Языковая способность как отличительная черта человеческого бытия

Определение языковой способности

После всего того, что было сказано о языковых различиях и развитии языка, многообразие и изменчивость могут показаться чуть ли не самыми выдающимися признаками человеческого языка. Мы не вправе говорить о языке человечества как едином, устойчивом явлении. И все-таки за этим многообразием скрывается нечто общее, единая сила, а именно языковая одаренность, языковая способность (Sprachfahigkeit) человека. Называя человека одаренным в языковом отношении существом, мы затрагиваем четвертый случай использования термина «язык», а по моему суждению, и четвертую ипостась языка, которая после всего вышесказанного, правда, представляется наиболее нереальной, зато самой действенной, ведь только ей одной обязаны все остальные своим существованием, как языки народов, так и языковое владение конкретного человека или говорение. Поэтому необходимо вкратце обозначить те вопросы, которые связаны с языковой способностью человека. Что означает признание за человеком языковой способности? Это, конечно же, не стоит понимать поверхностно, как будто бы под этим подразумевают искусство образовывать звуки и умение использовать их ради общения. Нет, под языковой способностью мы понимаем основу всего того, с чем мы познакомились как с языковыми возможностями, прежде всего способность в самом широком объеме удерживать с помощью знаков жизненные впечатления, перерабатывать их, соотносить с другими и таким образом постепенно приобретать общее представление об этих явлениях, владеть миром, отвлекаясь от частного впечатления. Применение и воздействие этой языковой способности мы обнаруживаем далее в виде мышления и говорения, проходящих в языковой форме, действия на основе языкового размышления; следует постоянно подчеркивать, что здесь имеют место такие возможности языка, в которых обнаруживает себя именно сущность человеческой способности к языку. /…/

Если понимать языковую способность в столь широком смысле, то следует поначалу доказать, что звуковой язык представляет собой самое совершенное воплощение человеческой языковой способности. Нередко указывают на язык мимики и жестов, письмо, шрифт для слепых, чтобы доказать, что возможны и другие разновидности языка, которые обращаются не к слуху, а к другим органам чувств. Возможность существования таких языков вполне реальна, но следует учитывать три обстоятельства: 1. Письмо, сигнальный и тактильный язык, а в большом объеме и язык жестов основываются на уже существующем звуковом языке. 2. Представляется почти невероятным, что ориентирующийся на другие органы чувств язык смог бы в ходе своего развития выйти за рамки общечеловеческих моментов и достичь такой ступени, которая характерна даже для самых примитивных звуковых языков.

Мы уже констатировали то, что существенной стороной языка является его роль как формы познания; языковая способность является, таким образом, основой определенного способа познания. В соответствии с этим нужно описать то пространство, которое занимает языковое познание в совокупности возможностей человеческого сознания. Поскольку языковое познание связано с использованием языковых знаков, то есть символов, то следует прежде всего сравнить язык с другими формами символического познания. Э. Кассирер ставит в своей «Философии символических форм» рядом с языковой формой познания еще мифологическую, в коей он видит проявление той же силы, которая сказывается на религиозной сфере, а также художественную и научную форму познания. Попытка содержательно разграничить эти направления или установить, насколько языковое вплетается в мифологическое, художественное познание и наоборот, завела бы нас слишком далеко. Вместо подобного содержательного разграничения, мы довольствуемся здесь разграничением возможностей.

