Вопросы для обсуждения

1. Как определяет границы объекта лингвистики В.Н. Волошинов? В чем заключается принципиальное отличие его позиции от предшественников?

2. Как соотносятся границы объекта лингвистики и аспектов его анализа в рамках направления идеалистического субъективизма?

3. Как характеризуется В.Н. Волошиновым гумбольдтианская линия в развитии языкознания: своеобразие лингвистической философии, последователи Гумбольдта, эволюция идей в теоретических построениях последователей?

4. Охарактеризуйте соотношение границ объекта языковедческого исследования и аспектов модели представления языка в направлении абстрактного объективизма.

5. Каковы основные направления критики абстрактного объективизма В.Н. Волошиновым?

6. В чем усматриваются автором исторические корни абстрактного объективизма?

7. Какова значимость оппозиции объекта лингвистического исследования «свое слово» – «чужое слово» для истории лингвистики?

8. Соотнесите понятие определения языка как формы жизни Л. Витгенштейном и определение языка в «Курсе общей лингвистики»?

9. Соотнесите термин «языковая игра» Л. Витгенштейна и терминологию современного функционализма.

10. Сравните интерпретацию сущностных признаков языка через метафору шахматной игры в теориях Л. Витгенштейна и      Ф. де Соссюра.

11. Как определяются особенности языковой категоризации      Л. Витгенштейном?

12. Как соотносятся «правила языка» и употребление языковых выражений, по Витгенштейну?

3.3. КОГНИТИВНО-ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

3.3.1. СРАВНИТЕЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

Э. Бенвенист

Общая лингвистика¹

Глава XXVII

Семантические проблемы реконструкции

/…/ [В этом разделе]… мы должны будем действовать скорее эмпирически и, оставляя в данный момент теоретический анализ в стороне, во всей конкретности рассмотрим некоторые типы проблем, с которыми сталкивается лингвист, когда он занимается реконструкцией.

Применение методов структурного анализа

в семантической реконструкции

Как общее положение, критерии реконструкции формы могут быть другими, поскольку они вытекают из точных правил, отступление от которых допустимо лишь в том случае, если считают возможным заменить их еще более точными правилами. Весь аппарат фонетики и морфологии при этом в распоряжении лингвиста, когда требуется крепить или опровергнуть эти попытки. Но в области значения можем опираться лишь на соображения правдоподобия, основанные на «здравом смысле», на личной оценке лингвиста, на параллелях, которые он может указать. Проблема здесь всегда заключается в том, чтобы на всех уровнях анализа, внутри ли одного и того же языка или на различных этапах сравнительной реконструкции, решить, могут ли две формально тождественные или сопоставимые морфемы отождествляться также и по своему значению и если да, то каким образом.

Единственный принцип, на который, считая его общепризнанным, мы будем опираться в последующем анализе, заключается в том, что «значение» лингвистической формы определяется всей совокупностью ее употреблений, ее дистрибуцией и вытекающими из них типами связей. Обнаружив идентичные морфемы с разными значениями, следует выяснить, существует ли такое употребление, где эти два значения перестают различаться. Ответ никогда не может быть дан заранее. Его можно получить только путем внимательного изучения совокупности контекстов, где исследуемая форма может быть употреблена. Лингвист не имеет права, руководствуясь только соображениями правдоподобия, заранее предполагать этот ответ положительным или отрицательным.

Возьмем, например, случай с английскими омофонами story «narrative, рассказ» и story «set of rooms, этаж, квартира». Препятствием к их отождествлению служит не то, что «рассказ» и «этаж» кажутся нам несовместимыми, а невозможность найти такое употребление, где одно значение было бы коммутабельно (взаимозаменимо) с другим. Даже выражения, преднамеренно выбранные из-за их двусмысленности, такие как to build a story «строить рассказ (этаж)» или the third story «третий рассказ (четвертый этаж)», тотчас теряют свою двусмысленность, будучи помещенными в подлинный контекст. Следовательно, их надо считать разными словами. Этимологическое доказательство будет здесь лишь дополнительным подтверждением: story «рассказ» < ст.-франц. estoire (historia), в то время как story «этаж» < ст.-франц. estorée (*stau-rata). Этимология могла бы и отсутствовать; но даже если она известна, одной ее недостаточно, чтобы можно было бы ручаться за независимость обеих морфем в современном языке: в силу своей формальной тождественности они могли бы тем или иным образом ассоциироваться по значению и создать новое семантическое единство.

Возьмем противоположный случай. Во французском языке существуют voler «летать» и voler «красть». Оба глагола различны во всех отношениях. Один, voler «летать», входит в семантический класс marcher «ходить», courir «бегать», nager «плавать», tamper «ползать» и т.д.; другой, voler «красть», синонимичен dérober «похищать», soustraire «похищать, изымать» и т.д. Voler «летать» – непереходный глагол, voler «красть» – переходный. Деривация допускает только одно звено, общее для обоих глаголов: vol 1. «полет»;      2. «кража». В остальном они различаются: voler «летать» входит в ряд voleter «порхать», s'envoler «улетать», survoler «перелетать, лететь над...», volee «взлет», volatile «летучий», volaille «домашняя птица», volière «вольер», в то время как voler «красть» дает лишь voleur «вор». Уже это ограничение глагола voler «красть» заставляет предположить, что его значение восходит к специальному употреблению глагола voler «летать». Условием этого явился бы такой контекст, где voler «летать» мог бы быть употреблен в переходной конструкции. Такой контекст действительно можно обнаружить в языке соколиной охоты: le faucon vole la perdrix «сокол преследует и ловит на лету куропатку», букв. «сокол летит куропатку». Таков факт употребления – и его нельзя предвидеть заранее, – являющийся условием, при котором употребленная как исключение переходная форма создает новое значение глагола voler. В этой ситуации le vol означает одновременно и «полет», и «похищение». Сосуществование двух глаголов voler не должно, однако, вызывать у лингвиста желания совместить их в маловероятном единстве; особое положение одного из этих омонимов и главным образом бедность его деривации побуждают тщательно искать то типичное употребление, которое вызвало расщепление единого семантического поля и привело к образованию двух в настоящее время различных областей.

