2.2. Трансформация дискурсов в новостном поле Бурятии

Когда мы констатируем современное влияние таблоидного и трэш- дискурсов, мы должны учитывать, что этот процесс происходит внутри или при действии новостного дискурса. Как средство информирования о произошедших в мире событиях новость является основной единицей существования тематического медиаполя. И если таблоидный дискурс и трэш-дискурс сегодня доминируют в региональных СМИ, то, очевидно, сам процесс формирования новости: отбора, обработки и вывода на канал – способствует такой ситуации.

Особенно это касается таблоидного тематического дискурса. Формат новости сталкивается с таблоидом в печати. В результате этого столкновения формируется дискурсивный коктейль.

Однако рассмотрим это положение по порядку.

Основной целью новостной журналистики является рассказ о событии. В результате новостной дискурс как коммуникативная практика постоянно находится под серьезным давлением требований, которые предъявляются к информационным текстам массовой информации. Новостная схема – «как следует рассказывать о событии» – выталкивает в тень живой коммуникативный процесс, оставляя в нашем распоряжении высушенную до солевых отложений информацию. Именно это заставляет говорить сегодня специалистов о «глобальной клишированности данного типа медиатекстов» (Добросклонская, 2006, с. 29).

Наиболее подробно исследует дискурсивную практику новостей Ван Дейк. В некотором смысле можно сказать, что этот взгляд на новость идеален. Исследователь рассматривает дискурс новостей, исходя из положения, что иные дискурсы не могут попасть в его поле. Даже на уровне «макроструктуры» ясно видно, что речемыслительные шаблоны новости стремятся вытеснить другие дискурсивные практики. Ван Дейк видит в новостном дискурсе «особые семантические категории, определяющие последовательность в описании действий, событий или ситуаций» (Ван Дейк, 2000, с. 251). Это композиционные особенности построения новости (в самом простом случае: хедлайн – лид – корпус). Такая структура ломает любые последовательные тексты, подчиняя их логике свертывания / развертывания в человеческом сознании. При этом текст ориентирован на сокращение по принципу релевантности: «Самый высокий и самый важный топик выражен в заголовке, вершина целостной макроструктуры текста отражена в вводке, а начальные предложения или абзацы текста выражают еще более низкий уровень макроструктуры, включающий важные подробности о времени, месте, участниках, причинах или последствиях главных событий» (Ван Дейк, с. 242). Таким образом, подобное стремление к экономии речевых средств тоже не способствует продвижению в медиаполе посторонних дискурсов.

Тем не менее, в структуре новостного дискурса место для иных дискурсивных практик отведено. Это комментарии, мнения участников, очевидцев события. В «перевернутой пирамиде» новостного сообщения этот элемент макроструктуры занимает самый «низкий уровень».

Иначе говоря, основной «грех» новостного дискурса заключается в его стремлении уйти от любых проявлений иных дискурсивных практик. Это стремление к объективности. Объективно изложенная новость может служить материалом для создания мнения и понимания происходящего. И она будет именно материалом для мнения, которое сформулирует человек самостоятельно, без участия новостного журналиста. Но на практике подобное положение невозможно: жизнь человека дискурсивна по определению. Поэтому стремление новостного дискурса уйти от дискурсивной практики обречено на провал. Хотя идеология новостного дискурса сохраняет эти ориентиры на объективность и продолжает бороться со всеми проявлениями инаковости в своем медиапространстве.

Таким образом, пространство новостного дискурса – это пространство дискурсивной войны, в котором собственно новостной дискурс борется с иным дискурсом. «Различные дискурсы, ­ каждый из которых представляет собой определенный способ общения и понимания социальноrо мира, ­ вовлечены в постоянную борьбу за превосходство. Они "стремятся" зафиксировать свое значение в языке. Тогда превосходство можно понимать как преобладание одной определенной точки зрения» (Йоргенсен, Филипс, 2008, с. 26). Чаще всего, соперником новостного дискурса является таблоидный тематический дискурс.

