Глава 11. «в круге первом» как роман-мениппея

К какому жанру принадлежит этот роман? И как вопрос жанра связан с полифонией? Исследование Бахтина о Достоевском опять указывает направ­ление, в котором следует искать ответ на эти вопросы. В изда­нии 1963 г. Бахтин дополнил своё исследование поэтики Досто­евского экскурсом в историю жанров. Это надо было сделать, пишет Бахтин, чтобы приблизиться к методологическому иде­алу, в котором синхронный и диахронный анализ поэтики должны сочетаться.

Бахтин начинает свой экскурс в историю жанров с утверждения, что полифоническая стратегия Достоевского была несов­местима с доминирующими в его время жанрами романа:

«Ни герой, ни идея, ни самый полифонический принцип построения целого не укладываются в жанровые и сюжетно-­композиционные формы биографического, социально-психоло­гического, бытового и семейного романа, то есть в те фор­мы, которые господствовали в современной Достоевскому литературе и разрабатывались такими его современниками, как Тургенев, Гончаров, Л. Толстой. По сравнению с ними, творчество Достоевского явственно принадлежит к совершенно иному, чуждому им, жанровому типу».⁶⁹

Разделяя жанры античной прозы на три основных типа - эпичес­кий, риторический и карнавальный, - Бахтин связывает полифони­ческие романы Достоевского с карнавальным. Более конкретно он связывает их с такими трагикомическими жанрами античности, как Сократические диалоги и Мениппова сатира, восходящими к фольклору античных карнавалов.

Хотя карнавал как социальное явление прекратил своё существование вместе с античной эпохой, карнавальный взгляд на мир сохранился через процесс, который Бахтин называет «карнавализацией литературы». Этот процесс протянулся через сотни лет и оставил свой след в твор­честве авторов раннехристиан­ской литературы, Данте, Сервантеса, Шекспира, авторов плутов­ских и приключенческих романов. По мнению Бахтина, след карнавализации заметен также в творчестве Алена Эдгара По, Бальзака, Пушкина, Гоголя и, особенно, в романах Достоевского. Чтобы подчеркнуть их родство со всей карнавализованной литературой, Бахтин отнёс романы Достоевского к широкому жанру Менипповой сатиры.

«Связав Достоевского с определённой традицией, мы, ра­зумеется, ни в малейшей степени не ограничили глубочайшей оригинальности и индивидуальной неповторимости его твор­чества. Достоевский - создатель подлинной полифонии, кото­рой и не могло быть ни в "сократическом диалоге", ни в античной "Менипповой сатире", ни в средневековой мистерии, ни у Шекспира и Сервантеса, ни у Вольтера и Дидро, ни у Бальзака и Гюго. Но полифония была существенно подго­товлена в этой линии развития европейской литературы».⁷⁰

Результаты анализа героев романа «В круге пер­вом», его структуры и языковых особенностей позволяют отнести его к тому же жанру менипповой сатиры. Разумеется, слово «мениппова» следует понимать как указание на признаки жанра, а не как жанровый канон в античном смысле. Вот краткий обзор наиболее характерных признаков жанра менипповой сатиры в романе «В круге первом».

Прежде всего, в романе изображается не нормальная жизнь в нормальном мире, а «жизнь наизнанку», «мир наоборот».⁷¹ Роман отличает тот же пафос из­менения и преображения, смерти и воскрешения, который состав­ляет ядро карнавальной картины мира. Хотя действие про­исходит в момент апогея власти Сталина, его эффект, производимый на читателя, достигается осознанием, что человек, стремившийся к бессмертию и короне Императора Пла­неты, был не только «свергнут с трона», но и обесславлен в советской же кампании против «культа личности». (А постсоветский читатель осознаёт не только падение Сталина, но и всей системы.) Это осознание вселяет в читателя оптимизм за будущее России.

Среди других карнавальных элементов романа можно выделить тему спуска в преисподнюю, тему относительности таких понятий, как реальное и иллюзорное, «свободный» человек и заключённый, ад и рай, а также использование места действия (ша­рашка) как средства «перетасовки» нормальных иерархических отношений между людьми. Читатель поглощает роман в постоянном ощущении зыбкости «незыблемой» системы. Он осознаёт, что начальник шарашки Яконов - бывший заключённый, а его заместитель Ройтман, вероятно, будущий; заключённый по прозвищу «Железная мас­ка» - это бывший начальник. Не пропустит читатель и иронии в том, что Рубин, коммунист, бывший майор, профессор филологии и еврей, празднует Рождество с побеждёнными немцами, обсуждает марксистскую диалектику с «реакционным любителем поповщины», общается с неграмотными крестьянами и мелкими уголовниками.