3. В оценке смысловых различий членов формально связанной группы лингвист всегда склонен бессознательно руководствоваться категориями своего собственного языка. Отсюда – иные семантические проблемы, которые при ближайшем рассмотрении сводятся к проблемам перевода. Такие проблемы встречаются даже в тех случаях реконструкции, которые никогда не подвергались сомнению и, казалось бы, могут считаться очевидными. Соответствие между греч. τίθημί «кладу», έ̉́θηκа «я положил» и формами лат. facere «делать» – это элементарные данные сравнительно-исторической грамматики. Отсюда делают вывод, что индоевропейский корень *dhē – допускает одновременно значение «класть» и значение «делать». Однако связь между «класть» и «делать» для нас не настолько очевидна, чтобы можно было принять ее без доказательства для индоевропейского. В нашей классификации понятий франц. poser «класть» стоит в одном ряду с placer «помещать», mettre «класть, ставить», loger «помещать, вселять» и т.д., в то время как faire «делать» входит в ряд accomplir «совершать», construire «строить», fabriquer «изготовлять», opérer «действовать» и т.д. Эти два ряда не пересекаются. Кажется, даже множественность значений faire «делать» не способствует уточнению этой связи, тем не менее предполагаемой этими древними соответствиями. Для обоснования названного соотношения значений ссылались на примеры технического употребления¹. На самом же деле причины надо искать в более точном описании употреблений. Во-первых, следует отметить, что даже там, где перевод «класть» допустим, условия употребления оказывают, что «класть» означает собственно «класть что-либо, что отныне будет существовать, чему предназначено остаться надолго»: таково положение в греческом при θεμελια «фундамент» – «заложить фундамент», при βμον «алтарь» – «основать алтарь». Вот почему этот глагол способен означать «утвердить в существовании; основать, создать», ср. в древнеперсидском būmīm adā.asmānam adā «он основал (= создал) землю, он основал (= создал небо»; в греческом χάρματ θηκεν «он положил (=создал) радости для людей» (Пиндар, Олимп. 2,101) и т.д. Во-вторых, одна из наиболее распространенных конструкций с *dhē- предикативна, что как раз и создает условие для обычного значения «делать» как в тех языках, в которых этот глагол имеет еще значение «класть», так и в тех, в которых, подобно латинскому, он имеет только значение «делать»: βασιλέα τινα θεναι – это буквально aliquem regem facere «делать кого-либо царем»; такое выражение, как θειναί τινα θάνατον, абсолютно равнозначно immortalem facere «делать кого-либо бессмертным». Здесь достаточно указать на принцип; в примерах недостатка нет. Главное увидеть, что      1) различие между «класть» и «делать» в той резко очерченной форме, в которой оно предстает перед нами, не соответствует индоевропейской реальности; 2) сама конструкция при *dhē – существенная составная часть употребления и значения; 3) понятие «делать», поскольку оно выражается через *dhē-, обусловлено особыми связями, которые одни лишь и позволяют точно его описать, ибо точное описание возможно только в терминах самого данного языка.

4. Эта ситуация возникает часто в иной форме, в которой ее труднее распознать. В таких случаях трудности могут зависеть от того, что то или другое из рассматриваемых значений определено неточно или слишком общо. В качестве примера возьмем один греческий глагол, значения которого, казалось бы, не представляли до сих пор никакой проблемы. В греческом существует τρέφω «кормить» с многочисленными производными и сложными словами, обнаруживающими одно и то же значение: τροφός «питающий, кормилец»,; τροφεύς «кормилец, воспитатель», τροφ «пища», διο-τρεφ-ής «питомец Зевса» и т.д. Этот глагол считается тождественным глаголу τρέφω «сгущать (жидкость)», перфект τέτροφε «сгуститься, быть плотным», который в свою очередь связывали с θρόμβος «сгусток крови» (вопреки фонетике), затем с рядом разрозненных фактов, на которых мы не будем сейчас задерживаться, отсылая за подробностями к Буазаку (В о i s а с q, 353). Нам важно лишь отношение в самом греческом языке между τρέφω «кормить» и τρεφω «сгущать, створаживать (молоко)». Действительно, весьма возможно, что оба значения составляют единство. Но как они соединяются? Словари не видят здесь каких-либо затруднений. Словарь Лиддела–Скотта–Джонса (Liddell–Scott–Jones) так определяет τρέφω «1. thickenm congeal a liquid; 2. usu. cause to grow or increase, bring up, rear, esp. of children bred and brought up in a house» [«1. делать более густой или сгущать жидкость; 2. обычн. заставлять расти или увеличиваться, вскармливать, воспитывать, особ. о детях, воспитываемых и вскармливаемых в домашних условиях»].

