Глава 7. Главного героя нет, есть галактика звёзд
Одним из критериев полифонического романа является отсутствие главного героя. Как говорит сам Солженицын,
«Если роман имеет главного героя, автор неизбежно уделяет ему больше внимания и отводит больше места. Каким образом я понимаю полифонию? Каждый человек становится главным героем, как только действие переносится на него. Тогда автор чувствует себя ответственным за всех тридцать пять Героев. Он не оказывает предпочтения ни одному из них. Он должен понимать каждого персонажа и мотивировать его действия».34
Подход Солженицына отличается таким же «радикально новым отношением» к повествованию, которое обеспечило «полифонию равных голосов» романам Достоевского. Проследив приёмы Солженицына в изображении пяти принципиальных героев-идеологов Первого Круга, мы должны теперь ответить на два вопроса. Во-первых, действительно ли, что в этом романе ни одно из действующих лиц нельзя назвать главным героем? Во-вторых, если герои романа организованы в полифоническое, а не гомофоническое единство, как это достигается?
Большинство критиков единодушно приписывают успех романа среди читателей—ведь роман долгое время был бестселлером в США и других странах!—искусству Солженицына в изображении широкого спектра правдоподобных, разнообразных и «живых» героев. Отвергая инсинуации, что успех на Западе был обеспечен атмосферой Холодной Войны, а не его художественными достоинствами, известный американский критик В.С. Притчетт писал: «Двадцать лет назад Кестлер дал своё театрально - концептуализованное изображение сталинизма и сталинского ада в пьесе "Тьма в полдень". Солженицын показывает проблему (более) объёмно и, как настоящий романист, отражает её в образах мужчин и женщин. Он изображает жизнь, из которой вырастает мнение (о советской системе)».
Ему вторит Гаррисон Сэлисбери, для которого герои романа люди «из плоти и крови». Согласно Джери Лаберу, писатель не только «раскрывает образ жизни и душевное состояние более чем 50 действующих лиц», но делает это столь «экономно и сдержанно, с таким большим вниманием к подробностям, что читателю не надо даже обращаться к оглавлению в начале книги». Дональд Фангер называет героев романа «серией взаимосвязанных портретов, отдельных арестантских судеб». Они «могут быть совершенно типичными», - говорит Фангер, но «ни один из образов не существует просто для того, чтобы что-то показать или доказать. Везде внимание сосредоточено на том, что автор характеризует как «целый мир» одного единственного человека». 35
Ряд авторов рецензий подтверждает общий полифонический эффект романа, хотя не все используют этот термин. Морис Фридберг отмечает, что «Солженицын изображает тюремщиков шарашки без злобы; в действительности, его отношение к некоторым из них близко к симпатии». С.Дж.Мак-Наспи пишет, что «писатель склонен к состраданию, не к ругани. Большинство героев, даже тюремные надзиратели, изображены с симпатией». Мэри Эллман восхищается способностью Солженицына проявлять сочувствие: «И тогда, благодаря его таланту, пробуждается симпатия, как если бы мы по своей природе были склонны симпатизировать! Создаётся иллюзия, что писателя нет вообще, что между героем и читателем без усилий возникает связь».36
Этот эффект достигается умением автора держаться в тени, что является одним из основных правил полифонического подхода. Чтобы создать эффект независимых идеологических голосов героев романа, писатель не должен вклинивать свой «голос» и своё мировоззрение в общение между героем и читателем. Этот эффект отсутствует в романах Льва Толстого, но для романов Достоевского он характерен. Если Толстой делает всё, чтобы читатель мог узнать его авторский голос, то Достоевский предпочитает скрывать свой голос. Согласно Бахтину,
«Голос Достоевского для одних исследователей сливается с голосами тех или иных его героев, для других является своеобразным синтезом всех этих идеологических голосов, для третьих, наконец, он просто заглушается ими».37
Выделения авторского голоса в романе «В круге первом» -нелёгкая задача. Поэтому до появления публицистических статей Солженицына критики на Западе не имели чёткого представления о мировоззрении романиста. Некоторые критики решили, что Солженицын - сторонник квиетизма, стоицизма или толстовства; другие увидели в нём русский популизм; третьи отождествляли его взгляды с «этическим социализмом»; четвёртые, с православным христианством.
