Глава 4. Сологдин, или путь сверхчеловека

В качестве идейного антипода Рубину среди узников шарашки выступает Дмитрий Александрович Сологдин, инженер-конструктор, попавший в шарашку после срока в лагере ГУЛАГа.³¹ Рубин считает Сологдина главным защитником «метафизики» и «идеализма», и не стесняется клеймить его реакционером, приверженцем попов и обскурантистом.

Дмитрий Михайлович Панин

Автор романа придаёт вес Солог­дину, как идеологическому антиподу марксиста-лениниста Рубина, устроив между ними спор-поединок. Идеологический антагонизм двух спорщиков усиливается красочным описанием спора как конфронтации между «аккуратненькой белокурой» бородкой Сологдина и «большой черной бородой» Рубина. Спор постепенно превращается в личную ссору. Но ещё до спора Сологдин одерживает ряд побед.

Во-первых, он побеждает своего оппонента в облас­ти марксистской диалектики «оружием, вырванным из его рук». Именно Сологдин вынуждает Рубина к признанию, что этический лозунг коммунизма - это «Цель оправдывает средства». Читателю больше импонирует формула Сологдина – «Чем выше цели, тем выше должны быть средства. Вероломные средства уничтожают и саму цель». Эта формула по умолчанию отражает взгляды самого Солженицына. Роль Сологдина как выразителя взглядов авто­ра на сталинизм становится очевидной, когда он об­личает Рубина за попытку оправдать сталинизм: «От расширения нравственность не должна терять силу! Значит, если сам ты убьёшь или предашь - это злодейство. А Единственный и Непогрешимый ухлопает миллиончиков пять-десять - это закономерно и надо понимать в передовом направлении?»

Отношение автора к героям, однако, не исчерпывается принятием или отвержением их политической идеологии. Солженицынские портреты Рубина и Сологдина показывают, что писатель приглашает читателя проникнуть за фасад идеологии и воочию увидеть скрытого за ним человека. Поэтому сказать о Сологдине, что он идеалист и антисталинист, или назвать Рубина материалистом и сталинистом, ещё не значит раскрыть человека в человеке.

Какая же более глубокая идея светится за аккуратной французской бородкой Сологдина? Заслужил ли он ярлыки реак­ционера и антикоммуниста? Какой человек скрывается в спецодежде зэка-инженера? Какое мировоззрение, в бахтинском смысле, проповедует Сологдин, за которым закрепилось прозвище «Мавринская Пифия»?

Рубин употребляет это прозвище с иронией, ибо считает Сологдина не оракулом, а лжецом и при­творщиком. Однако более объективный читатель видит в Сологдине нечто пифическое, за­гадочное. Он кажется разным для разных лю­дей в различные моменты. В глазах Рубина он лжец и притворщик, скрытый под маской Александра Невского. А в глазах Нержина – это иконный образ Александра Невского, не просто полководца, но и русского святого. Более того, когда Сологдин излагает свои «правила преодоления трудностей», Нержин видит в нём мудрого Сократа.

Солженицын даёт читателю возможность взглянуть на Сологдина, как и на других героев, глазами второстепенных действующих лиц. В глазах заключённого художника Кондрашёва-Иванова он «не глупый, но совершенно средний человек». А вот начальник шарашки Яконов сначала видит в Сологдине упрямого «чёртова инженера», а потом вдруг видит в «невзмучаемых, неподкупных, непорочных» глазах бесправного зэка СВОЁ собственное отражение.

А не даёт ли сам Сологдин нам подсказку, где можно найти ключ к его характеру? Дерзко вызывая филолога Рубина на литературный спор, он, инженер, упрекает советских литературоведов в полной неспособности проникнуть в мир Достоевского. Он спрашивает, в частности: «Как нужно относиться к Ставрогину?» Вероятно, он восхищается Ставрогиным не только с литературной точки зрения. Не поможет ли нам загадочная фигура Ставрогина разгадать загадку Мавринской Пифии?

Начнем с деталей. Сологдин - человек исключительной красоты, силы, энергии и та­ланта. Как Ставрогин, он не просто привлекателен, но «неес­тественно, до неприличия хорош собой». Его красота сочетается, как и у Ставрогина, с необычайной физической силой. То, что он выжил в северных лагерях, граничит с чудом. Подобно Ставрогину, он также воспитал в себе «непреклонность воли, подчинённой разуму». Благодаря выдающемуся инженерному таланту, он в одиночку нашёл реше­ние, которое не давалось коллективу шарашки многие годы. Далеко не хвастун, он даже преумалял свои достижения и способности, «не уставал всем и каждому повторять о себе, что у него сла­бая память, ограниченные способности и полное отсутствие воли».