То же у Байи (В a i 1 1 у): «1. делать плотным; 2. делать жирным, откармливать, кормить». Даже тому, кто доверяется лишь «чувству» языка, подобная связь должна бы показаться странной и требующей проверки по реальному употреблению. Уже одно то, что от значения «створаживать (молоко)» проложили будто бы очевидный путь к значению «кормить, выращивать ребенка», было бы достаточной причиной, чтобы дискредитировать тот «интуитивный» импиризм, который служит методом в большей части реконструкций. Несходство значений здесь таково, что соединить их можно лишь совершенно искусственным путем. В действительности же перевод τρέφω как «кормить» – в употреблении в самом деле наиболее обычном – не подходит для всех случаев и сам по себе является лишь одной из частных разновидностей более широкого и одновременно более точного значения. Чтобы представить себе совокупность семантических связей τρέφω, его следует определить как «способствовать (с помощью соответствующих действий) развитию того, что способно расти». При παιδας «детей» или ππους «лошадей» он будет переведен как «вскармливать, растить». Но есть также τρέφειν άλοιφήν «способствовать увеличению жира» (ν, 410); τρέφειν χαίτην «отращивать волосы» (*Ψ, 142). К этому ряду и принадлежит специальное значение частного и «технического» развития, что и является истинным смыслом глагола «делать плотным, створаживать». Греческое выражение τρέφειν γάλα (I, 246) должно теперь интерпретироваться буквально как «способствовать естественному росту молока, позволить ему достичь состояния, к которому оно стремится», или, попросту, «заквасить молоко». Это не что иное, как одна из идиоматических связей τρέφειν в значении «позволить расти, способствовать росту», которое этот глагол имеет во всех случаях. С точки зрения греческого языка нет разницы между τρέφειν χαιτην «позволить волосам развиваться, расти» и τρέφειν γάλα «позволить молоку развиваться». Ее также нет между τροφιες παϊδες «дети, которые выросли (и стали взрослыми)» и κύματα τροφόεντα κύμα τρόφι «волны, которые достигли высшего подъема». Следовательно, нет больше проблемы классификации обоих значений τρέφω, поскольку есть только одно значение, то же самое во всех случаях. Отсюда можно сделать вывод, что τρέφω «створаживать» не существует, существует употребление τρέφειν γάλα «заквашивать, створаживать молоко», которое порождает ассоциацию, необычную для нас, но объяснимую в греческих контекстах. Очевидно также, что вся трудность проистекает, в сущности, из различий в лексических средствах рассматриваемых языков. Если τρέφειν παĩδα передается в английском, французском [и русском] языках непосредственно «rear a child, nourrir un enfant» [«вскармливать ребенка»], то τρέφειν γάλα требует специфического перевода; «curdle milk, cailler du lait» [«заквашивать, створаживать молоко, делать творог»]. Лингвист, который задается вопросом, как примирить «curdle» и «rear», «cailler» и «nourrir» [«кормить» и «заквашивать молоко»], или изобретает здесь происхождение одного значения из другого, является жертвой лжепроблемы. Такого вопроса не встает ни в современном языке, где соответствующие формы различны, ни в древнегреческом языке, где значения тождественны. Это лишь один из примеров многих ложных трудностей, создаваемых в семантической реконструкции или из-за недостаточно четкого определения анализируемых слов, или из-за неправомерного переноса значений из семантической системы одного языка в систему другого.

5. Та же самая проблема могла бы быть поставлена и не в пределах одного исторически засвидетельствованного языка, а в синхронии какой-либо формальной реконструкции. /…/

6. Необходимость прибегать к контекстам может показаться очевидным методическим принципом, настаивать на котором излишне. Но когда значение выявляют в разнообразии употреблений, то возникает настоятельная потребность убедиться, что случаи употребления позволяют не только сближать значения, кажущиеся различными, но и мотивировать различия. В реконструкции какого-либо семантического процесса должны учитываться и такие факторы, которые вызывают появление нового «вида» значения. Если этого не делается, перспектива оказывается искаженной субъективными оценками. В качестве примера приведем одно тривиальное сближение: лат. testa «черепок, глиняный сосуд, кувшин» и франц. tete «голова». Не перестают повторять, что переход от значения «черепок» к значению «голова» вызван якобы шутливым переносом значения. Такое объяснение находит место даже в новейших словарях¹. Пора бы рассмотреть факты, которые, впрочем, совершенно очевидны, но до сих пор просто не принимались во внимание. Проблема начинается с обозначения «головы» в классической латыни. Слово caput означает не только «голова», но и «лицо, персона», а также «капитал (финансовый)» и «столица»; оно входит в такие словосочетания, как caput amnis «исток (или устье) реки», caput con-iurationis «глава заговора», caput cenae «главное блюдо за обедом», caput libri «глава книги», caput est ut... «главное в том, чтобы...» и т.д. Число и широта этих вариантов ослабляли специфичность значения caput «голова», что вело к двум возможным решениям. Его или переосмысляли как *caput corporis «главная часть тела», что в свою очередь было бы двусмысленным и что так или иначе язык отверг; или же его заменяли другим словом. Это и произошло в самой латыни, когда обратились к слову testa, обозначающему всякую твердую скорлупу; первоначально оно применялось к тому, что мы называем еще «черепная коробка» (ср. англ. brainpan, нем. Hirnschale «черепная коробка»), Значение «череп» четко вырисовывается в поздней латыни² (Антонин Плацентин: vidi testam de homine «я увидел человеческий череп»), и уже там служит для обозначения головы: testa – caput vel vas fictile «голова или глиняный сосуд»      (С. G. L., V, 526–539), откуда в старофранцузском teste «череп». Вероятно, что как анатомический термин testa было в употреблении у римских медиков задолго до того, как оно стало встречаться в текстах. В этом процессе, следовательно, нет ни какой-либо шутки, ни, в сущности, какой-либо особенности, привлекающей внимание. Можно даже считать, что случай testa : tete не по праву захватил место, которое он занимает в традиционном преподавании. Он представляет собой просто частный случай обновления, охватившего большинство названий частей тела. В этом процессе выявляются последовательные противопоставления: лат. caput: testa > ст.-франц. chef : teste > совр. франц. tete : crane «голова» : «череп». Но в свете этой исправленной перспективы рассуждения о testa как о юмористическом обозначении головы уже не находят основания. Истинный вопрос заключается скорее в том, чтобы изучить, как сосуществуют и отграничиваются соответственно caput и testa в поздней латыни, chef и teste в старофранцузском, приведшие к современному распределению. То, что такое исследование до сих пор не сделано, объясняется, по крайней мере частично, тем, что неточная оценка природы этого процесса затруднила его понимание.

