Глава 13. «августа четырнадцатого» как анти-толстовский роман

«Солженицын является первым современным русским романистом, оригинальным и великим. Его книги, и среди них особенно "Август Четырнадцатого", представляют собой беспрецедентный творческий сплав космичес­кой эпопеи с трагическим очищением и скрытой проповедью».

Роман Якобсон

После опубликования романа «Август Четырнадцатого» в 1971 г., западные литературоведы перестали упирать на сходство между мировоззрениями Солженицына и Льва Толстого. Но продолжали настаивать на художествен­ном влиянии Толстого на искусство Солженицына. В качестве доказательства ссыла­лись на «Август Четырнадцатого», роман, положивший конец ранним разговорам о философском влиянии Толстого. Они не дали себе труда задать неизбежный вопрос: не сущест­вует ли какая-либо взаимосвязь между мировоззрением Солженицы­на и его художественным выражением? «Протолстовские» критики Солженицына держались мнения, что роман Толстого «Война и мир» послужил художественной моделью при созда­нии романа «Август Четырнадцатого». И приходили к выводу, что Солженицын ниже Толстого.⁸⁴

Фактически, «Август Четырнадцатого», в ещё большей степени, чем другие романы Солженицына, показал, что его автор далёк от имитации Толстого и как философа, и как художника. Это касается как историософии «Войны и мира», так и нравственного учения, которое Толстой проповедовал в последние годы своей жизни. И это особенно касается философии искусства, которой Толстой придерживался в своих романах, а ещё больше проповедовал. Отказ Солженицына от философии искусства Толстого наиболее ярко выражен в его полифонических романах, особенно в романе «Август Четырнадцатого». Более того, художественный метод, применённый в этом романе, во многом является антитезой «Войне и миру».

В этой главе мы попытаемся показать, что различия между двумя романами обусловлены различием между двумя худо­жественными видениями: монологическим видением Толстого и полифоническим Солженицына.

Как бы предупреждая возможность интерпрета­ции «Августа Четырнадцатого » в свете «Войны и мира» Толстого, Солже­ницын преднамеренно дал читателям (и критикам!) сигнал не де­лать этого. Но сигнал остался незамеченным.

Диалог Лаженицына и Толстого

Сигнал прозвучал в самом начале Первого Узла, в Главе 2, в разговоре между «пророком» (и даже «Саваофом») Толстым и его скромным почитателем гимназистом Саней Лаженицыным. Раз­говор состоялся в лесу около Ясной Поляны. Саня подкараулил там яснополянского мудреца, чтобы услышать совет, как одолеть противоречия между умом и сердцем. Он задаёт «пророку» три вопроса.

Первый вопрос: «Какая жизненная цель человека на зем­ле?» Ответ Толстого - «Служить добру. И через это создавать царство Божие на земле» - не вызыва­ет у Сани возражений. На второй вопрос «Как служить добру?» мудрец отвечает: «Только любовью». Этот ответ не совсем удовлетво­ряет Саню. Он вставляет: «А не на­до ли было бы предусмотреть какую-то промежуточную ступень, с ка­ким-то меньшим требованием - и сперва на нём пробудить людей ко всеобщему благожелательству?» Но мудрец повторяет: «Только любовью! Только. Никто не придумает ничего верней».

Обескура­женный отсутствием взаимности в диалоге, «но и для себя одну кроху выгадывая», Саня решается задать третий вопрос:

«Но вот ещё, Лев Николаевич! Меня очень тянет писать стихи, я - пишу стихи. Скажите: это всё-таки - можно? Или это решительно противоречит?»

Саня слышит неожиданно пространный ответ Толстого:

«Отчего вам так может нравиться, чтобы слова рас­ставлялись, как солдаты и перекликались по звукам? Ведь это же - побрякушки. Это не натурально. Слова призваны выражать мысли! - а много вы встречали мыслей в стихах? двадцать стихотворений прочтите, потом вспом­ните - о чём они? Всё перепутаете. Как анекдот: сегодня слышал, завтра забыл. - Лоб Толстого ещё затмился. Он смотрел мимо гимназиста: - Сейчас очень много пишут стихов. Но добра в них - совсем нет» (2:23-24).⁸⁵

Читатель понимает, что Саня Лаженицын, в котором автор запечатлел черты своего отца, вызвал Толстого на полемику об эстетике литературы. Толстой «купился» и осудил не только стихи, но и поэтическое восприятие мира вообще, всю эстетику, которая не укладывается в толстовский принцип, что «слова служат для выражения мыслей». Оценка поэзии Толстым в романе через критерий добра отражает позицию Толстого в его программном эссе «Что такое искусство?». Согласно Толстому, «Понятие красоты не только не совпадает с добром, но скорее противоположно ему, так как добро большей частью совпадает с победой над пристрастиями, кра­сота же есть основание всех наших пристрастий».