Рассмотрим пример. В публикации Татьяны Никитиной «Байкальские поморы» («“МК” в Бурятии» 15-22 сентября 2010 г. С.2.) неновостная дискурсивная практика реализуется в корпусе. При этом именно здесь оказывается возможным представить неновостной дискурс не только через интервью с участниками события, но и при описании деталей произошедшего: «Лучшие места на Байкале приватизируются пришлым бизнесом. Чем больше федеральных денег осваивается на берегу священного озера, тем острее чувство, что нас на будущем празднике жизни никто не ждет. Нас – это местных жителей, веками приспосабливавшихся к этим суровым климатическим условиям…». Этот фрагмент интересен как внутренний голос участника события. Таким образом, дискурс персонифицируется, одновременно сохраняя в себе газетные клише («на берегу священного озера», «веками приспосабливавшихся», «суровые климатические условия»). Вряд ли именно так рассуждает местный житель. Но сам прием, приписывающий внутреннюю речь местному жителю, отражает позицию живущих возле Байкала людей. Этот пример прекрасная иллюстрация того, как печатный дискурс клише уничтожает дискурс местного жителя.

В материале Дмитрия Родионова «В трансе» неновостной дискурс, расположившийся в корпусе, проявляется с трудом и касается предположений автора: «Создается ощущение, что отдельные, наиболее продвинутые предприниматели, поверившие в призывы государства покупать новое и отечественное, в Бурятии просто не умеют “договариваться” с чиновниками. А те, кто держит маршруты, набитые “грейсами” и “истанами”, – умеют» («“МК” в Бурятии» 15-22 сентября 2010 г. С.3). «Продвинутые предприниматели», «уметь “договариваться”», «набитые “грейсами” и “истанами”» – все это свидетельствует о типе мышления, который характеризуется как разговорный дискурс. Интересно, что этот дискурс проявляется именно тогда, когда автор вступает в рискованное поле обвинений в адрес государства и недобросовестных предпринимателей. Оговорка «создается впечатление» позволяет автору избежать ответственности. Этим же целям служит и разговорный дискурс, который невольно переводит восприятие обвинения от официального в просторечное.

Однако при обращении и к более «высоким» уровням макроструктуры мы обнаружим, что новостное клише не везде празднует свою дискурсивную победу. В частности, в тексте «Байкальские поморы» – четыре уровня организации текста:

1 уровень. Заголовок: «Байкальские поморы»;

2 уровень. Информационный заголовок (хедлайн): «С помощью Всероссийской переписи жители Турки хотят заявить об ущемлении своих прав строящейся туристско-рекреационной зоной»;

3 уровень. Лид (новость): «Инициативная группа села Турка и близлежащих к Байкалу поселений Прибайкальского района призвала всех земляков, живущих у побережья озера, принять участие в акции “Поморы Байкала”. Суть ее заключается в том, чтобы по время Весроссийской переписи населения на вопрос о национальности назвать себя не иначе как поморами».

4 уровень. Корпус: подробности проблемы, заставившей людей назваться поморами; интервью с лидером движения.

Заголовок «Байкальские поморы» не слишком привлекателен для читателя, его трудно назвать анонсом. Тем не менее, «Байкальские поморы» неновостной дискурсивный заголовок, он отчасти все же привлекает внимание тем, что формирует эмоциональное поле восприятия новости. Так, название материала вызывает любопытство: что за «Байкальские поморы». После прочтения возникает чувство, которому соответствует эмоциональный строй заголовка. Настроение упадничества, вымирания – подчеркивается названием главных героев материала – «поморы». Однако эти тонкие ассоциации возникают лишь после ознакомления с текстом. Поэтому мы не можем говорить о том, что перед нами таблоидный дискурс. Кроме того, в номере не содержится анонса материала, который необходим для формирования или хотя бы попытки формирования таблоидного поля за счет данного материала. Тем не менее, четырехуровневая структура в тексте присутствует. На наш взгляд, «Байкальские поморы» – «след» не рожденного анонса, следование устоявшейся структуры в четыре этажа без наполнения необходимым содержанием.

Подобная «четырехэтажная» структура новости является далеко не единичной. Таким образом, современная массовая газета наряду с хедлайном использует и дискурсивный заголовок, намекая читателю, в каком эмоциональном ключе можно воспринимать новость. Поэтому вместо привычных трех этажей («Хедлайн – лид – корпус»), мы имеем четыре: «Заголовок – хедлайн – лид – корпус». Таблоидный дискурс, таким образом, деформирует новостной на уровне макроструктуры, формируя новую дискурсивную схему. Эта деформация не просто увеличение числа «топиков» в новости, но изменение целеполагания текстов таблоидных новостей.