7. В рамках сравнения в крупном масштабе, с привлечением многих языков, часто констатируют, что явно родственные формы отличаются друг от друга своеобразными разновидностями значения. Хотя семантическое единство гнезда слов неоспоримо, оно, как кажется, не может быть точно определено. Создается впечатление, что «первичное значение», сохраняемое в точности каким-либо одним языком, отклонилось в сторону в силу особых причин в каждом из других языков, в результате чего возникает многосоставный образ семантической ситуации. Когда формальные соответствия удовлетворительны, компаративисты обычно спешат ее исследовать. Если же они рассматривают отдельную судьбу одной из форм, то не принимают во внимание целого. Таков, например, случай с наименованием дороги: санскр. pānthā*, авест. pantå, арм. hun, ст.-слав, п#ть, др.-прусск. pintis, греч. πόντος, лат. pons. Архаичность флексии говорит об индоевропейской древности термина. Нельзя сказать, чтобы значение препятствовало восстановлению общей формы. Тем не менее возникают достаточно серьезные расхождения, приводящие к одному вопросу. В индоиранском, славянском и балтийском речь идет о «дороге». Но греч. πόντος означает «море», лат. pons – «мост», а арм. hun – «брод». Так как эти значения не эквивалентны и так как в диалектном отношении расхождения проявляются именно в греческом и латинском, то их обычно объясняют причинами, связанными со стилем или типом культуры. Считают, что в греческом «море» уподоблено «дороге» в силу поэтического способа изображения; в латинском переход от значения «дорога» к значению «мост» обусловлен культурой «тер-рамаре» и т.п. Эти гипотезы имеют основанием другую гипотезу, не признаваемую таковой, неосознанную и несформулированную: первичным значением является значение «дорога» – то ли потому что оно засвидетельствовано в таком древнем диалекте, как индоиранский, то ли из-за совпадения в индоиранском, славянском и балтийском, или же по причине своей «простоты», – а значения «море», «мост», «брод» рассматриваются как отклонения от этого первичного значения.

Но случаи употребления, которыми мы располагаем в наиболее богатых примерами текстах на ведийском языке, позволяют точнее определить основное понятие и более тонко описать его различные реализации. Прежде всего, в ведийском существует много других названий дороги, и все они так или иначе отличаются от этой последней; уānа – обозначает «дорогу» душ к их местопребыванию (devayāna, pit=yāna); mā=ga – тропу диких животных (m=ga); adhvan – проложенную дорогу; rāthya – путь колесниц. Для pánthā* характерно то, что это не просто «дорога» как пространство, которое нужно пройти из конца в конец. Понятие pánthā* включает в себя труд, неуверенность и опасность, у такой дороги есть непредвиденные повороты, она может меняться вместе с тем, кто ее проходит, и к тому же она не только земная: у птиц своя такая дорога, у рек – своя, следовательно, это дорога, которая не проложена заранее и по которой нет регулярного движения. Это скорее «переход», который пытаются проделать через неизвестную и часто враждебную местность, путь, открытый богами стремительному движению вод, переправа через естественные препятствия или дорога, которую выбирают птицы в небе, короче говоря, дорога куда-то, куда не ходят просто, средство преодолеть опасное, полное непредвиденных случайностей пространство. Самым близким эквивалентом здесь и будет скорее «переход, преодоление», чем «дорога», и именно это значение объясняет разнообразие засвидетельствованных вариантов. Начиная с санскр. pathya и во всей истории индоевропейского мы имеем значение «дорога», но это значение не более «первично», чем другие; это лишь одна из реализаций общего значения, определение которого дано здесь. В других языках эти реализации представлены иначе. В греческом «переход, переправа» – это «переход через пролив» (ср. ´Ελλήσποντος), затем, в более широком смысле, через морское пространство, служащее «проходом» между двумя континентами; в армянском – это «переход вброд»; а в латинском pons станет обозначением «переправы» через поток или через впадину, т.е. «мост». Мы не в состоянии вскрыть точные причины, связанные с географией или культурой, всех этих частных, причем еще доисторических, разновидностей. Можно, однако, заметить, что «дорога», «пролив», «брод», «мост» являются как бы вариантами одного значения, которое они позволяют реконструировать, и что проблема касается не семантической стороны слова в том или ином отдельном языке, а каждого из этих слов и в целом всей группы, членами которой они являются.

8. Когда при сравнении слов какой-либо единой группы обнаруживаются изменения значения, распределяющиеся по четко различающимся группам, часто бывает необходимо указать, в каком направлении изменилось значение и какое из установленных значений породило другое. Тогда приходится ссылаться на какой-либо достаточно общий и постоянный критерий, чтобы не быть вынужденным каждый раз прибегать к доказательствам заново. Одним из наиболее обычных критериев служит здесь «конкретный» или «абстрактный» характер значения, причем предполагается, что развитие идет от «конкретного» к «абстрактному». Излишне говорить о двусмысленности этих терминов, унаследованных от устаревшей философии. Дело только в том, чтобы выяснить, могут ли они, даже будучи принятыми без возражений, служить одним из принципов семантической реконструкции. Лучшим средством их проверки будет анализ того, как они – неосознанно – применялись при исследовании какой-либо одной достаточно важной лексической проблемы. Мы имеем в виду любопытный случай этимологического гнезда, которое четко определяется в своих формальных связях, но значения которого распределяются между понятиями о совершенно материальных вещах, с одной стороны, и о моральных и социальных категориях – с другой.

