VII. 3. Понятие истины для общественных

НАУК

Естествознание опирается на предположение о том, что существует внешний по отношению к познающему субъекту объект и в процессе позна­ния естественная наука стремится дать его описание (в обобщенном виде). Отсюда и истина понимается как описание, соответствующее объекту. Цен­тральный пункт здесь — объект, существующий независимо от человека и познания. Истинность или ложность описания объекта от нас не зависят.

226

Объект детерминирует, будет ли наше описание истинным или ложным. Мы можем создавать, конечно, самые разные описания, но какое из них окажется истинным, зависит не от нас — от объекта.

Этим обусловлена интерсубъективность, общезначимость естествен­нонаучной истины. Если истина определяется только объектом, то одно и то же будет истинным для всех — будь-то немец или француз, мусульманин или христианин, буржуй или пролетарий. Никакие религиозные, нацио­нальные, классовые и т. п. симпатии или антипатии не способны помешать признанию того, что Луна — спутник Земли, что звезды — раскаленные шарообразные тела, что атомный вес золота больше, чем атомный вес меди и т.д. Объективность естественнонаучной истины, т.е. ее зависимость только от объекта познания, служит основой интерсубъективности науки.

Но, по-видимому, этим же объясняется и эмоциональная безразлич­ность естественнонаучных истин. Они не вызывают в человеке эмоцио­нального отклика, душевного подъема, желания бороться за них. Мы узна­ем, например, что сила тока в цепи пропорциональная напряжению и об­ратно пропорциональна сопротивлению цепи и что квадрат гипотенузы в прямоугольном треугольнике равен сумме квадратов катетов, и не возгора­емся никаким внутренним жаром, а спокойно идем заниматься своими де­лами. Конечно, для первооткрывателя некоторой истины она порой облада­ет значительной эмоциональной притягательностью, однако чаще всего эта притягательность обусловлена не содержанием полученной истины, а са­мим фактом первенства. Не важно, что именно открыл ученый, важно, что он сделал это первым. Для остальных же людей открытая кем-то истина бу­дет столь же холодной и безликой, как и все остальные. Научные истины напоминают верстовые столбы: вы идете по дороге от одного столба к дру­гому и можете радоваться тому, как далеко вы ушли, но сами столбы — хо­тя они нужны, полезны и т.п. — оставляют вас равнодушными. Конечно, если вам самому удалось поставить новый верстовой столб, то он будет вы­зывать у вас сильное эмоциональное чувство. Однако для всех остальных лю­дей он так же сер и не отличим от десятков и сотен других своих собратьев.

Для человеческого чувства природа и научная истина одинаково без­различны. Конечно, мы любуемся горами и даже можем испытывать жела­ние подняться на вершину; нас очаровывает тихая лесная речка и манит ис­купаться, но никто из нас не ввяжется в драку во имя некоторой горы или реки: каждый из нас способен убедиться в их существовании и достоинст­вах. Так и с истиной. Вряд ли кто пойдет по миру проповедовать таблицу умножения. Зачем? Она сама способна доказать свою истинность и полез­ность. Галилей еще на заре науки Нового времени продемонстрировал объ­ективный, следовательно, неэмоциональный, характер научной истины: он отрекся от нее, справедливо полагая, что истине не нужны человеческие страсти, она и так получит признание (а если и не получит, тоже ничего страшного не произойдет). Бессмысленно драть друг друга за бороду по поводу того объективного положения дел, что Луна светит отраженным све­том. Но столь же бессмысленно волноваться и по поводу истинного утверж­дения, описывающего это положение дел.

227

Итак, констатируем: объективность естественнонаучной истины делает ее эмоционально безразличной для человека.

Теперь обратимся к общественным наукам и спросим себя: такова ли истина в этой области? Прежде чем отвечать на этот вопрос, согласимся с тем, что понятие общественной науки не вполне ясно, что лучше, может быть, говорить о гуманитарных науках. Однако выбор термина в данном случае не важен. Говоря об общественных науках, мы имеем в виду науки, изучающие различные стороны общественной жизни, структуру и развитие социальных структур и учреждений, человека и его деятельность, т.е. исто­рию, социологию, экономику, психологию, лингвистику и т.д.