Роман «В круге первом» отличается также широким использованием таких элементов менипповой сатиры, как пародия, даже parodia sacra (Глава 49, «Князь-предатель») и маскарад (Глава 54, «Улыбка Будды» и Глава 87, «Мясо»).

Роману присущи некоторые свойства сократических диалогов, прежде всего, убеждённость в диалогической природе истины. Фактически, эта убеждённость лежит в основе всего романа. Как сократические диалоги, роман подрывает монополию официальной идеологии на абсолютную истину. Но в нём нет претензий на создание ещё одной абсолютной истины. Вместо этого утверждается диалогический метод поиска истины. Как и герои диалогов Сократа, герои «В круге первом» - идеологи, чьи идеи испытываются в кризисной ситуации на грани жизни и смерти, добра и зла.

В романе непосредственно воспроизводят­ся такие приёмы сократического диалога как синкриза, то есть со­поставление различных точек зрения на определённый предмет, и анакриза, то есть способы заставить героя высказать свои мысли и чувства. Примером первого может служить «поединок-раз­говор» между Рубиным и Сологдиным, а пример второго - попытка Нержина вытянуть из Спиридона «доморощенную правду». Недаром Нержин известен на шарашке, как «последователь Сократа». Разговоры под открытым небом у козел для пилки дров даже графически похожи на тяжбу дву­х идеологов. Наконец, глава «Ли­цейский стол» содержит приём симпозиума (философской беседы во время застолья), типичный для траги­комических жанров.

Наконец, «В круге первом» имеет ряд жанровых черт от самой менипповой сатиры, которую Бахтин определил как «жанр последних вопросов». Хотя произведения Мениппа до нас не дошли, их основные особенности хорошо известны благодаря его античным последователям, таким как Варро, Сенека, Лукиан, Петроний, Апулей и Боэций. Основным нововве­дением этого жанра было низведение философских идей с умозрительных высот в суровые бытовые условия, что­бы испытать их на базовом уровне.

От сократических диалогов мениппея отличается усилением смеховой части их трагикомического единства, а именно, элемента пародии и высмеивания. В мениппее возросла также роль свободного воображения и фантазии. Среди приёмов, типичных для мениппеи - испытание человека и его идей в исключительных ситуа­циях, вмонтированных в сюжет и сравнение рго et contra различных мировоззрений.

Место действия в мениппее имеет несколько уровней: королевский дворец, хижина раба, рынок, тюрьма, Олимп и подземное царство Аид. Для мениппеи характерны темы сумасшествия, расщепления личности и отклонения от нормы вообще; эксцентричное поведение героев, использование ими ненормативной лексики; активное использова­ние контрастов и оксюморонов; смесь символизма, мистики и фантастики с трущобным натурализмом, богохульством и журналист­ской злободневностью; включение различных жанров и смеси стихов и прозы в одном и том же произведении; лексические и стилистические новации и вульгарный язык.

Многие из этих мениппейных приёмов Солженицын использует так же искусно, как и Достоевский. Однако, в отличие от античной мениппеи и Достоевского, Солженицын меньше полагается на фантастику, эксцентричное поведение героев и отклонения от нормы. Реальность, которую он изображает, сама по себе так фантастична и невероятна, что порой превосходит вымысел как средство испытания челове­ка и его идей.

То, что Хелен Мучник сказала в своём анализе «Ракового корпуса», вполне подходит и к данному роману: «когда фантастичес­кая реальность, ещё более ужасная, чем видения Достоевского, настоятельно требует разъяснения, когда реальные условия жизни превзошли возможности фантастики и вынуждают воображение копировать свои крайности, выдуманные приключения не могут казаться серьёзными»⁷².

Наконец, солженицынский роман отличается от античной мениппеи своей АНТИУТОПИЧЕСКОЙ направленностью. Мечта о социальной утопии, характерная для мениппеи, заменяется сатирой на утопию. Это сближает роман с сатирическими анти-утопиями Евгения Замятина, Михаила Булгакова, Джорджа Оруэлла и Ол­доса Хаксли. Солженицын создаёт сатиру на утопию, которая фактически СТАЛА реальностью, хотя и не такой, как ожидалось. Это обстоятельство не могло не привести автора к упору на достоверность и реализм. Поэтому роман «В круге первом», как мениппова сатира на советское общество, на его официальную идеологию и новояз, сочетается с аутентичным описанием сталинской карательной системы.