Речь идет о термине, который соответствует обычно понятию «верность, преданность» (trust) и который у германских народов в средние века имел большое социальное и культурное значение (ср. trust, true, truce и т.д.). Единство значения в германских формах видно из их простого перечисления. В готском языке имеется trauan «πεποιθέναι, быть доверчивым», ga-trauan «πιστεύεσθαι, доверяться», trauains «πεποιθησις, доверие», traustei (по генитиву trausteis) «διαθήκη, соглашение, союз»; кроме того, др.-исл. trūa, алем. trūōn, др.-в.-нем. trū(w)ēn «верить», производные от *trū-wō – в др.-исл. trū «уважение», алем. trūwa «религиозное почитание, верование», др.-исл. trūr «верный», в полной ступени алем. trēowian, др.-в.-нем. triuwen «доверяться», производное *drou-sto- дает др.-исл. traustr «надежный» и абстрактное *draustyā в гот. trausti, др.-исл. traust «доверие», др.-в.-нем. trost «факт высказывания доверия, ободрения»; прилагательное *dreuwo- – в гот. triggws, др.-исл. tryggr, др.-в.-нем. gi-triuwi «верный» и в существительном алем. trēow жен. р., др.-в.-нем. triuwa «верность». Но за пределами германских языков родственные термины несут совсем отличное значение, которое, впрочем, частично представлено и в германских. Они обозначают «дерево», иногда специально «дуб», иногда «лес» вообще: греч. δρς «дуб», санскр. dāru, dru-, авест. dru- «дерево, лес», drvaēni- «деревянный», гот. triu «лес, дерево» (и соответствующие формы, англ. tree и т.д.), уэльск. Derw (мн. ч.) «дубы», ст.-слав. äðhâî, русск. дерево, лит. dervà «сосновый лес». Как упорядочить это распределение значений – «дерево», с одной стороны, и «верность», с другой, – в системе форм, которые в других отношениях весьма тесно между собою связаны? Все это этимологическое семейство было изучено Г. Остгофом (Н. Оsthоff) в большой главе его «Etymologica Parerga» (1901) под знаменательным заголовком «Eiche und Treue» («Дуб и верность»). В основу всего морфологического и семантического развития он кладет индоевропейское слово, представленное греческим δρς «дуб», откуда, по его мнению, происходят моральные значения в Treue и truste. Гот. прилагательное triggws, др.-в.-нем. gitriuwi «getreu, верный» означает собственно, по Остгофу, «крепкий, как дуб». Согласно этой точке зрения, германское мышление представляло дуб символом прочности и надежности, и образ дуба повлиял на всю совокупность представлений о верности. Вот уже более полувека теория Остгофа считается обоснованной; этимологические словари ссылаются на нее как на нечто вполне доказанное. В таком случае мы имели бы здесь типичный процесс: конкретное обозначение развивается в нравственное понятие, общественная моральная категория имеет началом символ, восходящий к образу растения.

Однако при первом же внимательном рассмотрении в этом теоретическом построении обнаруживаются просчеты. Делая название дуба отправной точкой всей деривации, Остгоф, судя по всему, в неявной форме допускает – и это существенный для его теории аргумент, – что значение «дуб» является общеиндоевропейским. Однако все говорит против этого. Только в греческом dru- означает I «дуб». В других языках значение этого слова – «дерево, лес» вообще; хетт. taru, индо-иран. dāru-, dru-, гот. triu и т.д., ст.-слав. äðhâа (мн. ч.). В самом греческом языке δέρυ служит обозначением дерева (η, 167), дерева корабля (О, 410), древка копья и копья. Более того, значение «дуб», которое δρς имеет в классическом языке, вторичное и относительно позднее; еще древний комментатор (к Λ, 86) знал, что «древние всякое дерево называли δρς (δρν έκάλουν οι παλαιοί... παν δένδρον). Родовой термин для «дерева» стал обозначать самое важное дерево, «дуб», по-видимому, под воздействием верований, связанных с пророческими дубами Додоны. Впрочем, общее название дерева, греч. *dendrewon, объясняется разорванным удвоением с диссимиляцией *der-drew-on (ср. лат. cancer от *kar-kro-) и опирается на *drew- в значении «дерево». Таким образом, все подтверждает, что *dreu- означало «дерево вообще» и что значение «дуб» возникло только в греческом языке. Это ограничение имеет свою причину: дуб растет лишь в одной части индоевропейского ареала, в средней зоне Европы, идущей от Галлии к востоку не далее северной Греции; и действительно, индоиранского названия «дуб» не существует. Теория Остгофа оказывается уязвимой в самом своем основании: значение, которое он считал первоначальным, определяется как позднейшее и с ограниченным ареалом распространения. Вследствие этого отношение, которое он устанавливал между понятиями, лишается своей главной опоры.

Необходимо пойти дальше и вскрыть методический порок аргументации в целом. Морфологические связи и распределение форм не обнаруживают между словами, обозначающими «дерево», и словами со значением «верность» отношений деривации вторых от первых. Они распределяются одинаковым образом в каждом языке и как те, так и другие восходят к одному и тому же значению, которое можно реконструировать с помощью всех засвидетельствованных форм. В качестве формальной базы следует принять I *der-w-II *dr-eu- со значением «быть твердым, прочным, здоровым». Ср. санскр. dhruva- (вместо *druva-, контаминация с dhar-), авест. drva, др.-перс. duruva «крепкий, здоровый», греч. δροFόν ισχυρόν (Гесиод), ст.-слав. *su-dorwa > съдравъ, русск. здоров, ирл. derb (*derwo-) «уверенный», др.-прусск. druwis «вepa» (< «безопасность»), лит. drutas «крепкий, мощный» и т.д. Здесь естественно находят свое место германские члены этой группы, такие, как гот. trauan, trausti и т.д., которые происходят непосредственно от них и которые закрепили в германском терминологию «доверия, веры». Обозначение «дерева» связано с этим общим значением. В противоположность Остгофу, мы рассматриваем *derwo-, *drwo-, *dreu-«дерево» лишь как частный случай общего значения «крепкий, прочный». И не «первобытное» название дуба создало понятие прочности, а, наоборот, посредством обозначения прочности дали наименование дереву вообще и дубу в частности: греч. Δρς, (уэльск. der-wen) буквально значит «прочный, крепкий». Мы имеем параллель этому в иранских языках, где «дерево» называется draxt (ср.-персидский), diraxt (совр. персидский), что восходит к авест. draxta-, прилагательному от drang- «держаться стойко». Романтическая концепция дуба как прообраза верности уступает место менее оригинальному, но, по-видимому, более точному представлению: в названии дерева *dru- нет ничего «первобытного», это качественное определение, которое, будучи приложено к своему объекту, стало его обозначением и оказалось отделенным от своего семантического гнезда; отсюда сосуществование двух, ставших различными, морфем, таких, как tree «дерево» и true «верный, правильный» в английском языке. Здесь видно, насколько обманчив критерий «конкретного» и «абстрактного» в применении к реконструкции и насколько важно и необходимо различать значение и обозначение (денотат, designation).