Несомненно, в этих науках встречаются истины, подобные естествен­нонаучным. Когда историк утверждает, что Цезарь перешел Рубикон 10 ян­варя 49 г. до н.э. или что Генрих IV был убит Равальяком, то это — обыч­ные научные истины, которые вынужден принять каждый человек, соглас­ный с их обоснованием. Когда институт Гэллопа в результате проведенного опроса констатирует, что, скажем, 63% американцев поддерживают внеш­неполитический курс президента Клинтона зимой 1997 г., то хотя с этим утверждением можно спорить, это — обычное, объективно истинное (или ложное) утверждение. Такого рода утверждений и истин в общественных науках много. Если они хорошо обоснованы, то с ними — как и с естест­веннонаучными истинами — соглашаются все. Единственное отличие их от истин естествознания состоит, быть может, лишь в том, что часто их гораз­до труднее обосновать. В естественных науках эксперимент или доказа­тельство оказываются достаточно убедительными, чтобы принять обосно­вываемое ими положение в качестве истинного. В общественных науках и эксперимент, и доказательство используются в гораздо меньшей степени, поэтому обоснование истины здесь, как правило, менее убедительно.

Однако в данном случае нам важно подчеркнуть, что за исключением трудностей обоснования, многие истинные положения общественных наук по своей объективности, т.е. зависимости от объекта познания, не отличаются от истин естествознания. Объективный характер истины не меняется от того, к чему она относится — к кристаллу, химическому соединению, биологиче­ской клетке, обществу или к человеку. И как истины естествознания, по­добные им истины общественных наук оставляют нас равнодушными.

Вместе с тем, нетрудно заметить, что в сфере наук об обществе, о духе, о человеке существуют такие положения, которые способны вызвать вос­торг и скрежет зубов, горячую преданность и бешеную злобу. Встречаются положения, отстаивая истинность которых, люди жертвуют свои благопо­лучием и даже жизнью. Выше мы вспоминали о Галилее, здесь же можно вспомнить о Яне Гусе, сожженном в 1415 г. за свои убеждения. Короче говоря, это — эмоционально волнующие положения, побуждающие людей к слу­жению им или к борьбе против них. Что это за утверждения? Чем обусловле­на их эмоциональная окрашенность?

228

Возьмем, скажем, вопрос о происхождении русской государственно­сти. Историки XIX столетия особенно много спорили об этом. В XVIII веке ряд немецких историков, состоявших на русской службе, выдвинул тезис о том, что создателями государства на Руси были норманны (норманнская теория). Этот тезис подвергся резкой критике со стороны большинства рус­ских историков (начиная уже с М.В. Ломоносова) и в настоящее время практически отвергнут. Почему тезис норманнистов, по сути дела мало чем отличающийся от других утверждений исторической науки, вызвал столь бурную и длительную полемику? Почему его отвергали с таким жаром? Видимо, потому, что он задевал национально-патриотические чувства рус­ских историков. Здесь речь шла уже не просто об отдельной истине, а о чем-то большем — о национальном самосознании каждого русского челове­ка. Оно было задето тезисом норманнистов и вызвало бурную негативную ре­акцию. О силе этой реакции свидетельствует тот факт, что уже в наши дни, в книге "Мир истории" вышедшей в 1984 г., академик Б.А. Рыбаков много страниц посвящает критике и разоблачению норманнской теории.