Четырехуровневая структура свойственна в первую очередь массовой газете, которая помимо самой новости стремится намекнуть читателю, какие именно эмоции следует переживать по поводу произошедшего. Эти эмоции одновременно призваны еще и привлечь внимание: «Европа сказала: “Баста!”» («МК в Бурятии», 15-22 сентября 2010 г., с. 21); «Это быдло в Самаре» (там же); «В Бурятии построят “рай для свиней”» («Номер один», 3 февраля 2010, с. 4) и т.д. В такой структуре представления и организации газетного пространства хорошо просматривается таблоидный дискурс. Таким образом, когда заголовок стремится включить в себя элементы провоцирования внимания читателя, среди которых помимо тематических фильтров массовой журналистики присутствует игровое начало, приемы драматизации и т.д., он обязательно создает «узловую точку» в «сети» таблоидного дискурса.

Словом, в четырехуровневой структуре происходит соединение коммуникативных целей новостного и таблоидного дискурсов: в таком тексте информирование соединяется с анонсированием, привлечением внимания.

Так, в заголовке «Бес правосудия» («Новая Бурятия», 14 февраля 2011 г., с. 4) выражены оба начала: и анонсно-дискурсивное, и новостное. Новость (в Курумкане упраздняют районный суд) несет определенный негативный заряд. Поэтому и ирония заголовка имеет под собой основания. При этом присутствует игровой контекст восприятия новости: «Бес правосудия» означает, что правосудия нет: «Без правосудия». В материале уже знакомая нам четырехуровневая структура вновь позволяет помимо сугубо объективной подачи информации (собственно новостного дискурса) привлечь и ироничный, т.е. эмоционально окрашенный. Он, конечно, является таблоидным.

Но не любой заголовок имеет общее дискурсивное начало с самим текстом публикации. Название «Стой, кто сидит?» («“МК” в Бурятии» 15-22 сентября 2010 г., с. 14) несет в себе функции заголовка-анонса. По его смыслу можно предполагать, что речь пойдет об ужесточении порядка содержания осужденных или о каком-либо конфликте между администрацией и «сидельцами». В результате языковой игры возникает ирония, которая должна обрести объект после прочтения материала. Фраза «Стой, кто сидит?» сигнализирует о позиции, которую занимает то или иное должностное лицо и которая высмеивается. Но объект иронии не проявляется. Поскольку речь идет не о конфликте или каком-либо отрицательном явлении, а о положительном настрое осужденных к мероприятию переписи-2010:

1 уровень. Заголовок: «Стой, кто сидит?»

2 уровень. Врезка (с функцией хедлайна): «В учреждениях федеральной службы исполнения наказаний, как и в целом по стране, перепись населения-2010 пройдет под девизом “России важен каждый”»

3 уровень. Врезка (с функцией детализации): «Подопечных исправительных колоний пересчитывают как минимум два раза в день – утром и вечером, история каждого из них как на ладони. И тем не менее, к переписной компании готовятся и здесь, может, гораздо тщательнее».

4 уровень. Корпус: интервью с заместителем начальника УФСИН по Бурятии Сергеем Ковалем.

Таким образом, видно, что заголовок-анонс обманывает ожидания читателя, предлагая переживать чувства, которые не связаны с содержанием данного материала.

Подобные несоответствия продиктованы столкновением двух дискурсов, властвующих в новостном поле бурятских СМИ: таблоидного и собственно новостного.

В свое время мы обозначили такое явление как «лжедискурсивный заголовок»¹, не учитывая влияния таблоидного дискурса на формирование заголовочного комплекса. Подобные случаи лишь иллюстрируют дискурсивную схватку таблоидного дискурса с новостным.

Таким образом, перед нами вырисовывается следующая картина. Новостной дискурс в массовой газете определяется четырехступенчатой структурой, в которой заголовок выступает в роли неновостной дискурсивной «форточки», позволяющей читателю вдохнуть стихию эмоционального переживания. Наконец, корпус – еще одно пространство, в котором способен реализоваться неновостной дискурс, связанный с описываемым событием. Отметим, что этот неновностной дискурс редко совпадает с дискурсом, реализующимся в заголовке. В том же материале «Байкальские поморы» в заголовке выражена внешняя позиция наблюдателя, в то время как в корпусе эта позиция меняется на внутреннюю: «Мы – местные жители».