Особенно показателен спор по вопросу: Кто же главный герой в романе? Хотя большинство критиков склонялось в пользу Нержина, это не обошлось без конкуренции с другими героями, даже с коммунистом Рубиным. Обозреватель литературного приложения к газете The New York Times практически уравнял их как две стороны авторского мировоззрения. В качестве литературной модели он назвал «Войну и мир» Льва Толстого:
«Как и "Война и мир", "В круге первом" строится в основном на диалоге двух главных героев... которые оба в известном смысле являются воплощением двух разных аспектов личности автора. Глеб Викентьевич Нержин - это солженицынский Пьер, Лев Григорьевич Рубин его Андрей».
Вопрос опознания главного героя не формальный: от него порой зависит понимание идеологической направленности романа. Согласно рецензенту приложения к Times: «Если Рубин страстно верит, что история, в конечном счёте, отбросит аномалии сталинской системы и выведет коммунизм на его правильный, конструктивный, светлый путь, Нержин предпочитает бегство в философию квиетизма». По его мнению, «Солженицын не выбирает ни нержинский солипсизм изоляции, ни рубинский коллективный оптимизм. Проблема остаётся, фактически, нерешённой».38
А вот для Хелен Мучник нет сомнения, что Нержин главный герой. Рубин же отнюдь не аспект личности автора, а «учёный, развращённый своими познаниями, честный человек, ставший доносчиком, гуманный человек, который из-за своей идейности поступает жестоко». Она считает невозможным, чтобы Солженицын мог принять «коллективный оптимизм» Рубина, ибо в нём «более выразительно, чем, если бы он по характеру был лживым, ограниченным и жестоким, осуждены основные принципы коммунизма, логика диалектического материализма и официальная этика советского государства». 39
В свете русской литературной традиции Мучник сближает Рубина с Раскольниковым и тургеневским Базаровым. Однако, в отличие от них, Рубин «закоснел в своих философских и патетических убеждениях». Вопреки тем, кто видит в Рубине и Нержине дуэт в стиле Толстого, она видит их чёткий идеологический антагонизм. «Как люди, они друзья», - пишет Мучник, но «как мыслители, враги....Нержин гуманист, Рубин доктринер». Сравнивая двух героев с романом «Доктор Живаго», Мучник пишет: «Они несколько похожи на Живаго и Стрельникова у Пастернака: с одной стороны, независимый и просвещённый человек, который противостоит русскому коммунизму с позиций гуманности, с другой стороны, его типичный представитель и адвокат, ограниченный и жёсткий сторонник официальной доктрины».
Разброс мнений о Рубине и Нержине довольно широк: лепились ли они со Стрельникова и Живаго или с Болконского и Безухова? Выражают ли оба разные аспекты мировоззрения автора? Или автор прославляет одного и проклинает другого? Представляют ли они две стороны личности Солженицына?
Эти вопросы напоминают нескончаемые споры насчёт героев-идеологов Достоевского. О «Братьях Карамазовых» споры идут, несмотря на заявление автора в предисловии к роману, что главный герой Алёша. Однако в свете тезиса Бахтина, вопрос о главном герое не имеет первостепенного значения, ибо в полифоническом романе ЦЕНТРАЛЬНАЯ ИДЕЯ автора выражается не столько тем или другим героем, СКОЛЬКО СТРУКТУРОЙ романа.
Поэтому, хотя религиозные идеи Алёши (и отца Зосимы) могут быть очень близки Достоевскому – и в этом случае его заявление в предисловии вполне правомерно – всё-таки писатель выражает свою основную идею не через него, а через структуру романа. Личные мнения Достоевского менялись в течение его жизни. Однако как художник-романист он идёт далее своих личных мнений и даёт возможность другим идеологам, включая тех, с кем он совершенно не согласен, представлять свои идеи так же красноречиво и убедительно, как если бы они были его собственными - например, идеи Великого Инквизитора, «сочинённого» Иваном.
