Л. Вайсгербер Родной язык и формирование духа1 Язык как форма общественного познания

Важность исследований концептуальных различий

между языками

/…/ Из сказанного выше становится ясно, что возможности языка для конкретного народа заключаются в том, что в языке заложены все средства мышления и выражения (звуковые формы, понятия, синтаксические категории и формы их выражения) и что из общего владения языком члены одного языкового сообщества черпают значительную однородность основ мышления и форм выражения, которая затем делает возможным и общение между различными людьми. Теперь следует сделать еще один шаг, для того чтобы осознать эти возможности языка в отношении народа, и вовлечь в наши размышления еще и тот факт, что на земле существует многообразие языков. При этом устраняются сами собою некоторые возможные возражения против наших рассуждений.

Несмотря на то, что язык с древних времен иследовался в грамматическом и философском отношениях, начало языковедения относят собственно лишь к 1800 г. И для этого есть основания. Ведь лишь тогда стали исследоваться с научной точки зрения факты родства и различия языков, которые до того воспринимались скорее интуитивно. И лишь тем самым получили правильное освещение явления различия языков и был проложен путь к плодотворному сравнению языков; а без сравнения языков невозможно постичь во всей их глубине многообразные факты, связанные с языком. Следует поэтому привести здесь важнейшие выводы из толкования различия между языками.

Различие между языками – что означает это обстоятельство в жизни человечества? Первое впечатление, которое учитывает только различное звучание, отличающееся обозначение, инородную интонацию и т.п., излишне поверхностно, и понять это несложно. А если бы на самом деле различие языков было преодолено, если бы все люди приняли одну систему звуков, один и тот же способ обозначения, одинаково использовали бы письмо и звук? Если бы это случилось, то и нам пришлось бы включиться в общий хор голосов, требующих всемирного языка, и лишь качать головой в ответ на неуместное честолюбие тех народов, которые стремятся подчеркнуть их особость с помощью собственного языка и готовы ради этого мириться с массой неудобств. Но всякий, кто уже усвоил начальные основы школьной программы по языку, знает, что различия между языками не ограничиваются этими моментами. От каждого, кто действительно владеет иностранным языком, требуют, чтобы он мыслил сообразно с этим языком. И перевод с одного языка на другой превращает в трудное ремесло опять же не различие в звуках, а содержательная сторона, которую невозможно либо очень сложно перелить из образа мысли одного языка в образ мысли другого, не подменяя перевод подделкой. Было бы несложно назвать представительное количество свидетелей этих трудностей, и именно те переводчики, которые наиболее серьезно относятся к своей задаче, скорее всего склонны считать исчерпывающее решение этой проблемы невозможным. «Расхожие выражения, считающиеся обычно переводами иноязычных слов и накопленные в словарях, передают как правило даже не понятийно близкие, а лишь родственные по смыслу слова; тем меньше следует ожидать, чтобы они обладали также подразумеваемым смыслом и эмоциональным содержанием оригиналов»¹. – То же подтверждают и владеющие на самом деле несколькими языками, которым часто бросается в глаза то, насколько по-разному они мыслят в зависимости от используемого языка. И наконец, стоит обратить внимание на те почти непреодолимые барьеры, которые существуют между носителями различных языков и которые нельзя объяснить чисто внешними обстоятельствами, поскольку они имеют гораздо более глубокие корни.

Содержательные различия между языками касаются прежде всего процессов концептуализации в лексике, грамматике, синтаксисе.