9. Различие значений, а вместе с тем и трудности реконструкции достигают еще большей степени, когда формы распределяются по разным и грамматически несовместимым классам. В рассмотренных выше случаях мы имели дело с формами, статус которых по крайней мере не исключал прямого сравнения и лишь значение давало повод для обсуждения. Но как следует поступать, когда формальному сходству противоречат функциональные различия? Нетрудно соотнести глагольные и именные формы, разделяющиеся на основе деривации. Но можно ли объединять в одно семантическое гнездо формы, не имеющие соотносительных синтаксических употреблений, одни из которых являются частицами, другие – глагольными и именными формами? Такую проблему тем не менее ставит сосуществование разных рядов форм, группирующихся вокруг индоевропейского термина *pot(i)-, обозначающего главу, начальника. Пытаясь ее разрешить, мы ответим на методический вопрос, встающий в связи с этим случаем.

И.-е. *pot(i)- предстает в несвязанном виде в санскр. pati- «глава, начальник», а также «супруг», греч. Πόσις «супруг»; в сложных словах – в санскр. js-pati «родоначальник» (очень продуктивный индо-иранский тип), греч. δεσ-πότης? лат. hospes, compos, лит. viešpats «господин», гот. bruÞ>-faÞs «bridegroom, жених, новобрачный» и т.д. К ним легко можно присоединить лат. potis «мощь» и все производные – potior «овладевать», possum «мочь», possideo «владеть». Единообразно распределенное значение определяется как «хозяин, начальник» с развитием в латинском и италийских в сторону «мочь, мощь, власть». Но существует омофония между этим *pet-/*pot(i)- «начальник» и частицей *pet-/pot(i)- со значением отождествления, «сам»: хетт, -pet, авест. -paiti, лат. -pte, лит. pat. He всегда оба омофона сосуществуют в одном языке; хеттский не имеет формы *pot(i)- «начальник», а в греческом и в санскрите, насколько известно, нет частицы. Но в большинстве языков имеется то и другое, однако так, что между ними не обнаруживается видимой связи. Реконструкция семантического отношения должна необходимо начинаться с выбора основы для дальнейшего анализа: какой из двух классов взять за отправную точку? Этот вопрос решался противоположными способами. Мейе считал, что нужно исходить из *poti- «начальник» и что значение лит. pats «(он) сам» – результат его употребления в качестве приложения (аппозиции), которое он не объяснял¹. Эта гипотеза вряд ли совместима с очевидной древностью частицы. Более вероятным, но не минующим своих трудностей, является мнение X. Педерсена, который выводит значение «хозяин» из значения «сам», приводя не точные доказательства, а параллели; он сопоставляет некоторые употребления «сам» в значении «хозяин дома», таковы греч. aivrog, лат. ipse, датск. диал. han selv «хозяин», him selv «хозяйка дома», русск. «сам», «сама», т.е. «барин» и «барыня»¹. Но все эти примеры могут доказать лишь то, что в особой ситуации, в частности в кругу домочадцев и слуг, достаточно местоимения, чтобы назвать лицо, пользующееся властью. Так выражаются при случае рабы в греческой или латинской комедии, но отнюдь не свободные люди, говорящие на торжественном языке культа или поэзии. Употребление ipse для обозначения хозяина дома – это простой факт «речи» («parole»), оно никогда не достигало уровня «языка» («langue»). К тому же оно встречается лишь от случая к случаю и слишком недавнее, чтобы объяснить такие явно архаические и «высокие» формы, как пары санскр. pati/patnī, греч. πόσις/πότνια. Нельзя также обнаружить, чтобы это употребление ατός , ipse и т.д. в обиходе слуг когда-либо порождало лексическое наименование «хозяина» как такового или какое-нибудь производное на основе этого значения. Короче говоря, эти параллели слишком ограничены своей сферой и одновременно слишком «домашнего» стиля, чтобы можно было видеть в них нечто другое, кроме «ситуативных вариантов». Местоимения ipse, ατός могут окказионально обозначать хозяина, но они никогда не значили «хозяин» вне одного определенного контекста. Они не помогают обнаружить связь между двумя формами *pot(i)-.

Заслуживает внимания способ, каким соответственно распределяются формы каждого ряда. Отметим, что хеттский диалект, архаический во многих отношениях, имеет только частицу -pet «сам» (apaš -pet «он сам, именно он»), в нем нет следов такой именной формы, как *pot(i)-. Это заставляет предположить, что именная форма окажется вторичной. С другой стороны, именные формы группы «хозяин» не связываются ни с одним глагольным корнем; когда есть глагольная форма, такая, как санскр. patyate, лат. potior, она явно отыменного происхождения. Следовательно, перед нами лексическое гнездо, являющееся полностью и исключительно именным. Таким образом, рассматриваемые формы представляют собой, с одной стороны, частицу, с другой – именную форму.