Такой сугубо рационалистический, даже пуританский, подход Толстого явно противоречит эстетике, основанной на вере в триединство истины, добра и красоты. Достоевский верил в это триединство, а Солженицын сделал его ГЛАВНОЙ темой Нобелевской лекции. В ответе Толстого угадывается антитезис полифоническому методу, который строится на многозначности словесного выражения и диалогической природы истины.

В разговоре с Саней Толстой предстаёт как догматический монологист, неспособный к диалогической форме об­щения. Он игнорирует мнение своего юного почитателя, будучи убеждён, что «никто не придумает ничего верней», чем его собственная «истина». Диалог завершается прямолинейными, не терпящими возражения словами Толстого. «Пророк» возвращается к прогулке по проторенной дорожке «обычного» для него маршрута.

Рассказчик никак не комментирует ответ Толстого. Но читатель понимает, что дилемма, с которой Саня пришёл к мудрецу - противоречие между сердцем и разумом - остаётся нерешённой.

«О стихах Саня так и ждал, ещё бы не понятно. Но тайно всё равно влекло его слагать строки и рифмы. И в альбомы девицам, шутки ради, он записывал иногда. Однако и огра­ничив себя в стихах, тем не сберёг заметно времени и не открыл кратчайшего пути: как же служить Царству Божьему на земле?» (2:24).

Встреча с Толстым помогла Сане понять, что «лучшие помыслы и лучшая вера» толстовского кредо «не покоятся на гранитной скале». Через четыре года, в самом начале войны в августе 1914-го, Саня делает решительный шаг, чтобы порвать со своим кумиром. Ум призывает ему следовать пацифистским убеждениям Толстого и отказаться от исполнения воинского долга. Но он с­ледует зову сердца, которое «жалеет Россию», и и­дёт на войну добровольцем.

Как настоящий художник, Солженицын не спорит с Толстым в авторских комментариях. Не добавляет к роману «историософских» глав, чтобы развенчать Толстого монологически, как это делает Толстой со своими оппонентами. Нет, Солженицын отвечает Толстому, воплощая свои идеи в героев, которые спорят с Толстым своим голосом и своими действиями

Единственный раз Солженицын, как рассказчик, вступает в спор с историософией Толстого своим «голосом»:

(И тут бы утешиться нам толстовским убеждением, что не генералы ведут войска, не капитаны ведут корабли и роты, не президенты и лидеры правят государствами и партиями, - да слишком много раз показал нам XX век, что именно они). (40:350).

Этот комментарий на историософию Толстого эффективен потому, что краток и отделён от основного повествования скобками. Солженицын хочет показать, что нет нужды обсуждать столь неверную версию военной истории. Однако, как летописец, он не пропуска­ет случая поспорить с Толстым через описание событий и героев своего романа.

Для темы нашей книги гораздо важнее другой вопрос: Не оставил ли Солженицын высказывание Толстого об ЭСТЕТИКЕ и ПОЭЗИИ без ответа?

Нам думается, что ответ есть. Можно даже сказать, что весь роман является ответом. Но напрасно было бы искать ответа со слов всезнающего рассказчика. Его нет в романе даже в виде краткого абзаца в скобках, как это было сделано насчёт историософии Толстого. Это не солженицынский способ спора. Он хорошо чувствует: то, что ожидается от историка или ли­тературного критика, непозволительно для художника. Солженицын спорит с Толстым иначе: он пишет роман, построенный на тех эстетических прин­ципах, которые тот осуждал. «Август Четырнадцатого» представляет собой ответ Солженицына на эсте­тику Толстого вообще и на художественные методы, использован­ные в «Войне и мире», в частности.

Как Сол­женицын отвечает на высказывания Толстого о поэзии? Прежде всего, в пику Толстому, «Август Четырнадцатого» насыщен все­ми видами поэзии: частушками и солдатскими песнями (в соеди­нительных главах и в конце многих других), стихами того пери­ода (в монтажных главах и описании героев) и особенно народной поэзией в виде пословиц, поговорок и зага­док. Нет сомнения, что «мечтатель» Варсонофьев, говоря, что «самая лучшая поэзия - в загадках», говорит от лица автора. Роман полон загадок, пословиц и поговорок, которыми пользуется и вездесущий рассказчик, и его герои. Роман слышится как эхо на известное высказывание Уинстона Черчилля, что Россия это загадка, окутанная тайной и мистерией. (Russia “is a riddle, wrapped in a mystery, inside an enigma.”)

Если загадки полны поэзии, что же тогда сказать о поэзии символистов? Не требует ли и она разгадки? Толстой строго осудил её, не найдя в ней «доброты».