Как мыслитель и романист, Достоевский избегает ловушек монологического романа посредством полифонии голосов героев-идеологов. Он даёт «героям идеи» возможность свободно выражать свои взгляды. Согласно Бахтину, Достоевский делает это в соответствии с его «формо-образующей» христианской метафизикой. Будучи убеждённым, что СВОБОДА ВЫБОРА присуща учению Христа, Достоевский не делает секрета из своего собственного выбора, но как писатель даёт читателю право выбрать своего героя.
Аналогичным образом, когда Солженицын утверждает, что в его полифонических романах нет главного героя, он даёт читателю понять, что не надо искать основную идею его романов исключительно в том или ином герое, не принимая во внимание их полифонический замысел. Возможно, своим отказом отдать предпочтение какому-то одному герою Солженицын идёт дальше Достоевского. Бахтин нигде не говорит, что полифонический роман не должен иметь главного героя. Но можно предположить, что полифония ведёт к МИНИМИЗАЦИИ этой роли в сравнении с гомофоническом романом.40
Почему, например, Нержин не может считаться главным героем? Для ответа на этот вопрос нужны критерии, по которым действующее лицо может претендовать на эту роль. В качестве одного из критериев сам Солженицын назвал объём отводимого герою внимания и места. Второй критерий – это степень близости героя к мировоззрению автора.
По первому критерию Нержин не может соревноваться с известными главными героями русской литературы, такими как Базаров в «Отцах и детях» Тургенева, Нехлюдов в «Воскресении» Толстого, Мелехов в «Тихом Доне» Шолохова, не говоря уже о таких героях, как Обломов Гончарова, Онегин Пушкина, Печорин Лермонтова, Живаго Пастернака и Иван Денисович самого Солженицына. Хотя Нержину, возможно, уделяется чуть больше внимания и места, чем Рубину, Сологдину или Володину, Солженицын удивительно беспристрастен в трактовке каждого из них.
Но нельзя ли квалифицировать Нержина как главного глашатая ИДЕЙ автора? Разве он не такой же выразитель идей автора в романе, как Безухов в «Войне и мире», Левин в «Анне Карениной», Штольц в «Обломове», Инсаров в «Накануне»? Ответ одновременно и да, и нет. Да, потому что он более всего похож на автора по биографии, идейным взглядам и как потенциальный «со-автор» романа. Нет, потому что главный упор в романе не на его, НЕРЖИНА, или чьих-то ещё взглядах, а на СО-СУЩЕСТВОВАНИИ и ВЗАИМОДЕЙСТВИИ разных взглядов на мир.
Наиболее ярко этот упор выражен в тосте Нержина за дружбу без идеологических границ, в его «акушерских» (для рождения истины через диалог) усилиях и попытках примирить друзей. Но голос Нержина никогда не выныривает из МНОГОГОЛОСОГО хора самостоятельных и независимых голосов «мудрецов» советского общества, собранных волей Сталина в Первом Круге ада, главном РЕЗОНАТОРЕ безгласной страны.
Поэтому Нержина можно принять за главного героя с одной существенной оговоркой: он всегда держится в тени и не получает никаких льгот от всевидящего рассказчика, который почти никогда не говорит за него или от себя. Само понятие «главный герой» присуще монологической концепции романа и мало совместимо с полифонией. Поэтому более правомерно было бы квалифицировать Нержина, как ЛИЧНОГО ГЕРОЯ АВТОРА, то есть героя, который, хотя он ближе всех к своему создателю по взглядам, никоим образом не навязывается читателю в качестве рупора автора.
Теперь разброс мнений о главных героях романа предстаёт в ином свете. Хотя мы убеждены, что уравнение Рубина и Нержина как двух представителей авторского голоса ошибочно, сама эта ошибка говорит о способности автора создать ЭФФЕКТ НЕЗАВИСИМЫХ ГОЛОСОВ. Соглашаясь в принципе с оценкой Хэлен Мучник, что Нержин и Рубин, скорее, идеологические антиподы, чем два аспекта мировоззрения автора, мы всё-таки полагаем, что её аналогия с Живаго и Стрельниковым тоже неверна.
