Глава 1. Голоса из ада

В одном месте романа «В круге первом» аспирантка-филолог Муза, которая пишет свою диссертацию по Тургеневу, спрашивает своих подруг по общежитию на Стромынке:

«Чем отличаются русские литературные герои от западноевропейских? Самые излюбленные герои западных писателей всегда доби­ваются карьеры, славы, денег. А русского героя не корми, не пои - он ищет справедливости и добра. А?» (Глава 45, «Старая дева»)²³

Муза не получает ответа. Но роман так полон героев, которые ищут «справедливости и добра», что нет сом­нения в том, что эта особенность русской литературы очень близка сердцу автора. Однако в искусстве изображения таких героев Солженицын едва ли черпал своё вдохновение у Тургенева.

В главе «Поединок не по правилам» инженер Сологдин спорит с филологом Рубиным:

- Хочешь спорить из словесности? Это - область твоя, не моя.

- Да что из словесности?

- Ну, например, как надо понимать Ставрогина?

- Об этом уже есть десятки критических...

- Они ни гроша не стоят! Я их читал. Ставрогин! Свидригайлов! Кириллов! Они так сложны и непонятны, как бывают только в жизни! В жизни редко мы узнаем человека сразу и никогда - до конца! Всегда выскакивают какие-то неожиданности. Тем и велик Достоевский! А словесники воображают, что могут нам просветить человека насквозь. Смешно (Глава 60, «Поединок не по правилам»).

Филолог уклонился от литературного спора, и слово инженера стало последним: искусство Достоевского недостижимо для советских литературоведов, как и для всех других «инженеров человеческих душ».

И всё-таки один советский литературовед с готовностью согла­сился бы с инженером: это Бахтин. Более того, по крайней мере, один советский писатель был готов принять этот вызов, сделав подход Достоевского своим собственным, - это Солженицын.

Прежде чем обсуждать вопрос, насколько Солженицыну уда­лась эта попытка, рассмотрим кратко то, что говорит Бахтин о подходе Достоевского к своим героям.

Выдвигая тезис о полифонии как отличительной особеннос­ти романов Достоевского, Бахтин говорит о его «радикально новом отношении» к своим героям. Он отмечает, что критики часто неспособны отличить голос автора от голосов его героев, как если бы Достоевский имел соавторов в Раскольникове, Мышкине, Ставрогине, Иване Карамазове и Великом Инквизи­торе. Бахтин объясняет это не слабостью методологии кри­тики и не противоречиями в личности Достоевского, а его художественной стратегией. Согласно Бахтину, Достоев­ский, «подобно гётевскому Прометею, создаёт не безгласных рабов (как Зевс), а свободных людей, способных стать рядом со своим творцом, не соглашаться с ним и даже восставать на него».

Называя эту стратегию полифонической, Бахтин определяет её так: «Множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний, подлинная полифония полноценных голосов действительно является основной особенностью романов Достоевского»²⁴.

Эта романная стратегия строится на подспудной индивидуалистической философии Достоевского мыслителя. Согласно Бахтину, герой «Записок из подполья» – «первый герой-идеолог в творчестве Достоевского. Одна из его основных идей, которую он выд­вигает в своей полемике с социалистами, есть именно идея о том, что человек не является конечной и определённой величиной, на которой можно было бы строить какие-либо твердые расчёты; человек свободен и потому может нарушать любые навязанные ему закономерности».²⁵

Упор Достоевского на непредсказу­емость поведения человека («всегда происходит что-то неожиданное», заметил Сологдин в споре с Рубиным) сопутствует стремлению раскрыть «человека в человеке», показать истинную индивидуальность, скры­тую за маской социально определённой роли человека. Как раз для этой цели романист-полифонист трактует своих героев по-новому. Он перемещает центр внимания с описания социальной реальности своих героев к представлению их взглядов на мир. Этот новый подход к героям радикально отличается от подхода большинства современ­ников Достоевского, которые остаются «монологистами». В результате меняет­ся сам тип героев с «кающегося дворянина» и «гоголевского чинов­ника» на «человека из подполья», «мечтателя» и «человека идеи».

Доминанта изображения перемещается с анализа биографи­ческих, социальных и образовательных сведений о героях к объяснению их САМОСОЗНАНИЯ.

Поскольку герои интересовали Достоевского не как про­дукты социальной действительности, а как «идеологи», то есть носители идей, которым они всецело преданы. Портрет «героя идеи» становится в то же время изображением ЕГО ИДЕИ. В монологическом романе, утверждает Бахтин, идеи обычно являются предпосылкой или следствием повествования или служат побочным средством изображения героев, а в полифоничес­ком романе сами идеи становятся объектом изображения. Романы Достоевского могут быть названы идеологическими в том смысле, что в них идеи воплощаются в людях. Достоевский «умел именно изоб­ражать чужую идею, сохраняя всю её полнозначность как идеи, но в то же время сохраняя и дистанцию, не утверждая и не сливая её с собственной выраженной идеологией».