Власть таблоида над печатным дискурсом является значительной (что доказывает существование феномена «лжедискурсивных» заголовков), но все же не исключительной. С полем новостной журналистики тесно связан региональный дискурс проблемных материалов, который, несмотря на связь с таблоидом, все же представляет собой отдельное дискурсивное явление. Еще более слабую связь имеет с таблоидным дискурсом печатный дискурс художественной публицистики, который в большей степени тяготеет к художественному мышлению.

Поэтому и сама дискурсивная модель региональной печати будет выглядеть иначе. Таблоидные тематические фильтры – лишь часть механизма отбора тем массовой журналистики Бурятии. Сюда будут входить и критерии отбора новости, которые, в первую очередь, определяются масштабностью события и своевременностью его освещения. Правда и тут на стадии отбора информации мы наблюдаем столкновение новостного и таблоидного дискурсов. Среди ограничений, которыми располагает новостная журналистика, специалисты называют воздействие новости¹, полагая, что освещение некоторых событий может вызвать нежелательную реакцию аудитории. Избыток описаний сцен насилия, который наблюдается во многих СМИ Бурятии, конечно, должен быть ограничен этим критерием. Но в то же время для таблоида насилие – один из самых эффективных способов анонса и «продажи» новости. В результате столкновения критериев двух дискурсов побеждает таблоидные.

Но новостной и таблоидный не единственные фильтры, которые отбирают материал для печати. Здесь немалую роль играют социальные институты, заинтересованные в закреплении у аудитории определенных установок, начиная с рекламирования товаров, услуг, имиджа, завершая продвижением конкретных инициатив (например, организации антиалкогольной пропаганды). Обозначим данный фильтр как институциональный, т.е. являющийся результатом воздействия того или иного социального института.

Таблоидный тематический фильтр

Институциональный фильтр

Новостной фильтр

Невостребованная

информация

П отенциальная

информация

для СМИ

массовая СМИ

информация

Схема.

При этом взаимодействия этих трех фильтров не являются равноправными. По большому счету речь идет об одном явлении массовой печатной журналистики – отборе тем для новостей. В некотором смысле и таблоидный, и институциональный фильтры являются частью одного – новостного. Однако в его поле среди тем массовой журналистики возникают те, что попадают на страницы газет в первую очередь. Вот здесь мы и говорим о дискурсивной войне на тематическом медиаполе.

Как видно из схемы, новостной дискурс является определяющим для проблемного и художественно-публицистического дискурсов. Именно новостной дискурс, в котором едва ли не решающую роль играет таблоидный тематический, становится основой для формирования художественно-публицистического и проблемного дискурсов. Во всяком случае журналистика как институт подразумевает такое положение. Среди тем, которые заявляет новостной дискурс, содержатся те, что станут пищей и для художественно-публицистического, и для проблемного дискурсов.

Трэш-дискурс в отличие от таблоидного обладает ярко выраженной идеологией. Поэтому его влияние на телевизионные новости ограничено. По своим целям выпуски не могут сосредоточивать свое внимание на событиях и проблемах, которые не носят общественного характера, не являются важными для большого количества людей. Иначе говоря, новости не должны носить частный характер. Трэш-дискурс преимущественно обращается к частным, скандально-интимным темам. Казалось бы, при подобном положении вещей новостной язык должен совершенно исключить из своего поля трэш. Однако популярность последнего приводит к тому, что даже новостной формат начинает меняться. Правда это происходит неявно, но все же происходит.

Приведем пример, который однажды мы уже разбирали¹.

«Работу Совета по нацпроектам премьер обсуждал сегодня и с Президентом. Днем он провели рабочую встречу о социально-экономическом развитии страны, ну а после беседы Дмитрий Медведев и Владимир Путин прогулялись по территории резиденции “Бочаров ручей” и выпили по чашке чая у берега моря. Президент и премьер даже сыграли партию в бадминтон. В матче по-своему поучаствовал и ретривер Дмитрия Медведева по кличке “Альда”».

