Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Завилянский И.Я., Блейхер В.М., Крук И.В., Завилянская Л.И. Психиатрический диагноз.doc
Скачиваний:
2
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
3 Мб
Скачать
☆

1 Корсаков с. С. Избранные произведения.— м.: Госмедиздат, 1954.— с. 362.

Ложные воспоминания могут в известной мере свя­зываться с вопросами внушающего.характера. Например, на вопрос: «Где мы с вами встречались?» — больной с корсаковским синдромом может ответить утвердитель­но, назвав место такой встречи, в действительности ни­когда не бывшей.

Характерно, что больные не только не жалуются на нарушения памяти, а даже своими ответами как бы пы­таются их замаскировать. Так, на вопрос: «Сколько вам лет?» — больная отвечает с улыбкой: «Немного старше вас». Таким больным невозможно внушить нелепых су­ждений, потому что критические способности у них со­храняются. Например, больной было сказано, что вишни зеленые, а она ответила: «Да, сначала, но потом они становятся красными».

Если при корсаковском синдроме отсутствуют конфа­буляции, а эмоциональное состояние больных определя­ется как благодушие, говорят о непродуктивном корса­ковском синдроме.

Нарушения памяти типа корсаковского синдрома мо­гут быть следствием органической патологии головного мозга, независимо от этиологического фактора, вызвав­шего заболевание. Полагают, что эта патология памяти связана с поражением лимбико-ретикулярных структур мозга. Чаще всего корсаковский синдром наблюдается при инфекционных, интоксикационных и травматических заболеваниях центральной нервной системы. Нарушения васкуляризации в области гиппокампа при церебральном атеросклерозе и сосудистой патологии также могут при­водить к явлениям фиксационной амнезии. В настоящее время все больше склоняются к мнению, что в основе корсаковского синдрома лежат нарушения в области гип­покампа, сосцевидных тел, передних ядер таламуса и связывающих их путей.

СИНДРОМЫ ДЕРЕАЛИЗАЦИИ И ДЕПЕРСОНАЛИЗАЦИИ

Явление дереализации заключается в том, что впечатле­ния от окружающей действительности представляются больному как бы ненастоящими, нереальными. Больной воспринимает предметы адекватно, но переживает их как нечто нереальное. У больных страдает ощущение реаль­ности воспринимаемого и возможность отождествления его с тем, как оно воспринималось прежде, до болезни. Больная, желая дать понять, как ею воспринимается окружающее, сказала, глядя через окно клиники в сад:

«Все эти деревья, листья на них, как жестяные, как на декорации в театре», «Они как бы невсамделишные».

При деперсонализации речь идет о психопатологичес­ких изменениях, связанных с самоощущением: человек воспринимает себя измененным, не таким, каким он был раньше. Восприятие своей личности, своего «Я», своих действий, мыслей, чувств, жестов, голоса происходит как бы со стороны. Стоя перед зеркалом, больной узнает себя, знает, что это он, однако его тело, руки, ноги, ли­цо представляются ему как бы не ему принадлежащими. Одна больная, говоря о том, как она ест, очень образно сказала: «Я кормлю это тело».

ОРГАНИЧЕСКИЙ ПСИХОСИНДРОМ

Органический психосиндром (Е. Bleuler, 1916) наблюда­ется при хронических экзогенно- и эндогенно-органических поражениях головного мозга (прогрессивный паралич, старческое слабоумие, сосудистые заболевания, болезни Пика и Альцгеймера, последствия черепно-мозговой тра­вмы, неблагоприятно протекающие инфекционные и ин­токсикационные психозы).

Органический психосиндром характеризуется общей психической несостоятельностью, снижением памяти, со­образительности, трудоспособности, ослаблением аффек­тивно-волевых свойств. В триаде Н. Walther-Bьel (1951) выделены основные клинические признаки органического психосиндрома: ослабление памяти (вплоть до корсаков-ского синдрома), ухудшение понимания, недержание аф­фектов. В клинику органического психосиндрома нередко включаются признаки очаговых расстройств речи, гнози­са и праксиса. Обязательным признаком является сла­боумие.

Органический психосиндром может носить характер резидуального, являясь следствием перенесенного остро­го экзогенного психоза. В этих случаях ему присуще ста­бильное течение. Часто же он является признаком про-гредиентного органического заболевания и при этом об­наруживает определенную динамику — от первичных церебрастенических проявлений к глубокому слабоумию.

Наряду с нарастающим слабоумием при органичес­ком психосиндроме отмечаются выраженные психопа­топодобные изменения личности. В соответствии с преоб­ладанием в клинической картине признаков слабоумия или психопатоподобных изменений различают два вари­анта органического психосиндрома: дементивный и ха-рактеропатический. Часто эти варианты определяют лишь известные этапы органического процесса, и характеро-патические особенности при дальнейшем течении болез­ни перекрываются грубой симптоматикой деменции. Сле­дует помнить, что при характеропатическом варианте органического психосиндрома симптомы психопатоподоб­ного состояния также постоянно сопровождаются неко­торым интеллектуально-мнестическим снижением.

