взаимосвязей и дискурсивных следствий. Исследователь видит интеракциональность, адресность, интенциональность дискурса, интересно ее замечание о возможном создании идеального адресата, которое во многом близко рассуждениям Р. Барта, исследовавшим идеологию дискурса.

Близки к трактовке идеологии Р. Барта и размышления о дискурсе Ю.С. Степанова. Его выводы еще радикальней, поскольку в отличие от француза русский исследователь сосредоточен на проблеме взаимоотношения языка и реальности. В сущности речь идет даже не о языке, а о языке-мышлении человека:

«…дискурс – это “язык в языке”, но представленный в виде особой социальной данности. Дискурс реально существует не в виде своей «грамматики» и своего «лексикона», как язык просто. Дискурс существует прежде всего и главным образом в текстах, но таких, за которыми встает особая грамматика, особый лексикон, особые правила словоупотребления и синтаксиса, особая семантика, – в конечном счете – особый мир. В мире всякого дискурса действуют свои правила синонимичных замен, свои правила истинности, свой этикет. Это – “возможный (альтернативный) мир” в полном смысле этого логико-философского термина. Каждый дискурс – это один из “возможных миров”. Само явление дискурса, его возможность, и есть доказательство тезиса “Язык – дом духа” и, в известной мере, тезиса “Язык – дом Бытия”».

(Степанов, 1995, с. 44-45).

Таким образом, Степанов отходит от попыток обличить дискурс, продираясь сквозь нагромождения идеологических догм, а принимает их как данность, как возможный (альтернативный) мир. Существование реальности и ее трактовки языком (дискурсом) фактически и создает новые миры, поскольку найти первичное в пространстве множеств высказываний – задача не то, чтобы неразрешимая, но имеющая смысл только для конкретного дискурса. В рамках другого мира – и решение будет другим. Так дискурс становится почти реальностью и это устраивает исследователя: «Факт есть результат представления некоторого действительного положения дел в системе данного языка <…> Нет фактов вне мира, но нет фактов и вне языка, описывающего данный мир» (там же, с. 54).

В центре исследования В.И. Карасика – личностно-ориентированный и статусно-ориентированный дискурсы. (Карасик, 2002). За точку опоры автор принимает дискурсивное целеполагание. Разные цели коммуникации формируют и разные особенности дискурсов. В социальном пространстве возможны две типических разновидности таких целей. Первая – связана с личностным самоутверждением индивидов (с. 193, 199, 202), в то время как социально-ориентированный дискурс подразумевает «ограниченный набор ролевых характеристик», которые выступают «в качестве представителей определенных групп людей» (с. 202-203). Исследователь в большей степени стремится охарактеризовать институциональный дискурс. Наблюдение В.И. Карасика о неравноправности участников институциональной коммуникации, а также о связанной с ней иерархией участников («агент – клиент – маргинал»), на наш взгляд, имеет неплохую перспективу культурологического изучения проблемы. Например, утверждение об «авторитарности» русской культуры (с. 197), в то же время, подразумевает четкую отделенность институциональных и личностных моделей поведения в обществе. Институт воспринимается как некая внешняя сила, которая опасна: в результате индивид стремится разрушить эти институциональные условия общения, подменив их неформальными, личностными.

Так или иначе, при таком обилии трактовок и областей, в которых дискурс становится единицей измерения процессов, явлений и т.д. определение является проблемным полем, которое моделируется в зависимости от объекта и целей изучения. На наш взгляд, достаточно убедительно собрала признаки дискурса в своем определении Е.С. Кубрякова: «Дискурс может быть определен как такая форма использования языка в реальном (текущем) времени (on-line), которая отражает определенный тип социальной активности человека, создается в целях конструирования особого мира (или его образа) с помощью его детального языкового описания и является в целом частью процесса коммуникации между людьми, характеризуемого, как и каждый акт коммуникации, участниками коммуникации, условиями ее осуществления и, конечно же, ее целями» (Кубрякова, 2004, с. 525).