(«Вести» от 14.08.09)

Этот сюжет мы анализировали в связи с интересом аудитории к первым лицам государства, и в частности указывали на то, что Медведев и Путин на телеэкране являются фактором сильного положительного воздействия. Однако в этот раз нас будет интересовать другая сторона этой новости. Содержание сообщения не имеет ничего, что было б важно для людей. Событие, которое лежит в основе, не является достаточно масштабным для трансляции на федеральном канале. С другой стороны, мы не видим в этом сообщении ничего, что могло б привлечь внимание зрителя с точки зрения развлечения². Кроме частной жизни лидеров государства.

И это уже влияние трэш-дискурса. Медведев и Путин – медиаличности. Это персоны, в руках которых сосредоточена, пожалуй, самая большая власть в России. Поэтому их появление на телеэкране всегда является знаком того, что власть действует. В частности, это может быть указ, работа по ликвидации последствий аварии на Братской ГЭС и т.д. Иначе говоря, в России традиции показывать частную жизнь первых лиц государства – не было. Если б подобный репортаж появился во времена Брежнева, зритель бы остолбенел. Ореол, который стремятся поддерживать властные структуры о первых лицах государства, в принципе чужд понятию «светской хроники», которая невольно угадывается в тексте сообщения. Это известные артисты, детки олигархов могут попадать в нее в самых различных ракурсах: начиная от самопрезентаций, кончая настоящими скандалами. Трэш как раз и питается людскими пороками: чем больше их, тем лучше. Отсюда формируется и представление зрителя о шоу-бизнесе: это порочная среда, в которой нет «чистеньких». Смешивать с ней Медведева и Путина как минимум глупо. Пресс-служба должна препятствовать подобному подходу в освещении и формировании имиджа первых лиц. Но такое положение не может длиться вечно. Рано или поздно мы узнаем о тонкостях взаимоотношений Сталина с женщинами, с сыном и т.д. Не последнюю роль в этом познании играет трэш: современная документалистика творится авторами, которые испытывают трэш-дискурсию. Поэтому предположить какие-либо комплексы или скрытые страстишки у Путина или Медведева для трэш-логики так же естественно, как заглянуть в постель Аллы Пугачевой или обнаружить сногсшибательное пьянство Ксении Собчак. Трэш стал медиаожиданием по отношению ко всем известным и известным не очень. При таком положении вещей обнародование частной жизни Путина или Медведева – достаточный информационный повод.

Вот и появляются в «Вестях» странные новости о Путине и Медведеве.

Помимо психологического воздействия трэш-дискурс может участвовать и в формировании некоторых языков новости. В частности, уголовная хроника фактически является трэш-агентом в новостном телевизионном дискурсе. Такая «новость» – окно в иное иррациональное пространство, в котором зрителя подстерегает одна опасность за другой. Преступник и жертва – едва ли не единственные субъекты этого мира. Например, выпуск от 29.05.2012 (начало в 10-30) программы «Обзор. Чрезвычайное происшествие» (НТВ) состоял из следующих тем:

- сюжет о несостоявшемся убийстве супруга супругой;

- сюжет о пожаре в Нижегородской области;

- сюжет о нападении пациента на врача «Скорой помощи»;

- сюжет о привлечении к административной ответственности водителя, не уступившего дорогу «Скорой помощи»;

- сюжет об убийстве пенсионерки наркоманом;

- сюжет о скандале в Ватикане: камердинер разгласил личную переписку Папы;

- сюжет о ДТП под Новосибирском с жертвами;

- сюжет о премьере фильма «Некуда спешить» о необходимости соблюдения правил дорожного движения;

- сюжет о продаже собак управляющей «гостиницей для животных».

Из девяти сюжетов лишь в одном нет явного присутствия героя-преступника и героя-жертвы (сюжет о премьере фильма). Программа сопровождается тревожной музыкой, которая поддерживает напряжение ожидания очередного мрачного зрелища. При этом «Обзор. Чрезвычайное происшествие» дублирует выпуск новостей по всем параметрам. Материалы, из которых состоят выпуски, подчиняются всем правилам создания новостного телесюжета:

Диктор: Здравствуйте, это «Чрезвычайное происшествие», меня зовут Дарья Савкалова. Не удивился житель Москвы, когда следователи рассказали, что его хотят убить. Не работающий мужчина уверяет, что такие известия ему приходилось получать и раньше. Причем заказчицей оказалась супруга. Почему он категорически против, чтобы ее отправили в тюрьму – выясняла Яна Григорян.