Солженицын сумел распределить авторское внимание равномерно и изобразить коммуниста Рубина с такой симпатией, что его можно принять и за главного героя.41 Пастернак же не оставляет никаких сомнений, что Стрельников не его герой. По сравнению с Юрием Живаго, Антипов-Стрельников выглядит довольно блеклой, схематичной и вспомогательной фигурой. Фигура Юрия Живаго доминирует во всём романе. Ни один другой герой романа не идёт в сравнение с ним как идеологом, а революционная идеология выражается, помимо Стрельникова, вспомогательными и эпизодическими фигурами Самдевятова, Либерия и Клинцова-Погоревших.
Различие между Пастернаком и Солженицыным ещё более разительно потому, что оба черпают вдохновение у Достоевского. Оба смотрят на события своего времени в свете пророчеств Достоевского. Оба задумывают героев в русле его идей. Оба отдают предпочтение творчеству Достоевского, а не Толстого. Глядя на революционера Клинцова-Погоревших глазами своего героя, Пастернак говорит, что он напомнил Живаго «что-то давно знакомое. В духе такого радикализма говорили нигилисты прошлого века и некоторые герои Достоевского, а потом и их прямые потомки, вся образованная русская провинция».
В разговоре между толстовцем Выволочновым и наставником Юрия Живаго Веденяпиным последний, вероятно, говорит за Пастернака, когда отстаивает формулу Достоевского, что «Мир спасет красота» и отдаёт предпочтение символизму в искусстве. Солженицын использовал этот же пророческий афоризм Достоевского как главную тему своей Нобелевской лекции. 42
Но если один и тот же источник вдохновения привёл к столь различным результатам, не произошло ли это потому, что два писателя усвоили различные элементы из наследия Достоевского? Солженицын оказался более восприимчивым к тому, что Бахтин называет принципиальной особенностью романного творчества Достоевского, то есть к его полифонии. Пастернак же, хотя он и опирается на апокалипсические предчувствия и символизм Достоевского, остался в рамках монологического искусства.
Хотя Пастернак уверяет, что героем его романа должна стать Москва, на самом деле, главный герой у него Юрий Живаго, как роман по его имени и называется. События полувековой истории показаны исключительно с его идиосинкразической точки зрения, аналогичной авторской. Нержин же, несмотря на биографическую и идейную близость к Солженицыну, изображён, как один из многих идеологов шарашки. Его взгляды на сталинизм, его способ борьбы с ним и его христоподобный жизненный путь предлагаются читателю среди других убедительных вариантов, из которых читатель волен выбирать.
В анализе отдельных героев романа «В круге первом» мы попытались показать, что лучше всего их можно понять через сравнение с «героями идеи» Достоевского. Это касается даже их взаимных отношений. Так, отношения между Нержиным и Рубиным лучше всего объясняются в свете отношений между Алёшей и Иваном Карамазовыми. Карамазовы - братья по крови; но и Нержин - в день своего рождения - обращается к своим друзьям как к «братьям».
Параллель можно продолжить сопоставлением старшего из братьев Карамазовых, Дмитрия, с Дмитрием Сологдиным. Оба отличаются незаурядной жизненной энергией, физической силой и привлекательностью для женщин. Более того, Солженицын использует те же самые уменьшительные имена «Митя» и «Митенька», которые Достоевский использовал для своего Мити, хотя в СССР был более популярен альтернативный вариант «Дима». Разумеется, параллель с Дмитрием Карамазовым, как и любая другая, не должна восприниматься догматически. Сологдин может иметь определённое сходство с Дмитрием Карамазовым. Но, как уже говорилось, идеологический профиль Сологдина – волюнтаризм «сверхчеловека», духовная элитарность и готовность стоять вне добра и зла – приближают его, скорее, к герою «Бесов» Ставрогину.
Хотел того Солженицын или нет, но Рубин, Нержин и Сологдин легко воспринимаются как одна идеологическая упряжка, одна ТРОЙКА. Все трое не только узники шарашки. Они и узники идеологии, её породившей. А роман «В круге первом» не просто описание одного из наиболее изощрённых карательных учреждений при Сталине. Это также роман о духовной смерти в капкане официальной марксистско-ленинской идеологии и о попытках выбраться из этого капкана.
Так и «Братья Карамазовы» не просто детективный роман о конфликте в разлагающейся дворянской семье. В нём драматизирован духовный кризис России на пороге нового времени, когда идеи атеизма и социализма становились всё более модными. Достоевский предсказывал, что носители этих идей отвергнут Бога во имя ложно понимаемой гуманности, последуют посулам Великого Инквизитора и ввергнут страну не только в отцеубийство, но братоубийство, цареубийство и, в конце концов, в государственный деицид (Богоубийство).