И это трудно изложить в краткой форме; даже у Кассирера подчеркивается особенность подхода к действительности в каждой из этих форм, но эти определяющие силы нигде не противопоставляются друг другу, даже в общих чертах. Кое-что, пожалуй, очевидно: то, что мифическое мышление отказывается от все более совершенного анализа отдельных фрагментов опыта, от логико-научной формы связывания и толкования; что базовые понятия пространства, времени и каузальности находятся в своеобразных отношениях¹. Наряду с этим, не стоит забывать о связи с языком: «То, что язык и миф связаны теснейшим образом, так что ни одна мифическая идея не смогла бы возникнуть и существовать без символико-интерпрети-рующей помощи слова, – этот вывод относится к древнейшим тривиальностям историко-религиозных исследований»¹. В художественном познании отсутствует, прежде всего, общественный характер, связь с традицией, присущая другим формам познания; конечно же, существуют направления искусства, школы искусства, но в художественном произведении воплощается исключительно личное достижение. Содержания художественного творчества, пожалуй, всегда уже до того проходят через другие формы познания, но приобретают в момент художественного видения совершенно новый облик (Prägung), который теперь должен закрепиться в процессе созидания и в борьбе с материалом. Наиболее сложно отыскать сущностное различие между возможностями языкового и научного познания. Средства и форма познания одни и те же; всякое научное познание обретается только в языковой форме и языковыми средствами. (Даже аббревиатуры формального языка не могут скрыть от нас свой базовый языковой характер). И Кассирер утверждает: «Наука возникает в форме наблюдения, которое, прежде чем оно начнется и сумеет закрепить свои позиции, везде вынуждено опираться на те первые взаимосвязи и различения мышления, которые нашли в языке и во всеобщих языковых понятиях свое первое выражение и отражение»². Но когда он далее говорит, что научное мышление руководится иным основным законом, нежели языковое, на которое это научное мышление опирается, то мне представляется более правильным сказать, что наука подхватывает и развивает одну сторону языкового, а именно чисто интеллектуальную. И в этом смысле можно подписаться под словами Кассирера: «Критика языка и языковой формы мышления становится интегрирующей составной частью продвигающегося вперед научного и философского мышления». Эта критика языка должна состоять не в снижении роли или вовсе игнорировании языка, а в том, что научное познание должно всегда учитывать и принимать в расчет свои языковые предпосылки, свою зависимость от языка со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому хочется рассматривать и науку как непосредственное проявление языковой способности человека, поскольку в целом невозможно провести границу между знанием и наукой. Выражение чувств, художественное, а быть может, и мифологическое познание были бы и без языка возможны, но научное познание – нет.

Ввиду этого может возникнуть вопрос, не следует ли предпочесть соположению четырех форм познания у Кассирера взгляды Немецкого Движения, квинтэссенция которых дана в формуле Гегеля: язык есть первый поступок теоретического разума, его поступок в собственном смысле. Х. Фрайер толкует суть этого воззрения следующим, весьма импонирующим, образом: «Мировая история заключается в том, что ступени духа осуществляются в действительности как готовые, устойчивые миры, как творения, как культуры. Но язык не является подобным творением в ряду прочих. Он, говоря словами Гегеля, есть поступок теоретического разума в собственном смысле, самое пронзительное проявление его. Это означает, что в нем дух творит еще не как разум, но что он лишь становится разумом в языке. В языке он лишь становится способным к истории, то есть способным к разуму. Таким образом, язык, каким бы богатым в художественном отношении и логичным он ни показался последующему наблюдателю, не является ни универсально-историческим творением духа, ни звеном культуры; он доисторичен, внеисторичен. Он есть источник духа или, во всяком случае, связан с источником духа теснейшим образом»¹.

Трудно еще точнее описать здесь положение языковой способности среди духовных сил человечества; следовало бы привлечь и определить слишком многие понятия философии и психологии. Поэтому не хотелось бы отвечать на поставленный вопрос, имеем ли мы право усматривать в языковой способности характерную особенность человеческого бытия, окончательным «да». Однако из наших рассуждений достаточно ясно, что языковая способность оказывает решающее воздействие на человеческое мышление и поведение во всех отношениях. Если извлечь из этого логичные выводы и исследовать эти воздействия детально, то ответ на оставшиеся открытыми вопросы сможет быть дан позднее с большей легкостью и уверенностью.

Другой вопрос связан с тем, в какой мере языковое познание действительно (gültig) для человека. Мы склонны рассматривать языковое познание, особенно в научной форме, как наивысшую достижимую для нас достоверность. Вне всякого сомнения, это так и есть, если мы остаемся на интеллектуальной почве. Но и здесь наши прежние выводы должны удерживать нас от того, чтобы отождествлять достижимую для нас достоверность и истинность. Именно сравнение языков демонстрирует нам, сколько случайностей и произвола связано с содержательным созиданием языков. Из-за этого и работа с языковыми средствами приобретает такой облик, который не может непосредственно претендовать на истинность и универсальность. И хотя развитие языка во все возрастающем объеме устраняет случайное и произвольное, в частности под влиянием его научной формы, то все же источник возможных заблуждений не устраняется. Ведь в сущности языка заложена его способность не охватывать явления и обозначать их непосредственно, а всегда лишь понятийно формировать и перерабатывать их¹, к весьма сходному заключению приходит Э. Херманн². Чем дальше развивается язык, тем более он удаляется от конкретного явления, а с увеличением широты обзора, освоением все более значительных взаимосвязей все более исчезает близость к жизни. И под этим углом зрения также нужно обратить особое внимание на те границы, в которых языковое познание следует рассматривать как единственный и надежнейший масштаб.