Такое самоуничижение тоже напоминает Ставрогина. Как Ставрогин часто действует для испытания своей силы, так и Сологдин говорит о своих достижениях: «Я это делал пока только ... для проверки своих сил. Для себя».

Сологдин, как и Ставрогин, неотра­зимый мужчина. Впервые посаженный в тюрьму «врагом из ревности», он позднее был «переведён» в лагеря из-за соперничества с тюремщиком за медсестру. В шарашке он опять нарушил супружескую верность, связав­шись с Ларисой Еминой, копировщицей, приставленной доносить на него. Как и Ставрогин, он не просто воло­чится за ней, а выжидает, когда Лариса сама соблазнит его. Как бы то ни было, Сологдин «ставит рога» её мужу, высокопоставленному офицеру МГБ, как это удавалось и Ставрогину, оставившему за собой не одного рогоносца.

Сологдин похож на Ставрогина и в роли «возмутителя умов». Рубин подозревает, что он склоняет Нержина к «метафизике» и «идеализму». Втянув и Нержина, и Рубина в утреннюю пилку и рубку дров, Сологдин превращает процесс работы в сократовы диалоги. Зэки «пилят и рубят» по таким сокровенным проблемам, как тайна Добра и Зла. Не забывают и тему «благословения» тюрьмы. При этом, Нержин «думал о Сологдине, что усвоил нечто от его несуетливого понимания жизни». Нержин признаёт, что Сологдин первый натолкнул его на мысль, что человек должен «постоянно себе напоминать: тюрь­ма не только проклятье, она и благословенье».

Сцена полифонического диалога за пилкой дров утверждает Сологдина в роли духовного наставника Нержина. Во-первых, Сологдин покровительственно одобряет нержинское решение отказаться от скептицизма. Во-вторых, именно он благословляет Нержина писать «Заметки по истории». В-третьих, Сологдин вверяет Нержину свои «правила преодоления трудностей».

Даже у Рубина не хватило иммунитета против влияния Сологдина, несмотря на то, что его лицо напоминает Рубину маску. Избавившись от диалогов за пилкой дров, Рубин против своей воли был втянут в спор-поединок с Сологдиным, в котором был разбит наголову. Но, как бы неистово Рубин ни отвергал аргументы Сологдина, он вынужден признать, что «в них была какая-то правда».

Сологдин напоминает Ставрогина в ряде других деталей. Как и его литературный герой, Сологдин играет роль «дуэлянта», хотя его «дуэли» по необходимости чисто словесные. Писатель сравнивает его с дуэлянтом во время его конфронтаций с Рубиным и Яконовым. Сологдин даже приводит аргументы в пользу восстановления настоящих дуэлей. Опять же, как Ставрогин, он изображается как эксцентрик и «чудак». Его эксцентричность, как и выходки Ставрогина, озадачивает окружающих. Наконец, как Ставрогин появляется под именем принца Гарри и Ивана Царевича, так и Сологдин сравнивается с древними рыцарями, особенно, с князем Александром Невским.

Сходство между Сологдиным и Ставрогиным едва ли случайно. Вероятно, оно намекает на сходство идеи, которую персонифицирует каждый из них, - идеи сильного челове­ка, который ставит свою личность выше безликой массы. Отвергая рубинскую философию коллективизма и классовой борьбы, Сологдин приходит к другой крайности - идее индивиду­ализма и духовной элитарности, которая позволит «сильным оди­ночкам» поставить себя над человеческой массой.

Фамилия Сологдин -- это характоним, намекающий на эгоцентричность и склонность к «сольным» действиям. Автор демонстрирует свой нейтралитет по отношению к Рубину и Сологдину, когда после пародии на коммунистические убеждения Рубина иронизирует также над преувеличенным само­мнением Сологдина:

«Не менее хорошо знал и Сологдин, что "народ" есть общее слово для совокупности людей мало интересных, серых, грубых, беспросветно занятых своим повседневным существованием. Колосс Духа зиждется не на их многочисленности. Лишь одинокие яркие личности, как звенящие звёзды, разбросанные на тёмном небе бытия, несут в себе высшее понимание».

Если в рамках русской литературной традиции сологдинская идея делает его духовным отпрыском Ставрогина, то в европейской традиции это советский вариант ницшеанской идеи «сверхчеловека», стоящего «По ту сторону Добра и Зла», как и по ту сторону коммунизма и капитализма. Достоевский едва ли был знаком с творчеством Ницше. Зато Ницше знал и любил Достоевского. Даже если он не читал «Бесов», Ницше противился той же радикальной бесовщине в Европе. До Октябрьской революции, Ницше едва ли уступал Марксу в популярности среди русской интеллигенции. После революции книги Ницше были запрещены, но их можно было найти в букинистических магазинах. Не исключено, что и на ГУЛАГе идеи Ницше воспринимались некоторыми узниками как глоток свежего воздуха.

