Родной язык и формирование духа

Аспекты социального и индивидульного при формировании

языковой картины мира

Оглянемся на тот путь, который мы уже прошли. Вопрос о возможностях языка для человека распался на несколько подвопросов. Было необходимо исследовать взаимосвязь конкретного человека и его языкового владения; к этому примыкала задача установить, как живет и действует язык как культурный феномен, являясь общим владением, в народе и вместе с ним; наконец, следовало рассмотреть языковую способность в ее взаимосвязи с другими духовными силами человека. На каждой из этих ступеней мы получили доступ к важным заключениям и одновременно к сущности феноменов языкового различия, истории языка, языкового родства, изучения языков, языковых аномалий и пр. Несмотря на это, подобное деление означало в известном смысле разрыв взаимосвязей, и поэтому нужно путем дальнейших размышлений установить поперечные взаимосвязи и одновременно извлечь несколько важнейших выводов из сказанного до сих пор.

Множество важнейших фактов содержится прежде всего для каждого человека в вопросе взаимосвязи между родным языком и духовным формированием. В этом ключевом вопросе должно быть обобщено все, что мы выяснили относительно возможностей языка в его различнейших разновидностях. Если необходимо проанализировать в этом смысле все полученные нами результаты, то следовало бы постоянно рассматривать взятого в отдельности человека в его двойственной роли: как члена языкового сообщества, который в пору освоения языка ведет себя почти всегда рецептивно (aufnemend), и как личность, которая и здесь проявляет в границах возможного свои особенности, прежде всего в выборе и использовании языковых средств. /…/

Важнейшие выводы из этого обстоятельства таковы: 1. Человек освобожден от хлопот и усилий, связанных с самостоятельной переработкой опыта, упорядочением его и классификацией; он формирует понятия, которые ему предписывает родной язык, и может затем строить далее на той основе, которая была бы недоступна ему как изолированному существу. Ведь даже простейший язык представляет собой намного более высокую ступень развития, чем та, которую мог бы достичь человек за короткий период своей жизни. Чтобы измерить это различие, достаточно сравнить жизнь глухонемого, который не получил языкового обучения, с жизнью обычного человека (и даже в этом случае необходимо учитывать, что постоянно дает о себе знать пример языкового окружения, который был бы без языка значительно менее развит и единообразен).

Насколько сильно это врастание в родной язык преобразует начальное видение мира у ребенка, можно наблюдать на примере любого ребенка. /…/

2. Рука об руку с этим врастанием в родной язык идет то влияние, которое оказывают изученные языковые средства на мышление и образ поведения людей. Попытаемся отграничить, насколько верна несколько утрированная фраза, будто после усвоения языка за человека начинает думать этот язык. Это, по-видимому, означает, что человек просто принимает то, что предлагает ему родной язык из своего понятийного запаса и синтаксических форм, что он вряд ли способен самостоятельно перепроверить даже мельчайшую часть этого запаса и вынужден полагаться на правильность и целесообразность воспринятого материала. Пожалуй, лишь очень и очень немногие задают себе вопрос, «верно» ли понятие, которое они изо дня в день используют, типа Onkel, blau и пр., обладает ли оно наивысшей целесообразностью и т.д. Мы полагаемся на усвоенное, мы анализируем наш опыт главным образом мерками языковых явлений, на основе нашего языкового знания. Это заходит так далеко, что мы слепо доверяем языку даже там, где наш собственный опыт мог бы указать иное направление. Эта зависимость опять-таки наиболее резко бросается в глаза у детей и людей с языковыми расстройствами. /…/ Более простые примеры заключаются в следующем: при многих состояниях, связанных с психическими заболеваниями, слабо окрашенные предметы кажутся человеку бесцветными, однако их восприятие сразу же становится цветным, как только произносится правильное название их цвета. Еще один пример: каждый человек подпадает под самовнушение, полагая, что приятные и неприятные ощущения от пищи и напитков связаны только с органами вкуса.