Итак: помимо внешней, звуковой формы, языки различаются также по своему содержанию. А доказав, что эти содержания не находятся вне и по ту сторону языка, а представляют собой его сущностный компонент, которому служат внешние формы, следует прежде всего обращать внимание именно на эти глубокие содержательные расхождения. Между тем существует сильная диспропорция между чрезвычайной важностью этих фактов и их научным исследованием. Поскольку чаще всего считалось, что задачи языковедения исчерпываются освещением звуковых и формальных соотношений между языками, то наши сведения о содержательной стороне весьма отрывочны. Во всяком случае связанные с ней наблюдения столь часто встречались и до эпохи планомерного исследования, что мы располагаем достаточными данными для доказательства содержательного расхождения между языками. В особенности если выйти за рамки европейских языков, почти все из которых относятся к одной и той же, индоевропейской, семье языков, то на каждом шагу сталкиваешься с такими различиями. И обусловлены они не только тем, что в конкретном языке находит свое выражение разный кругозор народов, разные условия жизни (например, в различных зоонимах и фитонимах). Но и категории, кажущиеся нам само собой разумеющимися, мы обнаруживаем далеко не везде. Наиболее известен, вероятно, пример с числами; многие языки обходятся тремя-пятью первыми словами-числительными; в других мы находим странное явление сосуществования нескольких различных систем числительных, применяемых в зависимости от вида считаемых предметов. «Так, к примеру, в языках индейцев используются различные группы числительных в зависимости от того, что считается: люди или предметы, одушевленные или неодушевленные феномены. Кроме того, может использоваться в каждом случае особая группа выражений числа, если речь идет о счете рыб или шкурок животных, или же если процесс счета применяется к стоящим, лежащим или сидящим объектам. Жители острова Мо-ану пользуются различными числами от единицы до девяти в зависимости от того, считают ли они кокосовые орехи или людей, духов и животных или деревья, каноэ и деревни или дома или жерди и растения. В одном из языков Британской Колумбии существуют особые ряды числительных для счета плоских предметов и животных, круглых объектов и единиц времени, людей, лодок, длинных предметов и размеров, а в других соседних языках дифференциация разных рядов числительных может идти еще дальше и быть практически почти безграничной»¹. Таким образом, существует масса языков, носители которых ориентируются в сфере чисел во многом, мягко говоря, иначе, чем мы. Или вспомним о своеобразном выделении классов, которое встречается в столь многих языках. Каждый предмет следует включать в такой класс, причем мы обнаруживаем разнообразнейшие принципы, на которых основаны эти классы. Во многом тон задает внешняя форма, так что все четырехугольные, все короткие, все узкие, все круглые предметы вместе образуют в каждом случае свой класс. Или в языке американских аборигенов решающую роль играет тот факт, считается ли предмет стоящим, сидящим или лежащим. Деление на классы является затем основой для всевозможных других явлений, будь то, когда для каждого класса используются особые группы местоимений или особые ряды числительных и т.д. – Далее, в скольких языках для предметов, которые мы считаем понятийно однородными и называем одним словом, существует много, часто сотни слов! Так, в некоторых североамериканских языках процесс Waschen (стирка, мытье) обозначается тринадцатью различными глаголами в зависимости от того, идет ли речь о мытье рук или лица, о мытье посуды, стирке одежды, мытье мяса для приготовления пищи. Или о народе бакаири сообщается, что каждый вид пальмы различается ими самым тщательным образом и получает свое название. Даже отдельные стадии развития одного и того же вида пальмы различаются чрезвычайно тонко и обозначаются особо, но одного слова, которое соответствовало бы нашим общим понятиям «мыть», «пальма», не существует. Итак: то, что мы объединяем понятийно, там существует раздельно и не обобщается, в то время как многие из предпринятых там понятийных членений кажутся нам непонятными или излишними. – Или: для большинства неиндоевропейских языков наши грамматические понятия непригодны; для многих языков, по всей видимости, не имеет значения деление на существительные, прилагательные и глаголы в нашем смысле. – В синтаксисе эти различия не менее велики. – Так, любая попытка выйти за узкий круг родственных нам языков показывает, насколько другие языки отличаются от них содержательно, а это, естественно, приводит к тому, что носители языков различных языковых семей думают соответственно по-разному – факт, с которым согласится всякий непредвзятый исследователь. /…/

Различия концептуализации в близкородственных языках

Таким образом, можно было бы привести бесконечное количество примеров из еще более отдаленных от нашего языков, которые свидетельствуют о содержательном различии между этими языками и индоевропейскими и о содержательном отличии их друг от друга¹. Но мне не хотелось бы приводить здесь своего рода собрание раритетов, о толковании каждого из коих здесь не может быть и речи. Но то, что со всей ясностью обнаруживают языки, отстоящие далеко от наших, должно быть, можно наблюдать и в родственных немецком у языках, пусть и не с такой очевидностью. Эти содержательные различия следует искать там, где мы выявили главные возможности языка, то есть в словаре и в синтаксических формах.

Относительно словаря можно было бы указать на то, что наиболее близко стоящие к немецкому языки обнаруживают чисто в количественном отношении большие расхождения. Даже если на основе использованных нами средств можно зафиксировать различия во владении именами (звуковыми знаками), то это будет означать, что и понятийная переработка прошла неоднородно. А это конкретно проявляется, если просмотреть различные сферы жизни и посмотреть, в каком объеме и на каких принципах они простроены в языковом отношении.