Роман Солженицына «В круге первом» поражает плотностью заселения идеологами всех ви­дов. Вот их неполный перечень:

• Филолог Лев Рубин, коммунист, считает себя единственным истинным защитни­ком «прогрессивной» марксистско-ленинской идеологии в шарашке;

• Инженер Дмитрий Сологдин, противник Рубина, чья идейная позиция заслужила ему прозвище «Мавринская Пифия»;

• Математик Глеб Нержин, известен как закоренелый скептик; «ученик Сократа», он ищет новой веры в оценке общества и жизни;

• Недоучившийся студент Ростислав Доронин, чей «характер и мировоззрение сформировались в короткой, но бурной жизни» всесоюзного розыска и заключения; считает советское общество повторением цикла римского рабства и называет всю историю человечества «одним сплошным блядством»;

Первый круг - это почти рай. Застолье на шарашке.

• Художник Кондрашёв-Иванов, «нестареющий идеалист», отвергает фундаментальное марксистское положение, что «бытие определяет сознание» в пользу «фантастической» веры в образ Совершенства внутри чело­века;

• Тюремный дворник Спиридон Егоров, крестьянин; в нём Нержин видит «альтернативу мудрости своих интел­лектуальных друзей»;

• Дипломат Иннокентий Володин, коммунист и «ученик Эпикура», он вскоре отвергает материалистический взгляд на мир как «ком­пас дикаря и лепет ребенка»;

• Сербский марксист Душан Радович, бывший член Коминтерна, которого жизнь на «свободе» в СССР довела до лозунга Fumo Ergo Sum (курю, а значит и существую); но и в шарашке он верит в Маркса и мировую революцию;

• Начальник шарашки Яконов, чьи оппортунистические взгляды на сталинизм автор сближает с компромиссом митрополита Кирилла с Золотой Ордой;

• Его заместитель Ройтман, еврей, он и на шарашке чувствует на своей спине «бич гонителя израильтян» и формулирует основной вопрос всех идеологов: «С кого начинать исправлять мир? С других? Или с се­бя?»;

• Сам Сталин убеждён, «что он один на земле настоящий философ»; считает своим долгом «опровергнуть контрреволюционную теорию относительности» и разработать марксистскую теорию лингвистики.

Разумеется, не все вышеуказанные идеологи входят в ту же категорию, что и герои Достоевского. Сталин, например, признанный официально единственным настоящим идеологом коммунизма, не имеет ничего общего с «русскими мальчиками» Достоевского. Спиридон Егоров наверняка больше верит в жизнь, чем в какую-либо идею. Однако в целом, в изображении этой группы Солженицын прибегает к средствам, типичным для полифонического романа.

Во-первых, доминанта изображения героев зиждется не на анализе социальных, этнических или семейных корней, а на высвечивании их самосознания, их взгляда на общество и на се­бя. Мы ничего не знаем о родителях Нержина, но мы знаем, что «всю его молодость гремел немой набат! — и неисторжимо укоренялось в нём решение: Узнать и понять! Узнать и понять!», что происходит со страной. Дворянское происхождение Яконова не помешало ему стать покорным слугой «пролетарской» власти. А вот Кондрашёв-Иванов, другой дворянин, не поддался ни социалистическому реализму, ни марксист­скому материализму.

Приверженность Рубина революции частично обусловлена его еврейским происхождением; но главное внимание автор заостряет на его болезненном осознании, что он предал родственника и что никакое «партийное сознание» не поможет ему освободиться от чувства вины.

На Иннокентия Володина повлияла его мать, вышедшая из буржуазной семьи; однако это вли­яние он осознал только после перемены в его самосознании. Именно по поводу этой неожиданной перемены в сознании героя, обласканного системой, автор романа делает свою самую не-марксистскую ремарку: «Неисповедимы пути Господни».

Подобно Достоевскому, Солженицын оставляет своих героев и их идеи свободными от социологического детерминизма.

Во-вторых, Солженицын трактует мироощущение своих героев не как ограниченную временем и местом идеологию, а как неизменные ценности истории человечества. Не Иван ли Карамазов выразил этот подход Достоевского, назвав абсолютными и веч­ными три вопроса, которыми дьявол искушал Христа? «Ибо в этих трёх вопросах как бы совокуплена в одно целое и предсказана вся дальнейшая история человеческая и явлены три образа, в которых сойдутся все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на земле», писал Достоевский.