Полагающие таким образом говорят, что вино, кофе, чай, жаркое, яблоко приятны на вкус (gut schmecken). Как известно, при более внимательном наблюдении выясняется, что здесь задействованы не столько вкус, сколько обоняние. Простейший насморк, лишающий «вкуса» большинство блюд, может убедить нас в этом. Стоит зажать нос и задержать дыхание – и опять мы не сможем определить, что мы кладем на язык – кусочек яблока или лука. Таким образом, внимательный наблюдатель найдет массу примеров того, как вкусовому ощущению приписывают то, что, собственно говоря, связано с работой органов обоняния. И все равно люди не перестают изумляться, когда их внимание обращают на это обстоятельство. В чем причина этого странного самообмана? Очевидно, в основном в том, что нам с детства говорили о приятном вкусе блюд и напитков, то есть в языковом обучении. А оно ведет нас к ложному представлению по следующим причинам: во-первых, в нашем языке нет различия между schmecken = вызывать вкусовые ощущения (обладать каким-либо вкусом) и schmecken = испытывать воздействие во время еды или питья (ощущать вкус). Поскольку, однако, чаще всего используется первое слово, то мы склонны подразумевать под schmecken изначально задействование органов вкуса. К этому добавляется еще одно обстоятельство: большинство прилагательных, которыми мы располагаем для характеристики ощущений запаха, столь же часто могут использоваться с глаголом schmecken: так, масло может быть прогорклым (ranzig) на запах и на вкус, пища может и пахнуть пригорелой, и быть таковой на вкус. /…/

Мы зависим от нашего языкового знания еще и в другом отношении, а именно в том, что касается предметов и фактов, на которые мы обращаем внимание. Как известно, человек слышит то, что ему известно (в смысле осознанного восприятия, ср., к примеру, наше восприятие звуков чужого языка); точно так же он видит то, что ему известно. Любое наблюдение за детьми показывает, что маленький ребенок, который заходит в комнату, приходит в сад, подбегает к какому-либо знакомому предмету, громко выкрикивая какое-либо слово, не обращает при этом внимания на многое из того, что было бы приметно для нас. Точно так же ведут себя и взрослые. Внимание совершенно естественно задерживается на чем-то знакомом. Наиболее знакомым является то, что мы можем выразить языковым понятием, и мы видим, как языковое обучение человека соопределяет через способ видения, который оно прививает человеку, также объекты вашего внимания, на которых мы основываемся в процессе мышления. /…/

И поэтому нет ни одной области в повседневной жизни и науке, для которой нельзя было бы доказать, что родной язык оказывает решающее воздействие даже на детали понимания и мышления конкретного человека. Это как раз имеют в виду, говоря, что родной язык думает за нас. /…/

В этом смысле следует, таким образом, понимать влияние родного языка на духовное формирование каждого человека. И эту зависимость не устраняет то, что каждый человек располагает известной возможностью для маневра в процессе усвоения и применения его родного языка и что он вполне способен сохранять своеобразие своей личности в этом отношении. Если рассматривать в этом ключе случаи, когда конкретный человек обнаруживает известную свободу по отношению к родному языку, то надо прежде всего осветить взаимоотношения родного языка и языкового организма конкретного человека. Выше было дано определение языкового владения конкретного человека как реализации, выражения его родного языка, и имелось в виду, что это владение во всех своих элементах обусловлено языком как культурным феноменом, как общим достоянием языкового сообщества. Эта зависимость, однако, не означает, что языковое владение конкретного человека является точным отображением родного языка; наоборот, мы уже неоднократно подчеркивали, что ни один член языкового сообщества не владеет всем родным языком. Это можно доказать в отношении словаря даже простым количественным сравнением. Правда, необыкновенно сложно оценить размеры словаря какого-либо языка; подобные данные довольно сильно расходятся в зависимости от того, в какой мере учтены словопроизводство и словосложение. Но даже если взять наименьшее из этих чисел, около 100 000 наиболее употребительных слов немецкого языка, то все же остается огромная пропасть между этим словарным запасом языка и той долей его, которой владеет конкретный человек. /…/ Приведем только две цифры, показывающие, насколько здесь все зыбко¹. М. Мюллер, ссылаясь на свидетельства некоего английского священника, утверждал, что словарь английского сельского труженика составляет около 300 слов; эта цифра, без сомнения, слишком занижена. Ей противоречат подсчеты одного шведского диалектолога, подтвердившие наличие у шведского крестьянина как минимум 26 000 слов, и это количество подтвердили другие исследователи. На это не возразишь ссылками на то, что Шекспир в своих произведениях использует только около 20 000 слов. Если, однако, принять и эти цифры за норму и оценить словарный запас взрослого человека среднего уровня образования в 30–     40 000 слов, то до общего словаря языка все равно останется дистанция огромного размера.