Можно вспомнить о том, какое количество возмущенной критики вы­звала теория роста народонаселения Мальтуса, который при ее создании руководствовался научными и вдобавок благими соображениями. Известно, что экономическая теория Маркса в одних людях вызвала пылкую предан­ность, в других — столь же пылкую ненависть. А споры народников и мар-систов по поводу развития капитализма в России? В самом деле, утвержде­ние "Капитализм в России существует и развивается" похоже на утвержде­ние "Луна светит отраженным светом". Однако люди, принимавшие первое из них, делали это с воодушевлением, везде и всюду находили ему под­тверждение и нисколько не смущались слабостью этого подтверждения (например, В.И. Ленин). В то же время, те, кто его отвергал, опять-таки вкладывали в это отвержение жар души, не принимали, казалось бы, явных его подтверждений и даже, встречая факты капиталистического ведения хо­зяйства в России, давали им такую интерпретацию, что они оказывались не подтверждением, а опровержением ненавистного им тезиса. Трудно себе представить, что могла бы найтись большая группа людей, которая с таким же пылом восстала бы против утверждения "Луна светит отраженным све­том", отвергала бы все аргументы в его пользу и разрабатывала программу обнаружения самосветимости Луны.

В общественных же науках такое встречается на каждом шагу. Поэто­му для них в гораздо большей степени, чем для естествознания, характерен плюрализм идей и концепций, объяснений и интерпретаций. И дело здесь не только в том, что утверждения и теории общественных наук в меньшей степени обоснованы, хотя и это обстоятельство играет некоторую роль. Коренной основой плюрализма является то, что некоторые люди психологиче­ски не способны согласиться с какими-то утверждениями и теориями и по­этому разрабатывают противоположные теории. Ну, вообразите себе, на­пример, некоторую расовую теорию, из которой следует, что народ, к кото­рому вы принадлежите, в силу своих генетических, этнических, культурных и т.п. особенностей во многом ниже других народов. Вряд ли эта "истина" оставит вас равнодушным.

229

Мне кажется, мы можем констатировать важное различие между есте­ственнонаучными утверждениями и утверждениями общественных наук: для того, чтобы научное сообщество признало первые истинными, доста­точно обычного научного обоснования и ничего более; для вторых этого недостаточно, но в то же время их часто признают истинными, даже если такое обоснование отсутствует или страдает существенными изъянами. Как объяснить это различие?

Можно предположить, что понятие истины в общественных науках включает в себя некий оценочный момент, которого лишено понятие исти­ны в естествознании. Соглашаясь с тем, что некоторое естественнонаучное положение истинно, мы тем самым признаем существование в действи­тельности определенного положения дел, но никак его не оцениваем. Одна­ко когда мы признаем истинным некоторое утверждение относительно об­щества или человека, то часто мы неявно присоединяем к этому оценку: данное утверждение справедливо, желательно, несет в себе добро и благо. И не желая признавать истинность некоторой идеи или теории, мы думаем не столько о несоответствии их реальному положению дел, сколько о несо­ответствии их нашим представлениям о добре и справедливости. Короче говоря, в общественных науках понятие истины сложнее и богаче, нежели в естествознании: в его содержание включается не только идея соответствия объекту, но еще и идея соответствия субъекту — его высшим ценностным представлениям. Для выражения такого понятия можно было бы использо­вать слово "правда".

Несколько слов о различие понятий "истина" и "правда".

Легко заметить, что эти понятие по-разному связаны с обоснованием. Признание истины всецело зависит от ее обоснованности. Каким бы прав­доподобным ни казалось нам некое естественнонаучное положение, оно бу­дет считаться не более чем гипотезой до тех пор, пока не получит серьезно­го теоретического или экспериментального обоснования. Только экспери­мент или теоретическое доказательство позволяют нам назвать нечто ис­тинным. Но правда в гораздо меньшей степени зависит от обоснования. Часто мы склонны считать правдой некоторое утверждение просто потому, что оно отвечает нашим представлениям о должном и справедливом, даже если оно при этом и плохо обосновано. И столь же часто мы отказываемся считать правдой положение, которое как будто бы и хорошо обосновано, но расходится с нашими ценностными представлениями.