Так и Солженицын ассоциирует своих геро­ев с главными фигурами мировой культуры. Иннокентий считает себя «учеником Эпикура», а после ареста он больше похож на «Мыслителя» Родена. «Ученик Сократа» Нержин ассоциируется со скептиками мировой истории от Секста Эмпирика до Монтеня. По мнению Рубина, Нержин следует учению Тао и поклоняется филосо­фии «анкья». А Нержин считает, что его больше вдохновляют идеи Паскаля, Ньютона и Эйнштейна.

С другой стороны, Сталин тщится опровергнуть теорию относительности Эйнштейна и видит равных себе только в Канте и Спинозе. Идеоло­гическое призвание Сологдина подчеркивается его прозвищем «Мавринская Пифия». Рубин, «библейский фанатик», охотно цитирует немецкого иконоборца Мартина Лю­тера "Hier stehe Ich! Ich капп nicht anders" (На этом я стою и не могу иначе). Хотя ассоциации такого рода не всегда раскрывают истинный идейный профиль героев, они заставляют читателя смотреть на них в свете всеобщей истории, а не социальной структуры СССР.

В - третьих, внимание Солженицына сосредоточено не на отдельных, изолированных и обезличенных идеях, а на олицетворённых точках зрения. Нержин, Рубин, Сологдин и Володин привержены своим мировоззрениям не менее, чем Кириллов и Шатов, Алёша и Иван. Герои Солженицына – это те же «русские мальчики» из «Братьев Карамазовых», только живут они в Советской России.

В «Одном дне Ивана Денисовича» читатель смотрит на сталинскую Россию глазами малообразованного Ивана, который представляет русский народ, а не русскую интеллигенцию. А вот полифонический замысел романа «В круге первом» состоит в том, чтобы показать советские реалии с нескольких интеллектуальных позиций. Герои Солженицына отличаются воплощёнными в них разными жизненными позициями. Не случайно Нержин упрекает «народ» за отсутствие «той точки зрения, которая становится дороже самой жизни». И когда мы читаем о Нержине – «Одна большая страсть, раз занявши нашу душу, жестоко измещает всё остальное», мы понимаем, что в этом ключ к концепции «героев идеи» у Солженицына.²⁶

Читатель едва ли усомнится, что Иннокентий, который имел «деньги, костюмы, почет, женщин, вино, путешествия - но все эти наслаждения он бы швырнул сейчас в преисподнюю за одну только справедливость». Рубин самонадеян, когда говорит Сологдину, что только он имеет «реальную точку зрения», но силу его преданности коммунистической идее отрицать нельзя. Не зря Сологдин называет его Библейским одержимцем.

В романе широко используется ещё один литературный приём, типичный для полифонической стратегии. Как Достоевский сталкивает своих идеологов друг с другом, проводит их через серию испытаний и зло­ключений, через все виды грехов, искушений, неистовых чувств, позволяя им заглянуть в лицо смерти, так и Солженицын не даёт своим героям заниматься бесплодным философствованием. Проповедуемые ими идеи, подвергаются испытанию на пороге физической смерти в лагерях – или духовной смерти в «свободном» обществе.

Достоевский часто изобретает драма­тические ситуации, чтобы выявить «человека в человеке». Солжени­цыну нет в этом нужды. Условия повседневной жизни в шараш­ке и в остальной России сами создают такую серию испытаний, которую не мог бы придумать самый изощрённый психолог. Шарашка оказалась идеальным местом для конфронтации идеологических точек зрения, ибо ни в каком другом месте в стране не было возможности вовлечь такое большое количество «мудрецов» в сократовы диалоги. Такие диалоги являются, по мнению Бахтина, главным носителем полифонии.

Вышеуказанные художественные приёмы мы обозначили пока только формально. Несмотря на их важность для понимания ху­дожественного замысла романа, они ещё не определяют его конечный успех. Они оставляют без ответа главный вопрос: мог ли автор романа «В круге первом» создать образы «свобод­ных людей» и обеспечить «плюрализм независимых и непересекающихся голосов»? Другими словами, насколько он преуспел в достижении ЭФФЕКТА полифонии, обладая её средствами? Ответы на эти вопросы читатель найдёт в следующих пяти главах, посвящённых главным «идеологам» романа: Ста­лину, Рубину, Сологдину, Нержину и Володину.

Но снача­ла кратко о художественном видении советского общества сталинской эпохи, и как это видение Солженицына вписывается в структуру романа.