Ситуация романа «В круге первом» - это результат той тенденции сползания страны в капкан Великого Инквизитора, которую Достоевский рано распознал и против которой предупреждал. Другими словами, «В круге первом» это НАКАЗАНИЕ за ПРЕСТУПЛЕНИЕ, совершённое в помыслах Ивана в «Легенде о Великом Инквизиторе».
«Три мушкетёра шарашки»
Лев Копелев, Александр Солженицын, Дмитрий Панин
Подобно трём братьям Карамазовым – Ивану, Алёше и Дмитрию – Лев, Глеб и Дмитрий - это трое сыновей России в капкане шарашки и в удавке атеистической идеологии. Прообразами для Рубина и Сологдина послужили два близких тюремных друга Солженицына - литературный критик Лев Копелев и инженер Дмитрий Панин, а Нержин явно автобиографичен. Знаменателен тот факт, что, отбыв заключение, все трое стали участниками движения за права человека. Заимствование «тройки» из жизни было позднее доказано документально: есть фотоснимок трех друзей с надписью «Три мушкетёра шарашки - двадцать лет спустя».43 Думаю, что снимок вполне можно бы подписать «Три сына России» или «Три богатыря».
В судьбе этих трёх героев можно видеть общую судьбу русской интеллигенции. Продукты одной системы образования, они представляют три главных направления интеллектуального поиска: гуманитарные науки, точные науки и технику. Даже тот факт, что один из них еврей, символичен, как отражающий важную роль евреев среди советской интеллигенции. Можно сказать, что эта тройка представляет в зародыше три основных компонента движения за права человека: Рубин предвосхищает тех, кто, находясь в рядах партии, пытался создать коммунизм «с человеческим лицом»; Сологдин представляет тех из технократов, кто настаивал на идеологической свободе; 44 а Нержин – предшественник движения за духовное возрождение через восстановление исторической памяти России.
Как Достоевский выводит братьев Карамазовых за рамки социального класса, изображая их воплощением абстрактных универсальных идей, так и Солженицын переступает пределы биографических, социальных и этнических аспектов своих героев. Каждый из трёх олицетворяет определённое отношение к ситуации, в которой они находятся - в капкане Великого Инквизитора Сталина. Каждый предлагает свой способ выбраться из капкана.
Рубин занимает позицию философа-материалиста. Кажется, его вера в марксизм-ленинизм несколько пошатнулась. Но он всё ещё рационалист, коллективист, интернационалист и атеист, в сочетании с идеалистической верой в Человекобога Сталина. Кредо его противника Сологдина - это «метафизика», волюнтаризм, индивидуализм, национализм и духовная элитарность. Он благожелательно относится к религии, но вере Рубина в Человекобога Сталина он противопоставляет веру в себя как сверхчеловека.
Выражая сомнения насчёт известных ему философий, Нержин занимает промежуточное место. Он не материалист и не идеалист, а своего рода «материалистический метафизик», чьи убеждения исходят из естественных наук и его личного опыта. Крайностям рубинского коллективизма и сологдинского индивидуализма он противопоставляет жертвенность ради невинных людей и труд на общее благо. Его друзья готовы жертвовать другими людьми ради утверждения коллективного или индивидуального верховенства. Нержин жертвует только собой. Крайностям интернационализма и национализма, к которым склоняются Рубин и Сологдин, Нержин противопоставляет убеждение, что приобщиться к своему народу можно только через воспитание в себе человеческой души.
Только Нержин провозглашает свою веру в Бога. Однако он далёк от какой-либо ортодоксии или догматики. Его ум и сердце более открыты, чем у Рубина или Сологдина. Он практикующий «полифонист». Он не поведётся ни на «монологизм» Рубина ни на спор-дуэль Сологдина.
В конечном счёте, три героя шарашки, как и трое братьев Карамазовых, отражают три поведенческих архетипа:
1. Иван=Лев Рубин, человек ума, рационалист, позитивист, который считает себя обладателем яблока познаний;
2. Дмитрий=Дмитрий Сологдин, человек воли, образец иррациональной инстинктивной жизнеспособности и сильного животного стремления к самосохранению;
3. Алёша=Глеб Нержин, профессиональный математик, но человек сердца, души и духовной мудрости.