Конечно, это определение не удовлетворяет всем требованиям. В частности, то, что дискурс отражает «тип социальной активности человека», по наблюдению Карасика, размывает границы понятия «тип дискурса»¹. Но стремление раз и навсегда закрепить типы за определенными повторяющимися речевыми стилистическими социальными ситуациями неизбежно натолкнется на синхронное многообразие и диахронную изменчивость. (Особенно это касается журналистских дискурсов). В конечном счете тип дискурса зависит от коммуникативной модели. И тут мы можем выделить следующие факторы, которые создают тот или иной тип:

а) социальные роли;

б) цель коммуникации (тема, объект обсуждения);

в) институциональные условия (место).

Чаще всего именно последний пункт является определяющим для названия дискурса, например бытовой, политический, советский идеологический и т.д. Институциональные условия, в которых рождается и реализуется дискурс – это первичный фильтр отбора речемыслительных конструкций. Входя в здание больницы, школы или муниципалитета, человек знает, что обязан вести себя в соответствии с принятыми в этих заведениях правилами. Все эти заведения в определенной мере требуют от посетителя определенного институционального напряжения. Если же место, в котором происходит ситуация общения, не является институтом, то подобное напряжение, как правило, не является определяющим, хотя и может присутствовать, например в виде остатков служебных взаимоотношений на корпоративной вечеринке. Следующий аспект – коммуникативная модель. На базе общего институционального напряжения формируется модель поведения, которая определяется целью коммуникации (темой). Эта модель и распределяет социальные роли общения.

Результатом такого общения становится текст – носитель дискурса.

При формировании типов дискурсов более высокого уровня в качестве субъектов общения выступают организации, институты, социальные слои и т.д. Однако механизм формирования дискурса не меняется.

Таким образом, в современной науке выделяют минимум пять подходов к пониманию и трактовке категории дискурса:

1) это «социальный» подход М. Фуко (дискурс – социальная единица);

2) «ментально-структурный» подход Т.А. ван Дейка (дискурс – тип речемышления, формирующийся совокупностью экстралингвистических факторов);

3) когнитивный подход Карасика;

4) «идеологический» подход П. Серио и Ю.С. Степанова (дискурс – особое использование языка для выражения особой ментальности);

5) словарно-лингвистический подход (дискурс – все формы устной и письменной формы) (подробней о подходах см. Хилханова, 1999, с. 17-23).

Исходя из вышеизложенного, мы можем видеть две стороны существования дискурса. Он, безусловно, является феноменом жизни человека. Благодаря его активности изменяется социальная жизнь общества, взаимоотношения между людьми, формируются новые ценности, возрождаются старые. Но проявить его, исследовать возможно лишь через результат его действия. Совокупность текстов на политическую тематику свидетельствует об активности политического дискурса. Но имея дело с отдельным политическим текстом, мы все же имеем дело только с текстом. Чтобы начать анализировать политический дискурс, необходима совокупность текстов, в которых будет проявляться какая-то важная общая особенность этих текстов, свидетельствующая об общности мышления авторов. И в этот момент мы вправе говорить о дискурсе как о методе исследования, т.е. как об инструменте, а не явлении.

В результате в научной традиции сложилась ситуация, когда дискурс может трактоваться как устоявшийся объект исследования: политический, экономический дискурс, провокативный дискурс. Научные труды, посвященные их исследованию, безусловно, предполагают уже сформированный методологический инструментарий анализа. В этом случае мы имеем дело с дискурсом-феноменом. Однако, когда мы находимся перед необходимостью изучения какого-либо отдельного объекта (например, дискурсов газеты «Информ полис»), то категория дискурса приобретает инструментальный характер. Название дискурса, его характеристики в этом случае актуальны лишь для данного объекта. Иначе говоря, здесь вступает в силу противопоставление дискурса как теоретического феномена и дискурса как практического инструментария: «Практика дискурсивного анализа строится скорее на идуктивном, чем на дедуктивном методе: используемая методика основывается на структурах, функциях или разновидностях эмпирических дискурсов» (Хилханова, 2007, с. 49). Иначе говоря, объект исследования определяет и категорию дискурса, и условия, при которых будет адекватно его использование.

Исходя из этой логики, наиболее соответствующий нашим целям является подход Т.А. ван Дейка («ментально-структурный»). Однако и тут необходимо корректировать некоторые положения. В частности, обращаясь к проблеме новостного дискурса, ван Дейк стремился обобщить проблему, полагая, что все СМИ функционируют, подчиняясь общим закономерностям. Мы же исходим из иной ситуации. Перед нами стоит задача описания функционирования и воздействия региональных СМИ на аудиторию, которые, безусловно, значительно отличаются не только от тех, с которыми имел дело ван Дейк, но и от иных российских медиа.