При этом следует учитывать еще и следующие ограничения:

Далеко не все это количество является живым владением человека, и более того, здесь тоже приходится различать между активным и пассивным словарем; и тут обнаруживается, что большая часть указанного количества относится к пассивному словарю, то есть речь идет о словах, которые человеку вполне понятны, но не используются им. Вспомним слова из языка поэзии: küren (высок, «избирать»), Aar (поэт, «орел») или многообразие «шумовых» глаголов: klirren (дребезжать, лязгать), rasseln (звенеть, громыхать, побрякивать), rascheln (шелестеть), knistern (потрескивать, хрустеть, шуршать) и т.д., которое, как правило, полностью не реализуется в речи.

Однако еще более важно следующее: для большей части словаря человека справедливо то, что речь идет о знании названий, но не о владении словами. Именно это имеет решающее значение в языковом формировании каждого отдельного человека. Если судить о языковом формировании каждого по тому, сколько звуковых знаков, имен он знает, то это довольно поверхностное суждение. Ведь мы видели, что слово включает не только звуковую сторону, но и содержательную, понятие. И в то время как человек способен довольно просто освоить звуковую сторону слова, услышав ее один раз, то формирование понятий, как бы тесно оно ни было связано с владением именами, предполагает более длительный период изучения. Это принципиальное положение извлекается из наблюдений за детским языком: ребенок схватывает какое-либо название, связывает его с одним содержанием, но это содержание зачастую отличается, как небо от земли, от того понятия, которым обладают взрослые и которое существует в языке как понятие определенного слова; и только с течением времени эти псевдопонятия и особенные понятия детей приспосабливаются к правильным языковым понятиям. Подобный процесс мы с тем же успехом обнаруживаем у взрослых, приходится заключать, что освоение языка продолжается всю жизнь, особенно в том, что касается языковых понятий, которые постоянно значительно отстают, по сравнению со звуковыми образованиями, именами. Итак, следует считать естественным то, что у взрослого также можно обнаружить множество пустых оболочек и псевдопонятий, то есть имен, с которыми связано весьма несовершенное понятие. /…/

В одном отношении человек, как кажется, совершенно свободен, а именно в своем использовании языковых средств. Правда, и здесь существует двойной предел: во-первых, вследствие необходимой понятности, а затем вследствие ответственности каждого в отдельности перед своим родным языком. Конечно, всякий способен соорудить себе в известных рамках свой собственный языковой мир; он может по своему усмотрению отграничивать содержания, он может с известным произволом использовать звуковые средства языка. Но как только его языковая деятельность принимает более обширный характер, вынуждает его принимать во внимание то обстоятельство, что его не поймут и его слова окажутся недейственными. /…/ Как правило, конкретный человек оказывает здесь ничтожно малое влияние; мы видели уже, что человек в обычном случае просто перенимает родной язык; времени и возможностей для перепроверки этого языкового богатства у него очень мало, и еще реже ему представляется возможность извлечь из средств его родного языка пути его дальнейшего развития.