Своеобразным вариантом органического психосиндро­ма является так называемый церебрально-очаговый пси­хосиндром (М. Bleuler, 1943). Первоначально он был описан в клинической картине эпидемического (летарги­ческого) энцефалита, а затем и при других органических заболеваниях головного мозга с локализацией процесса в стволе (дрожательный паралич, опухоли, хорея Ген-тингтона) и лобной области (опухоли, начальные прояв­ления болезни Пика).

Церебрально-очаговый психосиндром характеризует­ся в первую очередь патологией влечений, расстройства­ми настроения. Его симптомы — беспокойство, несдер­жанность, повышенная деятельность или, наоборот, апа­тия, недостаток побуждений, ступор и т. д. Расстройства настроения разнообразны: патологическая веселость, раз­дражительность, беспричинная плаксивость, депрессия. При прогрессировании церебрально-очагового психосин­дрома нарастает деменция.

Органический психосиндром отличается относитель­ным однообразием симптомов и характеризуется разру­шением мозговых структур, при котором прежде всего выпадают наиболее дифференцированные и более позд­но приобретенные в процессе онто- и филогенеза функции.

Органический психосиндром — понятие собирательное. Это, в сущности, группа психопатологических синдро­мов, возникших вследствие органического поражения го­ловного мозга. Сходство патогенетических механизмов обусловливает некоторые общие черты такого рода син­дромов различной этиологии. По особенностям течения болезни и своеобразию отдельных болезненных психопа­тологических проявлений психиатр ^находит и отличия между этими синдромами, позволяющие поставить нозо­логический диагноз. Так, психопатологическая картина прогрессивного паралича, атеросклеротического или алко­голыюго псевдопаралича может быть охарактеризована как органический психосиндром. Психиатру это необхо­димо для определения круга рассматриваемого психиче­ского заболевания. Лишь в процессе дифференциально-диагностического анализа можно поставить нозологичес­кий диагноз.

ЭНДОКРИННЫЙ ПСИХОСИНДРОМ

Эндокринный психосиндром (М. Bleuler, 1948) близок к органическому и является его разновидностью. Под ним понимают совокупность психопатологических изме­нений, обусловленных патологией эндокринных желез. В эндокринный психосиндром включаются клинические признаки хронически протекающих эндокринных заболе­ваний. К данному психосиндрому не относятся острые экзогенные реакции, вызванные эндокринной патологией, например острые психические расстройства при злокаче­ственном течении диффузного токсического зоба, психо­патологические картины при гипо- или гипергликемичес-кой коме. Не относятся к эндокринному психосиндрому и психозы вследствие эндокринных заболеваний, начав­шихся в раннем детстве,— им присуще образование ти­пичного органического психосиндрома со слабоумием.

Для эндокринного психосиндрома в первую очередь характерны аффективно-личностные изменения — нару­шения сферы инстинктов, влечений, настроения. Измене­ния личности, однако, не бывают столь глубокими, как при истинных психических заболеваниях. Отсутствуют грубые первично-интеллектуальные расстройства.

По клиническим проявлениям эндокринный психосинд­ром особенно близок к церебрально-очаговому. Воздей­ствие эндокринных расстройств на головной мозг при этом носит опосредованный характер — через вегетатив­ную нервную систему. Эндокринный психосиндром пред­ставляет интерес для психиатров и тем, что он занимает как бы промежуточное положение между экзогенно-ор-ганическими расстройствами и эндогенными психозами.

Эндокринный психосиндром так же, как и органиче­ский психосиндром, является понятием собирательным.

Эндокринные расстройства проявляются множествен­ными и разнообразными симптомами психических нару­шений, которые в целом рассматриваются как эндокрин­ный психосиндром.

Наиболее часты и характерны нарушения влечений: повышение, угасание или искажение, например аппетит может быть чрезвычайно высоким, вплоть до булимии, или вовсе отсутствовать, возможно извращение вкуса, как у беременных. Усиливается или исчезает жажда, появ­ляется сонливость или бессонница. Нарушения влечений носят эпизодический характер, но могут быть и стойкими. Типично их внезапное возникновение.

Характерны для эндокринного психосиндрома и рас­стройства настроения. Наиболее часты дисфории с явле­ниями раздражительности, злобности, недовольства, плак­сивости и т. п. Иногда отмечается эйфорическое благо­душие.

Нередко наблюдаются депрессивные и астенодепрес-сивные состояния, часты состояния, характеризующиеся смешением аффектов (депрессия с дисфорией, мания с эйфорией, депрессия или мания со злобностью, депрес­сия с апатией). Отмечается нестойкость аффекта с час­тыми колебаниями настроения. В ряде случаев психопа­тологические проявления протекают на психотическом уровне и носят затяжной характер: в клинической кар­тине может преобладать аффективная (маниакальные и депрессивные состояния, часто с выраженными астени­ческими включениями) или шизофреноподобная симп­томатика.