Поэтому мы, исходя из целей нашей работы, должны выделить узловые точки формирования регионального медиадискурса. И, на наш взгляд, наиболее важными моментами в становлении дискурсов в сфере региональных СМИ являются следующие:

1) дискурс формируется в диалоге, в коммуникации, а его результатом является текст;

2) связующее звено дискурса – интертекст;

Мы будем иметь дело с текстом, поэтому через его анализ важно выйти на особенности коммуникации, которые могут проявить какие-либо важные особенности изучаемого дискурса. Дискурс всегда имеет связь с иными текстами через определенный отличительный признак. Он объединяет дискурс в единое целое. Через интертекстуальность возможно рассмотреть индивидуальные особенности дискурса (структуру).

3) дискурс является частью речевой личности и занимает внутреннее пространство человека в виде фреймов;

Данное положение вещей особенно актуально при рассмотрении текстов средств массовой информации и коммуникации. Существование типического восприятия текстов СМИ может пролить свет на особенности воздействия последних на аудиторию.

4) дискурс как сложное коммуникативное явление уходит корнями в социально-культурный контекст;

5) дискурс имеет свои собственные цели, которые определяются типом социальной активности индивида;

6) дискурс адресатен (т.е. имеет свою цель воздействия);

7) дискурсы находятся друг с другом в постоянной борьбе.

Поскольку дискурс формируется в диалоговых отношениях, важно очертить пространство коммуникаций, с которыми может иметь дело СМИ. Коммуникативное пространство (пространство социальных взаимодействий) всегда являлось насыщенным. Возникновение, развитие и исчезновение в нем различных дискурсов – процесс постоянный и трудно предсказуемый. Наиболее изменчивая часть этого дискурсивного круговорота – неформальные дискурсы, сформированные группами людей, которые еще не стали выполнять в обществе каких-либо функций, либо не ставят подобных целей.

Однако в своих группах эти дискурсы играют определенные социальные роли. В частности, дискурсы различных молодежных объединений стремятся утвердить молодого человека в условиях «взрослого мира». Нередко такие объединения оформляются в различные организации по подобию «взрослых», и их дискурс сливается с аналогичным «взрослым» дискурсом. Другая часть молодежных дискурсов стремится противодействовать социальному миру как несправедливому и не отвечающему требованиям молодых. И тогда возникают дискурсы «эмо», «готов» и др. Эти дискурсы не стремятся стать главенствующими в обществе, но претендуют лишь на определенную часть подростков.

Другая часть дискурсов – институциональная. Именно институциональные дискурсы закреплены в самых различных источниках. В некотором смысле это доминирующие дискурсы власти, поскольку в перспективе истории они имеют наибольшие шансы определить дискурсивное лицо нашего современника перед потомками. Кроме того, социальный институт по своему назначению призван социализировать индивида в данном обществе, дать ему возможность реализовать свои способности и возможности в самых различных сферах жизнедеятельности. Социальные институты формируются на множестве уровней и выполняют самые разные функции в обществе. Например, при исследовании пространства массовой коммуникации принято выделять четыре разновидности публичных коммуникаций: институциональные, политические, социальные, коммуникации «квазипубличных институтов» (Русакова, Русаков, 2008.).

И наконец, третья часть дискурсов – это персонифицированные дискурсы. В процессе роста и развития каждый индивид формируется как речевая личность. Этот процесс всегда заимствование речевых конструкций из социального окружения. В результате формируется индивидуальный дискурс человека, использующий типичные для него речевые конструкции.

В этом смысле обращение к категориям институционального и персонифицированного дискурсов как основополагающих типов социальной жизни вновь требует от нас пояснения. Мы исследуем эти дискурсы с точки зрения породивших их явлений. Понятие «институт» представляет собой учреждение или предприятие, которое предоставляет людям определенные услуги, тем самым выполняя некие социальные функции. Это, в свою очередь, является фактором формирования того или иного дискурса или дискурсов. Таким образом, институт становится агентом, с которым соприкасаются личностные или персональные дискурсы.