230

И это вовсе не произвол, не каприз субъекта. Дело в том, что если ис­тина целиком детерминируется объектом, правда сама способна подчинять себе объект. Констатировали мы, что дела в мире обстоят так-то и так, и все — нравится нам это или не нравится, ничего поделать нельзя, остается лишь развести руками. Иное дело с правдой. Когда мы считаем некоторое положение правдой, оно может очень плохо соответствовать социальной ре­альности. Но оно соответствует нашим представлениям о должном и спра­ведливом, о возможных тенденциях развития общества и его расхождение с действительностью побуждает нас к действию. В итоге наша деятельность способна изменить социальную реальность таким образом, что наша правда станет ей вполне адекватна.

Поэтому, если за истину или против нее бороться бессмысленно, то правда часто побуждает к борьбе — борьбе за сохранение или изменение социальной реальности. И эта борьба имеет смысл, ибо реальность изменя­ется. У истины и правды разная онтологическая основа: у истины — объек­тивная реальность, у правды — мир общественных отношений, который творится самими людьми. Отстаивая правду, пропагандируя и обосновывая ее, люди, по сути дела, борются за реализацию того социального мира, в котором им хотелось бы жить. Теперь становится понятной и сильная эмо­циональная окрашенность правды. Естественнонаучная истина не может вызвать сильного чувства, ибо она относится не к человеку, а к внешнему миру, который человек вынужден принимать как данное. Правда же не только говорит о внешнем социальном мире, но выражает и внутренние ценностные ориентации субъекта, которыми он руководствуется в своей деятельности. Поэтому правда вызывает желание действовать, стремление бороться за нее, претворить ее в жизнь. Но за всем этим лежит стремление к самореализации субъекта, к утверждению его ценностных представлений и идеалов. Борясь за правду, субъект борется за себя, за жизнь, которую он считает наиболее достойной.

Также понятен теперь и плюрализм, столь характерный для общест­венных наук. Действительно, субъекты социального познания имеют раз­ные ценностные ориентации и идеалы, следовательно, они будут принимать в качестве правды или опровергать различные положения и концепции. И если в области естествознания практически все научное сообщество или его значительная часть принимает одну общезначимую научную истину, то в сфере общественных наук подобное единство научного сообщества часто оказывается невозможным. Люди различаются между собой, в том числе они различаются своими представлениями о жизни, о добре и зле, о долж­ном и справедливом. И это различие между ними выражается также и в служении разным правдам. Если же где-то в масштабах всего общества мы видим единомыслие в отношении правды, то это — верный признак дегра­дации общества и личности.

231

Методология естествознания при оценке результатов науки использовала лишь одну — гносеологическую — характеристику и довольствовалась поня­тием истины как соответствия знания объекту. Обращаясь к социальным нау­кам, мы обнаруживаем еще одну — аксиологическую — характеристику зна­ния и вводим понятие правды как соединение гносеологической и аксиоло­гической характеристики знания. Рассматривая научное знание в целом, мы можем теперь сказать, что его оценки колеблются между гносеологическим и аксиологическим полюсами. На одном полюсе мы находим положения, которые оцениваются только в их отношении к действительности. Аксиологический элемент в их оценке практически отсутствует. На другом полюсе находятся положения, оцениваемые только аксиологически, с точки зрения ценностных представлений субъекта. Нас здесь практически не заботит их отношение к действительности, т.е. гносеологический элемент отсутствует. Но, по-видимому, эти два полюса — идеализация. Реальные научные поло­жения располагаются между этими двумя крайними точками. В оценке од­них доминирует гносеологический элемент, и мы говорим об истинности или ложности; в оценке других на передний план выходит аксиологический элемент, тогда мы используем понятие правды. Для естествознания более подходящим является понятие истины, хотя и там нельзя исключить аксиологический элемент в оценке. В области общественных наук понятие исти­ны может быть использовано и используется, но ведущим здесь является понятие правды, соединяющее в себе как гносеологический, так и аксиоло­гический аспекты и компенсирующее слабость обоснования истины в об­щественных науках ее эмоциональной привлекательностью.

232