Как видим, основная цель текста – привлечение внимания. Сохранена отстраненность от события, характерная для выпусков новостей. В начале ведущая приветствует зрителя. Это приветствие отличает сдержанность, характерная для новостных телепрограмм. Такой способ подачи информации подчеркивает объективность рассказа о произошедших событиях. Напряженный интонационный строй речи также встраивается в новостной дискурс.

ЗКД: Звучит странно, но сорокалетняя Яна Карнухова уверяет, что она решила убить супруга ради благополучия семьи. Якобы без него жить было б легче не только ей, но и семнадцатилетнему сыну.

Кор.: - За что вас задержали?

Яна Карнухова: - За попытку убийства.

Кор.: - Вы признаете свою вину.

Яна Карнухова: - Да.

ЗКД: На этих кадрах женщина садится в автомобиль к наемному убийце. Она еще не знает, что эту роль исполнял оперативник. Несколько дней назад она попросила убить супруга и сейчас пришла за доказательствами.

Оперативник-«наемник»: - Никаких подтверждений пока нет. У тебя ничего нет от него?

Встреч с «киллером» было три. Сначала обговорили условия, затем женщина отдала задаток, десять тысяч рублей. На последнюю встречу после того, как Наталья оплатила оставшуюся сумму, сорок тысяч, ее задержали и т.д.

(«Обзор. Чрезвычайное происшествие» от 29.05.2012)

Весь сюжет построен как объективный рассказ о случившемся в соответствии с требованиями телевизионных выпусков новостей. И хотя в данном случае мы сталкиваемся не с государственно-общественной проблематикой, которая доминирует в ТВ-новостях, а с уголовно-личностной – на речевой «объективности» освещения это не отражается.

При этом отметим, что в основе сюжета лежит удивление («Звучит странно»), которое настраивает зрителя на правильную интерпретацию события. В этом «настрое» можно б было увидеть отличие уголовной хроники от новостной, но новости и в частности «Вести» – часто допускают подобное выражение мнения. В результате трэш-новости уголовной хроники становятся соответствующим продолжением дискурса, который декларирует свое отличие от информационного «старшего брата» лишь тематикой. Еще больше общего с выпусками новостей у программы «Вести. Дежурная часть»:

Диктор: Здравствуйте, как всегда в это время, вас приветствует правовая программа «Вести. Дежурная часть». Я – Денис Чередов.

Двойное убийство в Санкт-Петербурге. Перестрелка произошла (кадры с места происшествия) на пороге ресторана «Камелот». Киллер открыл огонь по владельцу заведения Сартису Петикяну. По одной из версий, заметив убийцу, бизнесмен начал стрелять в ответ.

Сергей Капитонов (старший помощник руководителя главного следственного управления следственного комитета России по Санкт-Петербургу): Неизвестный мужчина подошел к владельцу ресторана и произвел в него выстрел из пистолета ТТ. Потерпевший начал оказывать активное сопротивление, в ходе возникшей драки выхватил пистоле у злоумышленника и произвел в него выстрел. По данному факту возбуждено уголовное дело.

ЗКД: Очевидцы рассказали, что нападавших было двое. Второй преступник, якобы, успел сбежать и по пути выбросил пистолет. Сейчас сотрудники полиции прочесывают местность в поисках оружия. Не исключено, что убийство носило заказной характер и было связано с коммерческой деятельностью Сартиса Петикяна.

(«Вести. Дежурная часть» от 29.05.2012, 12-50)

В сообщении нет выражения какого-либо недоумения или выражения страха, как в сюжете «Обзора. Чрезвычайного происшествия». Весь материал является хроникой обыденного. Мимикрия трэш под новость доведена до логического конца.

Сближение треш с новостным форматом, таким образом, сообщает ему вес и релевантность: в глазах аудитории созерцание уголовных происшествий становится таким же важным, как и ознакомление с телевизионными новостями. Это незаметное обстоятельство приводит к тому, что в частности региональные телеканалы не считают попадание уголовной тематики в выпуски новостей «выходом за формат».

Таким образом, таблоидный дискурс в печатных СМИ, а трэш-дискурс на телевидении – являются наиболее агрессивными и властными дискурс-феноменами в современном медиапространстве. Их влияние реализуется в трансформации содержания исконных дискурсов печати и телевидения.