Прежде всего надо уточнить функцию частицы -pet. В индоевропейских языках имеется два разных выражения отождествления, которые можно проиллюстрировать примером из готского языка, обладающего одновременно формами sama и silba: через sama (ср. англ. same) выражается отождествление как постоянство предмета, опознаваемого в разных аспектах и в разное время; через silba (ср. англ. self) тождество как бы противопоставляется наличию другого – «он сам», исключая всякого другого. Заметим попутно, что значение подчеркивания и контраста, присущее категории «self», ведет к тому, что эта категория сигнализируется либо ссылкой на телесное существо (откуда индо-иран. Tanū-; хетт. tuekka-; др.-в.-нем. leip, франц. en personne «лично», en chair et en os «самолично, во плоти», букв. «в мясе и костях», и т.д.), либо через такое эмфатическое обозначение, как превосходная степень; откуда нем. selbst, греч. αύτότατος, лат. ipsissimus (ср. met-ipsimus > ст.-франц. те-disme, франц. meme «сам»), слав. сам(ый) как превосходная степень и т.д., которые берутся в качестве «образцовых» олицетворений понятия. Очевидно, именно понятию «self» отвечает функция энклитики хетт. -pat, лит. -pat, употребление которой унаследовано: хетт. apaš -pat «как раз тот, он сам», лит. ten-pat «там же», аš pats «я сам» со значением превосходной степени, развившимся в литовском языке (pàts pirmàsis «самый первый»).

В этой функции частица присоединяется к местоимению, и тогда возникает избирательная (селективная) связь, которая ясно проявляется в иранских языках, где -pati образует единое целое с возвратным местоимением, авест. x^aē-paiti- «сам» и особенно производное x^aēpaiθya-, др.-перс. (h)uvāipašiya «его собственный», в предикативной конструкции др.-перс. (h)uvaipašiyam kar- «proprium facere, присваивать», по отношению к любому лицу, но всегда лицу. Из этого употребления можно вывести объяснение именного *pet/pot, номинализованного суффиксом -i в *poti-, которое будет обозначать собственно лицо, то есть «ipse» с каким-нибудь определением. В самом деле, настоящее время, производное от pati-, санскр. patya-, в конструкции с дативом сохраняет значение «быть свойственным чему-либо»: āsutíş crur madaya patyate, букв. «приятное питье свойственно опьянению» (R. V. VIII, 1,26) и авест. paiθya- означает «иметь на правах собственности» (а не «быть хозяином чего-либо»). Это определение значения *poti- как «ipse, само это существо лично» обусловлено тем детерминативом, который действительно всегда сопровождает *poti- в самых древних выражениях; *dems poti (авест. dang pati-, вед. dam-pati, греч. δεσ-πότις – это буквально «тот, кто есть ipse в доме, само существо семьи», тот, кто олицетворяет собой эту социальную ячейку. Это то самое, что мы передаем в терминах нашей собственной культуры в виде обычного перевода «господин дома». Отсюда происходят другие сложные слова, последовательно распределенные территориально: санскр. viś-pati-, авест. vis-paiti-, лит. vieš-pats «тот, кто есть ipse в *wik-, то есть глава клана», и т.д.

Факты дают два указания, которыми мы можем подкрепить данную здесь интерпретацию. Значение лат. hospes (*ghos-pet-), обозначающего как того, кто пользуется гостеприимством, так и того, кто его предоставляет, объясняется скорее как «ipse», субъект, чем как «хозяин» взаимного долга гостеприимства, обозначаемого через *ghos(ti)-, в котором оба члена выступают как равные партнеры. Кроме того, теперь становится возможным связать ряд сложных слов с *-poti и одно образование, имеющее то же значение, но другую структуру, которое принадлежит западному индоевропейскому ареалу. Соссюр некогда привлек внимание к любопытному образованию: лат. dominus, tribunus, гот. Þiudans «король», kindins «ήγεμών» др.-исл. drottenn «князь», которые представляют собой вторичные производные на *-nо- от базовых слов для обозначения главы, главного лица; dominus (*domo-no-) – это глава дома (domus), как Þiudans (*teuta-no) глава Þiuda¹. Если мы сравним ряд производных на -nо- и ряд сложных слов с -poti, то увидим, что они параллельны и могут содержать общие элементы: *domo-nо- и *dem(s) poti-; *genti-no- (гот. kindins) и *gentu-poti- (авест. zantu-pati); лат. *vicinus соответствовал бы санскр. viś-pati. Это соотношение между терминами на -nо- западного ареала и сложными словами, распространенными особенно в индо-иранском, наводит на мысль, что они выражают одно и то же понятие. Однако производное на -nо- едва ли может само по себе нести специфическое значение «глава, хозяин»; *domo-no-, *genti-no- должны просто означать «тот, кто из domus, дома; тот, кто из gens, рода», то есть действительно того, кто олицетворяет род и некоторым образом воплощает его в своем лице, действует от его имени и имеет власть над ним. Таково точное значение, которое *poti несет само по себе: представительное лицо, ipse, облеченное властью в социальной ячейке, то, что мы называем «господин, хозяин».

Если это так, то основы семантической истории *poti «хозяин» заложены в синтагмах или в сложных словах, в которых *poti является вторым членом. Это подтверждается фактами; санскр. pati- «господин, хозяин» в несвязанном состоянии извлечено из сложных слов, в которых она приобрело свое значение. Но как объяснить в таком случае частное значение слова, а именно значение «супруг», засвидетельствованное санскр. pati-, греч. πόσις . Только ли это муж как «господин» своей жены? Такой ответ соответствовал бы упрощенной концепции индоевропейского брака, но противоречил бы форме женского рода patnī, pótnia. Это обозначение, несомненно, связано с древними обычаями, косвенное свидетельство о которых нам дает одно из сложных слов, гот. bruÞ-faÞs. На отношение bruÞ-faÞs «νυμφίος, Bräutigam» [«жених, новобрачный»] к bruÞs νύμφη [«невеста, новобрачная»] проливают свет современные формы Bräutigam, bridegroom (вместо *-goom), алем. bryd-guma, где -faÞs было заменено наименованием мужчины (-guma) для указания на «мужчину новобрачной», то есть «мужского партнера brūti «новобрачной». Здесь необходимо указать на очень древние формулы, в которых будущие супруги представляются стоящими друг против друга, как партнеры союза: в Риме ubi tu Gaius, ego Gaia «где ты Гай – там я Гая»; в Индии amo 'ham asmi stvam «я такой-то, ты такая-то»¹. Так же и в настоящем случае, pati (муж. р.) и patnī (жен. р.), πόσις (муж. р.) и πότνια (=póina) (жен. р.) – это, в сущности, ipse и ipsa – действующие лица обязательства, которое их соединяет. Вот почему мужской партнер к brflti обозначен как *bhrūti-poti-, где *-poti имеет ту же функцию, что и -pet- в лат. hospes.