Существенная часть этого видения состоит в образе всего сталинского общества как земного ада. Острие иронии нацелено на коммунистические обещания рая на зем­ле. Изображение современности, как ада, восходит к таким шедеврам мировой литературы, как «Божественная комедия» Данте и «Фауст» Гёте. Но ещё теснее оно связано с русской литературной традицией трактовки демонических тем - от Пуш­кина и Лермонтова, через Гоголя, Достоевского, Владимира Со­ловьева и Андрея Белого до Михаила Булгакова, Бориса Пастернака и Александра Твардовского.

Особенно важна связь с Достоевским, поскольку реалии тота­литаризма, изображённые в романе «В круге первом», в существенных чертах были предсказаны автором «Бесов» и «Братьев Карамазовых». Согласно Шигалёву, одному из «бесовских» идеологов социализма, окончательное решение всех социальных проблем лежит в разделении человечества на две категории: Одна десятая часть обретает не только свободу личности, но и безграничное право командовать остальными девятью десятыми. Пасомое стадо, безропотно повинуясь «пастырям», должно достигнуть первобыт­ной невинности, вроде как бы первобытного рая.

Другой сторонник тоталитаризма изображён у Достоевского, не как социалист, а как католический кардинал, Великий Инквизитор. Он мечтает о возникновении католической элиты из «сотни тысяч добровольных страдальцев, берущих на себя бремя власти над тысячами миллионов счастливых младенцев».

Предвидения Достоевского основывались на его личном зна­комстве с радикальными социалистами до его ареста в 1848 г. Но тогда эти идеи были лишь призраком, который бродил по Европе, хотя и делал набеги на Россию. Писатель видел потен­циальную опасность этих «призраков». В романе «Бесы» он показал, как небольшая кучка ре­волюционеров сумела подвергнуть провинциальный город дьявольскому наваждению. Писатель дал понять, что распространение «прогрессивных» западных идей в провинциальной глуши не предвещало добра для буду­щего России.

История доказала его правоту: менее чем через пятьдесят лет кучка «бесов» захватила власть в стране. Лозунги Октя­брьской революции - среди них обещания вечного мира и земного рая для единого трудового человечества - были поразительно похожи на идеи Шигалёва и Великого Инквизитора. Похожи были и средства достижения этого «рая на земле». Марксистская концеп­ция «диктатуры пролетариата» в крестьянской России означала диктатуру не более чем десятой части населения над всеми остальными.

Однако, поскольку на практике страной правила партия, а не рабочий класс, ситуация была больше похожа на власть «со­тен тысяч», предвиденную Великим Инквизитором. Увы, произошло самое худшее. С приходом Сталина к власти идеи двух мечтателей Достоевского принесли свои конечные плоды: стала реальностью абсолютная и неограниченная власть одного «дьявола» или «человекобога».

Стеснённые в своих фантазиях либеральным окружением своего века, Шигалёв и Великий Инквизитор сохраняли индивидуальную свободу для «одной десятой» или «сотни тысяч». Сталин же не имел таких предрассудков и довёл элитарную теорию до её логического завершения - до единоличной неограниченной власти. Правда, Шигалёв предвидел и это, когда сказал, что, «исходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом». Сталин поймал своего духовного отца из «Бесов» на слове и воплотил в жизнь неограниченный деспотизм.

В отличие от повести «Один день», которая изображает физические аспекты сталинского ада, роман «В круге пер­вом» фокусирует внимание на его метафизическом содержании. Это сближает роман с идеологическими романами Достоевского и намекает на идейную преемственность. Однако в романе Солженицына главный конфликт не меж­ду социалистами и атеистами, с одной стороны, и верующими в Христа и Россию, с другой стороны, как это было у Достоевского. Это даже не конфликт марксистов, коммунистов и сталинистов с теми, кто не верит во все эти «измы».

Скорее, это конфликт между одной тоталитарной идеей, с одной стороны, и множеством «запрещённых» идей, изгнанных из «свободного» общества в ад шарашек и лагерей. В свете теории Бахтина этот конфликт можно определить, как конфликт между офици­альным идеологическим монологом и поли­фонией реальных голосов, включая коммунистов. Что бы ни говорили сторонники марксизма-ленинизма в России и за рубежом, вся их идеология при Сталине была сведена к монологу диктатора.

По­лифоническая стратегия Солженицына служит не только главным средством изображения идейных коллизий, но и главным ПОСЫЛОМ романа. Своим романом Солженицын доказал провидчество Бахтина, который в книге 1929 г. предсказал, что «любая попытка изображать этот мир как завершённый, в обыч­ном монологическом смысле этого слова, как подчинённый одной идее и одному голосу, неизбежно обречена на провал».