Возьмем такую область, как родственные отношения. У нас есть множество родственных отношений, которые могут связывать людей между собой. В языке эта область, естественно, переработана в понятийном отношении, а немецкий язык обладает системой слов родства: Vater (отец), Мutter (мать), Bruder (брат), Großfater (дед), Onkel (дядя), Neffе (племянник) , Enkel (внук) и т.д. Никто не станет спорить с тем, что эти слова родства (будучи единством имени и понятия) являются общим владением носителей немецкого языка и что все члены немецкого языкового сообщества усваивают эти слова (имена и понятия) и соответственно судят о родственных отношениях. Понятийное членение системы родства предпринято в немецком языке вполне ясно, и тем самым для каждого носителя этого языка сфера значимости такого слова четко очерчена, даже если он не способен дать себе в этом отчет в виде дефиниции. И поскольку мы научились с детства использовать эти слова родства, и поскольку также и другие члены немецкого языкового сообщества обладают теми же словами благодаря общему родному языку, то мы убеждены в том, что данное тем самым понятийное членение родственных отношений является естественным, правильным.

И все же по некотором размышлении возникают сомнения в том, естественно ли это членение системы родственных отношений. Изо всех понятий родства лишь два касаются лиц, определенных совершенно однозначно, а именно Vater, Мutter. А прочие Bruder (брат), Schwester (сестра), Sohn (сын), Tochter (дочь) могут распространяться на целый ряд лиц, но присутствующие родственные отношения остаются в каждом случае теми же самыми. Однако и здесь дело становится более запутанным в случае с понятиями Großfater (дед), Enkel; отец отца и отец матери все же не связаны с человеком совершенно однородными родственными связями. Сложности возникают с простым определением родственных отношений, лежащих в основе понятий Onkel (дядя) и Tante (тетя). То, что отношения с братом отца и братом матери рассматриваются как однородные, можно, в конце концов, понять; но то, что сюда вовлекается муж сестры отца или матери, а еще и соответствующие родственники жены, это уже бросается в глаза. Возьмем, наконец, еще одно понятие – Schwager (шурин, деверь, зять, свояк). Если брата жены и мужа сестры объединяют под одним понятием – Schwager – то это вряд ли можно обосновать идентичностью или подобием отношений. Так обнаруживается, что членение родственных отношений с помощью понятий родства, имеющихся в нашем родном языке, не является столь естественным, как оно поначалу кажется.

Несмотря на это, можно было бы предположить, что здесь это членение является верным, то есть наиболее целесообразным. Против этого свидетельствуют, однако, факты, полученные путем сравнения языков. Если взять новогерманские и романские письменные языки, то по причинам, на которых нам придется остановиться ниже, различия оказываются не очень значительными, хотя, к примеру, во французском языке отсутствуют соответствия нашим понятиям Geschwiester (братья и сестры), Großeltern (родители родителей).

Более значительные отклонения обнаруживаются, по сравнению с нвн. разговорным языком, в немецких диалектах. Я приведу лишь некоторые примеры (см. в общем работу W. Schoof ¹) скажем, померанско-рюгенское Оеmin – жена брата отца или матери, которую отличают там от связанной кровным родством тети. Почти во всех диалектах отсутствуют понятия Неffе (племянник), Nichte (племянница), вместо них говорят о Bruderkind (дитя брата), Schwesterkind (дитя сестры). Или встречаются понятия типа восточно-фризского отsеgger (=Oheimsager) и тоsеggеr (=Muhmtsager), которые сами по себе охватывают сферу племянника и племянницы и являются более общими, чем «ребенок брата/сестры», но содержат своеобразное различение по половому признаку (дяди или тети). Далее, родственники со стороны отца понятийно во многом более четко отделены от родственников по линии матери, а кровные родственники зачастую не объединяются под одним словом (понятием) с родственниками супруга.