При этой реконструкции в качестве решающего фактора в семантической истории обеих морфем, подлежащих отождествлению, мы наблюдаем номинализацию частицы pet/pot в -poti и употребление частицы с местоимением для подчеркивания «самости» (ip-seite). Развитие синтагм (*dems poti) и сложных слов связано с социальной значимостью созданных таким образом обозначений в специфической структуре индоевропейского общества. Человек, определяемый названием с *-poti, был вначале не главой или хозяином, а представителем определенной социальной ячейки.

Факты латинского языка заслуживают того, чтобы их рассмотреть в совокупности, потому что при всем разнообразии значений и синтаксических функций они представляют собой как бы резюме всего процесса. Значение, приобретенное в латинском языке группой posse, potens, potentia, potestas, и преобладание понятия «мочь» в современных производных затемнили в глазах филологов и лингвистов внутренние связи всей этой семантической группы и, в частности, те условия, при которых это понятие «мочь» сформировалось. В исходной точке мы находим наследие энклитической частицы (mea)pte, которая служит для подчеркивания того, что есть в собственном владении, «самость»: suopte pro suo ipsius, ut meopte meo ipsius, tuopte tuo ipsius (Festus P., 409, 1). Далее заметим, что utpote означает не «как возможно», а «как свойственно данным обстоятельствам, как естественно», и что значение наречия сравнительной степени potius «скорее всего, преимущественно» и превосходной степени potissimum «особенно» заставляет сделать вывод о существовании pote «как раз, точно, собственно», как вышеупомянутое хетт. -pat¹. Тем самым в именные формы вводится значение «который находится на правах собственности», подчеркивающее обладание как «свойство». В самом деле, compos означает буквально «который вступил во владение (чем-либо)» не только в compos sui (или mentis, animi) «находящийся в здравом уме, в полном сознании», или, как мы говорим, «владеющий собой», но также в compos culpae (PI. True., 835) «кто имеет вину, кто отождествляется с нею, кто берет на себя ответственность за нее», в compos voti «тот, чье желание исполнилось, кто сделал его своим (= кто видит его осуществленным)» в явной связи со значением авестийского сложного слова x(v)aēiθya «proprius, собственный». Таково, несомненно, и значение poti- в possideo «обладать», букв. «занимать как свое собственное». От ipse к производному proprius вырисовывается отношение, которое закрепит значение «обладания». Архаическая форма настоящего времени potio означает proprium facere «делать из чего-либо собственное имущество кого-либо»: eum nunc potivit pater servitutis букв. «теперь отец сделал из него собственность рабства (отдал его во власть рабства)» (PI., Amph., 177). К этому добавляется тот решающий факт, что potis тяготеет к предикативной конструкции; таким образом, можно видеть, как potis sum facere букв, «я сам в состоянии сделать, ipse sum qui faciam становится «я могу сделать».

Итак, сформировалось понятие «мочь». Оно представляет «мочь» как способность, зависящую от отличительного свойства лица, человека, от его «самости», а не от человеческой природы или от благоприятного стечения обстоятельств. Таков последний этап процесса, который ведет от частицы со значением отождествления к созданию особой, важнейшей и продуктивной группы имен существительных, и который как индоевропейские, так и латинские словоупотребления позволяет восстановить с известной степенью вероятности.

В приведенных выше образцах анализа, целью которых было главным образом послужить иллюстрацией нескольких простых правил метода, мы использовали разнообразные примеры. Рассматриваемые проблемы имеют разную сложность и лежат на разных уровнях, они принадлежат или к синхронии одного языка, или развертываются в глубокой исторической и доисторической перспективе. Здесь они были отобраны по их типичности, а также потому, что, как нам кажется, все выбранные проблемы можно было разрешить. Метод, который демонстрируется на разрешении трудностей реальных проблем, можно по крайней мере оценить по достигаемым с его помощью результатам, в то время как рассуждая на основе уже твердо установленного, действуют без риска, но зато и доказывают лишь общеизвестное.

Во всех рассмотренных выше случаях присутствует проблема отношения, и именно отношениями определяется всякая семантическая структура. Осведомленный читатель, несомненно, увидит в методе, которого мы придерживались здесь, те же устремления, которые проявляются и в других областях современной лингвистики, и даже известные аналогии в объекте исследования. Центром всего вышеизложенного является один и тот же вопрос – вопрос о нахождении различительных признаков в противопоставлении вариантов; как определить дистрибуцию и комбинаторные способности, считавшееся отличным от другого, может оказаться лишь одним из его вариантов; как вариант значения «семантизуется» в свою очередь и становится самостоятельной единицей, – все это такие проблемы, которые легко можно было бы изложить в терминах фонологии. Но семантические категории, гораздо более сложные, с большим трудом поддающиеся объективации и особенно формализации, включенные в экстралингвистическую «субстанцию», требуют прежде всего описания употреблений, которые только и позволяют определить данное значение. Такое описание в свою очередь требует освободиться от ложных «очевидных истин», от ссылок на «универсальные» семантические категории, от смешения данных, подлежащих исследованию, с данными языка исследователя. Может быть, именно в работе по реконструкции эти условия жестче всего.