Как отклик на идею Сверхчеловека, инженер Сологдин самостоятельно, СОЛЬНО, разрешает труднейшую задачу освобождения из шарашки. Для этого он должен был одолеть две трудности: (1) изобрести что-то совершенно новое и (2) добить­ся того, чтобы изобретение не было присвоено его надсмотрщиками. Первую трудность он одолел изобретением абсолютного шифратора, чего не смог сделать весь коллектив шарашки. Вторую трудность он одолевает, сжигая чертежи своего изобретения и обещая восстановить их, если его освободят. Симпатии читателя целиком на стороне Сологдина, когда он вынуждает Яконова пойти на уступку.

Однако личный триумф Сологдина достигается всё-таки ценой морального компромисса. С самого начала Сологдин чувствовал «некоторую моральную неясность», связанную с изоб­ретением. Профессору Челнову он объясняет это так: «В этом заказе мало промышленного, много придворного. Ког­да я представляю того Заказчика, который возьмет трубку нашего устройства (абсолютного шифратора телефонного перехвата)...». Заказчиком был Сталин; дворец - это Кремль; а моральная неясность обусловлена тем, что шифратор будет ис­пользоваться против сограждан Сологдина. Однако идея Сверхчеловека позволяет ему закрыть глаза на последствия для «совокупных людей».

Чтобы одолеть внешнюю преграду - тюремные стены, Сологдин должен устранить в себе все внутренние преграды нравственного характера. Он вынужден нарушить свои собственные «правила», которые произвели столь сильное впечатление на Нержина. Ведь когда Сологдин договаривается с Яконовым, он косвенно заключает контракт с сатаной Сталиным. Тем самым Сологдин компрометирует свою этическую альтернативу сталинизму: «Чем выше цели, тем выше должны быть средства».

В своём личном триумфе Сологдин по­казал себя Сверхчеловеком, но в чём-то и ниже обычного человека. Рубин произносит такой вердикт Сологдину: «Это ты лжёшь! Это у тебя всё сплошная поза! - И идиотский язык предельной ясности! И игра в рыцарей! И подделка личины под Александра Невского! Всё у тебя поза, потому что ты в жизни - неу­дачник. И дрова твои - тоже поза!»

В отличие от Рубина, Сологдин идёт на сделку с совестью в надежде обыграть своих поработителей в их собственной игре. Тем не менее, рубинский вердикт ему отчасти оправдан и напоминает приговор Марьи Тимофеевны Ставрогину как лжецу, притворщику и Лжедмитрию.

И всё-таки Солженицын проявляет гораздо больше симпатии к Сологдину, чем Достоевский к Ставрогину. Объясняется это тем, что эти два «супермена» живут в разных исторических эпохах. Ставрогин был свободный человек, ко­торый всегда мог послать своих «бесов» к чёрту. А его, казалось бы, духовный отпрыск советского периода, Сологдин, сам сброшен в ад потомками «Бесов». Ставрогин был волен выбирать Добро или Зло. Сологдин же знает, что, если он выберет Добро, это может стоить ему жизни.

Ставрогин был грешник; а Сологдин, прежде всего, жерт­ва. Ставрогин, в упадке «сверхчеловеческих» сил, тяготится унынием духа; Сологдин – на взлёте сверхчеловеческой жизнеспособности. Он должен демонстрировать её, чтобы просто выжить. Можно даже сказать, что как сверхчеловек «чёртов инженер» Сологдин родился в заключении. До своего ареста «что мог он и что был он к посадке? Разве он был инженер? - мальчишка, больше всего увлечённый своей наружностью», так Солженицын представляет читателю молодого Сологдина. Только в борьбе за выживание в тюрьмах и лагерях ГУЛАГа научился он различать Добро и Зло. Не всякий вправе упрекнуть его, что, ради заветной свободы, он решил поставить себя выше того и другого.

Если Ставрогин духовный отец Сологдина, то мать его - это страна лагерей. В отличие от Ставрогина, ему не нужно долго искать препятствий для испытания своей силы. Пупо­вина его бесконечного срока, накрепко привязавшая его к лагерному чреву «матери-России», служит естественным препятствием для его роста и требует сверхчеловеческих усилий для выхода на волю. Поэтому Сологдин едва ли заслуживает такого сурового приговора, который Став­рогин получает от Марьи Тимофеевны и самого Достоевского.