Такая более тонкая дифференциация обнаруживается почти во всех языках вне новогерманских и романских. Возьмем из славянских языков, к примеру, сербохорватский². Там мы находим, пожалуй, соответствия нашим словам Vater, Мutter, Sohn, Tochter, Bruder, Schwester, Großfater, Enkel, но все прочие родственные отношения понятийно схвачены по-другому, а именно в смысле большей однозначности. Нет, скажем, понятия Onkel в нашем смысле, зато есть конкретные обозначения брата отца (strik), брата матери (ujak) и мужа сестры отца или матери (tetak); эти обозначения, которые у нас понятийно объединены, там строго различаются. Сходно с этим, вместо нашего понятия Tante, мы обнаруживаем соответствующие конкретные слова. Или: дети брата и дети сестры точно различаются, причем отсутствуют более общие понятия типа наших Neffe или Nichte. Что же касается родственников супруга, то и здесь мы видим четкое разделение: муж зовет своего Schwiegerfater (тестя) tast, иначе, чем жена своего Schwiegerfater (свекра) – svekar. Братья мужа являются для жены djever (русск. деверь), а братья жены для мужа – sura (русск. шурин). Соответственно, вместо нашего Schwagerin мы находим различные выражения, в зависимости от того, имеется ли в виду сестра жены (русск. свояченица) или сестра мужа (золовка). К этому можно было бы многое добавить, чтобы показать, что в этом языке не предпринимались те понятийные обобщения, которые имеются в нашем языке, т.е., таким образом, показать, как в различных языках по-разному понятийно перерабатывалась сфера родственных отношений. – Сходно с этим можно было бы отметить понятийные расхождения в этой области, если взять один из балтийских языков, скажем, литовский. Или вспомним о латинском языке, который также не знал понятия типа немецкого Onkel, зато строго различал patrus (брата отца) и avunculus (брата матери). А картина прочих индогерманских языков значительно отличается от картины немецкого языка в том, что касается понятийного устройства системы родства; действительные родственные отношения те же самые, но то, на что обращается внимание в этих отношениях, что обобщается и вычленяется, – это меняется от языка к языку. А вместе с этим меняется и картина, которую усваивают носители этих языков по мере изучения языка с детства в качестве естественного членения родственных отношений.

Если выйти за пределы индоевропейских языков, то эта картина станет ещё более разнообразной. «Во многих языках нет слова для брата, но есть слова для старшего и младшего брата; в иных существуют различные слова для отца в зависимости от того, чей это отец (лицо и число)»¹. Как можно понятийно обобщить «старшего» и «младшего» брата, если они имеют разные обозначения, а общее понятие отсутствует? /…/

Понятийные различия между языками, которые мы можем наблюдать в конкретных сферах жизни, пополняются еще и путем вычленения важных признаков, которые строят словарь в конкретных языках по-разному. Приведем один такой признак, резко отличающий французский язык от немецкого. Если рассмотреть систему форм французского глагола être в историческом аспекте, то сталкиваешься с тем странным фактом, что эта система складывается из форм двух латинских глаголов: лат. esse (с его перфектной основой в fui и т.д.) и лат. stare (ils sont = sunt, ils furent = fuerunt, но été = statum). Мы не находим также на самом деле в новофранцузском языке слова для stehen (стоять), между тем как для француза в большинстве случаев достаточно для этого être (elle étaità la fenêtre = sie stand fm Fenster, она стояла у окна). И лишь изредка, когда надо подчеркнуть стояние навытяжку, используется être debout. Как во французском языке отсутствует особый глагол для stehen, так и для liegen (лежать) чаще всего достаточно простого être, и лишь «лежание для сна» можно поточнее обозначить être couché. Очень похоже обстоит дело с knien (стоять на коленях), hocken (сидеть на корточках) и пр. Общее состоит в том, что француз не использует для наших понятий, указывающих на положение тела, особых выражений; чаще всего используется être, которое можно скорее всего сопоставить с нашим sich befinden (находиться). То, что мы наблюдаем на этом примере, обнаруживается вновь бесчисленное количество раз: мы можем считать прямо-таки сквозным правилом то, что французский язык избегает особых выражений во всех случаях, где достаточно общего выражения, в то время как немецкий использует такие выражения с известным предпочтением. /…/

Не меньше различаются языки по их системам связи слов. Достаточно вспомнить те трудности, с которыми сталкивается немец, пока он не приобретет «чутья» при использовании предлогов других языков, имперфекта и исторического перфекта во французском языке, активного залога и медиопассива в греческом, глаголов совершенного и несовершенного видов в славянских языках и т.д. А это означает, что он поначалу не ощущает эти способы видения, что он не привык обращать внимания на те различия, которые присутствуют в данных языках, но не учитываются в той же степени в его родном языке. Подобное тем более обнаруживается в таких более тонких особенностях языка, где даже научное исследование лишь с большим трудом может выявить особенности видения феномена.