Другими словами, это архетипы «учёного», «воина» и «святого». Деление условно и не должно пониматься в абсолютном смысле. У каждого архетипа могут быть черты другого. Ни один не обречён на вечную принадлежность к своему архетипу и сохраняет свободу выбора. Ни один не зависит от социального положения, занятий или достижений. Рубин является «учёным», хотя его научные достижения могут быть не выше, чем у математика Нержина; Сологдин «воин», хотя, в отличие от других, не участвовал в войне, а Нержин «святой», хотя формально не принадлежит ни к какой конфессии: его «канонизирует» не церковь, а его собственный выбор страдного пути.
Выбор Нержина, вероятно, наиболее симпатичен для Солженицына как человека. Но как писатель он никоим образом не навязывает его читателю и не порицает выбор других. Наоборот, все три героя шарашки, подобно трём братьям Карамазовым, заслуживают доверие читателя. Как и Нержин, Солженицын - не только за сосуществование трёх идеологов, но и за дружбу между ними. В этом смысле все трое могут считаться достойными героями романа. Нетерпимость и враждебность диктатора к любым независимым голосам, включая голоса коммунистов, составляет ГЛАВНЫЙ ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ в романе. Сталинское общество не оставляет места для преступления и наказания в том смысле, как писал Достоевский.
Других идеологов в романе можно отнести к одному из трёх типов, воплощённых в Рубине, Сологдине и Нержине. Каждый из троицы имеет своих двойников, как за пределами, так и в стенах шарашки.
Трагедия Рубина, «космополитического» поклонника шовиниста Сталина, отражается в образе его «свободного» начальника Адама Ройтмана, лауреата Сталинской премии, майора МВД и тоже еврея. Перед лицом надвигающейся кампании против «космополитизма», Ройтман начинает сомневаться в спасительной миссии коммунизма. Он начинает думать, что перестройку мира надо было начинать не с революции, а с себя. Подобно Рубину, он остаётся «свободным» и «незавершённым» до конца. Читатель чувствует, что Ройтман отдаляется от сталинизма. Но остаётся неизвестным, займёт ли он твёрдую позицию. Есть у Рубина двойник и среди зэков. Это старый большевик Адамсон, который также колеблется в своих убеждениях. Тем не менее, он поддерживает эти убеждения в Рубине.
Наиболее очевидным двойником Сологдина является Яконов. Два инженера сражаются друг с другом на «дуэли», в которой побеждает заключённый. Яконов не может не восхищаться смелостью и талантом «ничтожного раба». В один момент он видит в Сологдине «чёртова инженера», а в другой, видит своё отражение в зрачках его «невозмучаемых» голубых глаз. Как фамилия «СОЛОгдин» выдает одиночную натуру заключённого индивидуалиста, так и фамилия «ЯКонов» намекает на нравственный эгоцентризм, «якание» его начальника.
Двойник Нержина за стенами тюрьмы - это Иннокентий Володин. Оба следуют велению совести. Оба подчиняются скорее сердцу, чем уму. Оба отказывается от сделки со Сталиным. Оба выбирают самопожертвование. С точки зрения материалиста, оба обречены на поражение, как особь людей, обречённая на исчезновение. Однако с духовной точки зрения, они представляют наиболее жизнеспособную альтернативу сталинизму, самый верный способ выбраться из капкана атеистического Человекобога. Они лично могут и не выжить физически, но достигают такой свободы духа, без которой любое сопротивление сталинизму обречено на провал. Оба героя достигают духовных высот во время христоподобного сошествия в преисподнюю.
Кроме Иннокентия, за стенами тюрьмы путь Нержина выбрала Агния, некогда возлюбленная Яконова. Символичность её имени очевидна: на греческом оно означает «целомудренная и невинная», на латыни «кроткая». В самой шарашке путь Нержина выбирают Бобынин, Хоробров и Герасимович.