И уж совсем не заслуживает он вердикта от Рубина. Обвинения Рубина бумерангом бьют его самого. Называя Сологдина неудачником, Рубин хочет намекнуть на отсутствие у того инженерного таланта. Но в тот момент, когда Рубин видит себя «первоисточником новой науки», Со­логдин уже совершил свой инженерный подвиг, хотя и умалчивает о нём. А вот рубинскую «науку фоно­скопии», нельзя назвать даже полу-успехом. Рубин ошибся и в предсказании, что Сологдин будет «ползать на брюхе», выпрашивая у Яконова свободу.

Сологдин доказал противное: в поединке с Яконовым он действует с позиции силы и требует, а не просит свободы. Сологдин­ский Язык Предельной Ясности, сколь бы ни казался экстравагант­ным, несравненно выше партийного жаргона Рубина, который Сологдин называет Языком Кажущейся Ясности. Ошибается Рубин и в притворстве Сологдина на пилке дров. То, что Рубину кажется театральным жестом, для Сологдина служит средством обезопасить сократов диалог, при звоне пилы и стуке топора, от стукачей. К тому же, это и редкая возможность для поддержания физической формы.

Отношение Нержина к Сологдину контрастирует с рубинским. Нержин, как и Рубин, знает, что Сологдин пошёл на нравственный компромисс, но не осуждает его. Наоборот, когда для Нержина настало время покинуть Первый Круг ада, он расстается с Со­логдиным, точно так же, как и с Рубиным—как с другом. В надежде спасти Нержина от лагерей, Сологдин предлагает замолвить за него слово перед Яконовым. Нержин отвечает: «Спасибо, Митяй. Такая возможность у меня была. Но если вкалывать - то когда же развиваться? Что-то я и сам уже настро­ился на эксперимент. Говорит пословица: не море топит, а лужа. Хочу попробовать пуститься в море».

Яконов в самом деле давал Нержину возможность остаться на шарашке, если он войдёт в престижный отдел крипто­графии. На это Нержин твердо ответил: «Отойди от меня, Сатана!». Тем самым он отверг всякий нравственный компромисс со Сталиным и его приспешниками. Но, сделав свой выбор, Нержин не навязывает его другим, не укоряет Сологдина за принятие аналогичного предложения. Это отнюдь не значит, что он одоб­ряет сологдинский способ использования шарашки как трамплина для прыжка на свободу. Напротив, он даже предупреж­дает Сологдина, что «лужа» шарашки может духовно погубить ЛИЧНО и его. Но, дав ясно понять, что он предпочитает иной путь, Нержин не склонен осуждать Сологдина, как это делает Рубин. Думается, что Нер­жин, а не Рубин, отражает авторское отношение к Сологдину.

Сологдин оказался единственным узником шарашки, у кого под конец есть шанс на досрочное освобождение. Этот факт не однозначен в своей СИМВОЛИЧНОСТИ. С одной стороны, автор как бы оправдывает путь Свехчеловека, как единственный эффективный способ выйти из тюрьмы с помощью редкого таланта, силы воли и способ­ности подавить в себе угрызения совести. С другой стороны, поскольку «свободное» общество не менее враждебно индивидуалистическим идеям Сологдина, чем тюрьма, освобождение будет для него не концом, а началом новых испытаний.

Видит ли Сологдин в своём освобождении конечную цель или средство для новых достижений? Если личное освобож­дение для него цель, это означает его конец как сверхчеловека. Но, может быть, Сологдин использует свободу, чтобы «сделать миллион», как намекает Рубин? Будет ли он продолжать высказывать свои оригинальные суждения? Будет ли он говорить на Языке Предельной Ясности? Или употребит свои «сверхчеловеческие» таланты, волочась за женскими юбками? Или на борьбу за освобождение своих сограждан? Не превратится ли его компромисс в нейтралитет между Добром и Злом, как это случилось со Ставрогиным? Будет ли этот «крестоносец» вызывать на дуэль вольных стали­нистов? Ведь в своей «дуэли» с Рубиным он вознёс крестоносцев на «вершину человеческого духа».

Если да, то портрет Сологдина бу­дет напоминать одно из иконных изображений Александра Невского, который знал, как преодолевать трудности и одерживать победы на благо России. Если нет, то можно будет и согласиться с Рубиным, что он просто лжец, притворщик, носящий маску русского князя, каким оказался его литературный герой Ставрогин.

Вместе с Яконовым, читатель может только догадываться, что за зрачками «невзму­чаемых, неподкупных, непорочных» голубых глаз Сологдина оста­ется нераскрытым «целый ожидаемый мир одного единственного человека». То, что Бахтин говорит о подходе Достоевского к своим героям – «В человеке всегда есть что-то, что только сам он может открыть в свободном акте самосознания и слова» - вполне применимо к солженицынскому Сологдину. Как суверен «Первого Круга», Солженицын под конец освобождает Сологдина от своей авторской власти, предоставляя ему шанс показать себя ДРУГИМ, нежели его литературный портрет.³²