Определение внутренней формы языка

Итак, мы усматриваем (с точки зрения языковых возможностей) суть различий между языками в том, что различен содержательный строй этих языков. Разная внешняя форма языка, воспринимаемая на слух, сопровождается разной внутренней формой языка, проявляющейся в соответствующих различиях, в мышлении и в поступках. После вышесказанного уже не нужно подробно разъяснять это чрезвычайно важное понятие внутренней формы языка. Мы понимаем под внутренней формой языка совокупность содержаний этого языка, то есть все, что из структурированного познания заложено в понятийном строе словаря и содержании синтаксических форм языка. Это дает, пожалуй, представление о том, что имел в виду В. фон Гумбольдт, отчеканив около ста лет назад термин «внутренняя форма языка»; сама проблема была поставлена значительно раньше. Здесь мы соприкасаемся с существенной стороной языка. В ней представлен определенный способ видения мира и его явлений, и так можно сказать, что язык скрывает в своей внутренней форме определенное миропонимание (Weltauffassung). Всякий человек, врастающий в какой-либо язык, вынужден усваивать его способ понимания мира явлений и духа, и так все члены языкового сообщества перерабатывают переживаемое ими сообразно с внутренней формой их родного языка и мыслят и действуют соответственно.

Следует заметить, что проблема внутренней формы языка имеет весьма спорный характер. Сам Гумбольдт не испытывал тяги к четким формулировкам, поэтому в последующие десятилетия в это понятие вкладывалось довольно разное толкование. В период приблизительно с 1880 по 1920 год эти вопросы в значительной мере отошли на второй план, хотя такие исследователи, как Вундт¹, Финк¹, Марти² продолжали теоретическое изучение этого вопроса. В последние годы именно эти проблемы были вновь подхвачены, и кажется, что языковедение отныне будет уделять им больше внимания. Современное состояние проблематики дано у W. Porzig, E. Cassirer, O. Funke, а также в моей статье³.

Язык как форма общественного познания

Если рассматривать то, что язык передает своим носителям определенный способ мировидения (Weltauffassung), как самую выдающуюся возможность, которой располагает язык, то, делая простые выводы из этого, мы можем получить более точное определение сущности языка, чем то, которое мы привлекали в свое время (язык=средство выражения, сообщения, общения и пр.). Я полагаю, что мы лучше всего постигнем язык как культурное достояние и его роль в жизни сообщества и конкретного человека, если рассмотрим его как форму общественного познания (gesellschaftliche Er-kenntnisform). Ведь все языковое служит познанию, а именно таким образом, который следует назвать интеллектуальным по своей сути, поскольку решающую возможность языка – уловить конкретное, переработать, связать с другим – все же нужно рассматривать как интеллектуальную. Это проявляется также в значении языка для интеллектуальной деятельности: последняя осуществляется исключительно в языковых формах. В той степени, в какой можно выявить в языке и в говорении эмоциональное, можно сказать, что оно отступает на второй план перед интеллектуальным. Если бы язык служил в первую очередь выражению чувств, то он никогда не приобрел бы такой вид, какой присущ всем языкам земли. А там, где в языковом выражении преобладают эмоции, там это происходит окольными путями, минуя интеллект, и во многом благодаря использованию особенностей звучания внешней формы языка, которые обладают лишь второстепенным значением для собственно возможностей языка, не говоря уже о том, что из всех ипостасей языка сюда относится лишь говорение. Чистому выражению эмоций намного более пристали другие формы. Могут возразить: язык есть инструмент интеллекта, с помощью которого тот поднимается над инстинктами, чисто эмоциональными моментами. Само собой разумеется, что таким образом эмоциональное проявляет себя всякий раз, что языковые средства могут служить выражению чувств, однако это не затрагивает собственно возможностей языка, в особенности языкового организма и языка как культурного достояния, как мы их теперь понимаем¹.

Помимо этого, языковое познание по своей сути является общественным (gesellschaftlich). Я уже указывал на то, что ни один человек не обладает своим личным языком, что каждый участвует во владении одним родным языком. Поэтому мы должны считать и язык как культурное достояние действенной ипостасью языка. Из общего участия во владении этим культурным достоянием члены одного языкового сообщества постепенно приходят к однородному познанию при помощи однородных форм, а тем самым – к согласию в мышлении, которое наиболее явно проявляется в возможности взаимопонимания. С этой точки зрения становится еще раз очевидно, что индивидуалистская позиция в языковедении принципиально неверна. Естественно, мы должны знать языковые условия бытия конкретного человека, говорение, языковой организм; но понятными они становятся лишь с позиции языка как культурного достояния, а не наоборот. И еще в одном отношении общественный характер имеет решающее значение в языке: лишь культурное достояние способно преодолевать гигантские временные пространства, которые оставили позади все наши языки и в которых они только и приобрели те качества, обусловливающие ныне их возможности. Именно это обстоятельство имеет такую важность, что нам придется еще раз остановиться на нем.