Разумеется, не всех действующих лиц романа можно назвать героями идеи. Некоторые из них задуманы, как социальные типы: зэк Спиридон Егоров представляет крестьян, для которых ценности семейной жизни выше религии, патриотизма и социализма; специалист-вакуумщик Земеля, чистая «радостная душа» рабочего класса; партийный секретарь Степанов - это пародия на типичный образ партсекретаря в романах социалистического реализма; прокурор Макарыгин, отец Дотнары, номенклатурщик; сотрудники госбезопасности Шикин и Мышин, которых зэки объединили в зловещий тандем Шишкин-Мышкин.
Ряд других образов даёт читателю мимолётную картину жизни советских студентов, знакомит его с положением жён заключённых или с проблемами солдата, вернувшегося из огня войны да в полымя выживания на гражданке. Очевидно, Солженицын выбирал своих героев таким образом, чтобы представить не только полный спектр «идеологий», но и широкую общественную панораму. Как Солженицын сам указал в интервью с Личко, его роман построен по вертикали, то есть от Сталина, через аппарат партии и госбезопасности, до зэка-дворника Спиридона.
Критики отмечали чрезвычайно большой, разнородный и тем не менее единый состав действующих лиц, как одну из отличительных черт романа. Делались попытки связать эту особенность с художественным методом писателя. Деминг Браун объясняет это намеренным «стратегическим выбором» Солженицына, позволяющим ему достичь эффекта «микрокосма» через показ «тесного взаимодействия героев с очень разной социальной, профессиональной, политической, культурной и этнической базой».45
По мнению Джорджа Лукаша, Солженицын использовал в романе «новый метод эпической композиции», впервые применённый Томасом Манном в романе «Волшебная гора» и Макаренко в «Педагогической поэме». Независимо от того, знал ли эти работы Солженицын или нет, пишет Лукаш, он воспользовался этим методом сначала в «Одном дне» и «Раковом корпусе», а потом и в романе «В круге первом». Лукаш отмечает талант Солженицына в изображении поперечного сечения общества и тем самым дать общую картину сталинской России.46
Эрл Ровит определяет стратегию Солженицына как «темпорализацию пространства», то есть «придание пространству временнОго характера». Эта стратегия позволяет писателю спроецировать широкую галерею образов как «зеркало всех уровней общественной жизни, а также показать весь спектр различных психологических типов».47 Наконец, Мирослав Дрозда считает «В круге первом» романом о «поломанных судьбах», в котором герои создаются не ради их биографии, а ради «этической монографии». Поэтому он считает этот роман «нравственной монографией эпохи».48
Хотя все эти объяснения художественного метода Солженицына несут долю истины, они далеко не полны, ибо игнорируют то обстоятельство, что героев романа «В круге первом» объединяет не гомофоническое, а полифоническое единство. Даже Дрозда, правильно отмечая, что главные проблемы романа «аксиологические» («идеологические» в терминологии Бахтина), не заметил, что «нравственные монографии» имеют разные оценочные акценты и сосуществуют в плюралистическом мире. К роману «В круге первом» вполне приложимо то, что Бахтин сказал о полифонических романах Достоевского, противопоставляя их гомофоническим произведениям его современников:
«Не множество характеров и судеб в едином объективном мире в свете единого авторского сознания развёртывается в его произведениях, но именно множественность равноправных сознаний с их мирами сочетается здесь, сохраняя свою неслиянность, в единстве некоторого события».49
Монологический роман можно изобразить как солнечную систему, в которой солнце представляет главного героя или самого автора, уделяющего внимание другим образам в зависимости от их сравнительной близости к нему. Полифонический же роман скорее напоминает звёздную галактику. Каждый герой в нём - это звезда, солнце своей собственной системы. Некоторые из звёзд ярче других или кажутся такими издалека. Но самые яркие из них не обязательно самые большие или лучшие. Иные скорее похожи на «антизвёзды». Совсем немногие могут считаться любимцами автора этой галактики. И всё-таки зритель знает, что каждая звезда - это целый мир. В романе «В круге первом» Солженицын показал миру именно такую галактику.
Помимо прямого влияния на изображение героев, полифоническая стратегия пронизывает все прочие элементы романа, включая сюжет, структуру и языковую ткань. Теперь пора показать, каким образом полифонический подход определяет каждый из этих элементов.