Интеллектуальные расстройства, как и при очагово-церебральном синдроме, выражены незначительно. Ча­ще всего они проявляются в ускорении (при диффузном токсическом зобе) или замедлении мышления и появле­нии эгоцентрических тенденций. Изменения личности также выражены незначительно и не приводят, как при психопатиях, к социальной дезадаптации. Колебания настроения по типу дисфории больными воспринимают­ся как нечто чуждое их личностным свойствам.

Выраженность эндокринного психосиндрома зависит от степени тяжести и длительности соматической пато­логии.

СИНДРОМ ДИСМОРФОФОБИИ (ДИСМОРФОМАНИИ)

Этот синдром характеризуется мыслями о мнимом внеш­нем уродстве. Болезненные переживания могут носить характер навязчивых, сверхценных и бредовых идей, что дает основание говорить о неоднородности симптомоком-плекса, который прежде рассматривался лишь как дис-морфофобический. М. В. Коркина (1959, 1961, 1965) различает дисморфофобию и дисморфоманию. Первая характеризуется навязчивым страхом невротического ха­рактера, т. е. протекающим на непсихотическом уровне, с отсутствием грубых изменений психической деятель­ности, связанным с якобы имеющимся тем или иным физическим недостатком. Вторая является болезненной (психотического свойства, чаще всего в виде сверхцен­ных или бредовых идей) убежденностью в наличии ка­кого-либо воображаемого или чрезвычайно переоценива­емого, утрируемого физического недостатка, наиболее часто касающегося видимых частей тела (формы или ве­личины носа, ушей, зубов, размеров рук, ног, головы, туловища и т. д.).

Для синдрома дисморфомании, по наблюдениям М. В. Коркиной (1984), характерны триада симптомов (идеи физического недостатка, идеи отношения, подав­ленное настроение), сопровождаемая склонностью к дис-симуляции и стремлением к исправлению «недостатка», а также такие два феномена, как симптом зеркала и симп­том фотографии.

Симптом зеркала (P. Abely, 1927) проявляется в том, что больные подолгу рассматривают себя в зеркале, обращая внимание на лицо и другие части тела. Симп­том фотографии (М. В. Коркина, 1973) заключается ли­бо в том, что фотографии привлекаются больными в качестве доказательств их «уродства», либо в отказе больных фотографироваться даже для необходимых до­кументов.

Нередко больные с дисморфофобическим (дисмор-фоманическим) синдромом настойчиво обращаются к хирургам и косметологам, требуя устранить мнимый те­лесный дефект — исправить форму носа, ушей и т. п.

В ряде случаев синдром дисморфофобии (дисморфо­мании) сближается с ипохондрическим — больные гово­рят о неправильной форме их внутренних органов. На­пример, больной заявляет, что слепая кишка у него не­правильной формы, что сказывается на функции пи­щеварения.

Своеобразным вариантом дисморфомании является бред физического недостатка, неприятного для окружа­ющих (Ю. С. Николаев, 1949). Типичным примером это­го может служить утверждение больного, что он стра­дает недержанием газов. В этих случаях больные под­черкивают, что их телесный дефект замечается окружа­ющими.

Дисморфофобии в ряде случаев приводят к явлениям анорексии, отказу от еды. Особенно часто это наблюда­ется при опасениях чрезмерно располнеть.

Синдром дисморфофобии (дисморфомании) возника­ет преимущественно в подростковом и юношеском воз­расте, но иногда и в зрелом возрасте. Чаще всего он наблюдается у девочек.

Различают дисморфофобию в рамках пограничных состояний — при затяжных реактивных состояниях, па­тологических развитиях личности (параноическом, ипо­хондрическом, фобическом), в рамках выделяемых А. Е. Личко (1979) эндореактивных подростковых пси­хозов, в происхождении которых тесно переплетаются эндогенный и психогенный факторы, и дисморфоманию, которая чаще всего наблюдается при шизофрении (вя­лотекущей, юношеской, приступообразно-прогредиент-ной). Эти синдромологические формы имеют не только различное диагностическое значение, но существенно от­личаются друг от друга и в прогностическом отношении.

СИНДРОМ ПСИХИЧЕСКОЙ (НЕРВНОЙ) АНОРЕКСИИ

Преимущественно наблюдается у девушек, возникает, как правило, в подростковом или юношеском возрасте. Характеризуется упорным, сознательным отказом от пи­щи, чаще всего с целью коррекции внешности в связи с убежденностью больных в их чрезмерной полноте. Синд­ром психической анорексии близок к дисморфомании, особенно на первом, начальном, этапе заболевания. При относительно меньшей выраженности пониженного на­строения и идей отношения на первый план выходит стремление к устранению мнимого телесного недостатка. На этом этапе значительно выражено чувство недоволь­ства собой, особенно в сравнении с неким идеалом, по­черпнутым из литературы или избранным из окружаю­щих. Затем следует собственно аноректический этап синдрома, когда больные переходят к активным действи­ям, чтобы достичь похудания. Они изнуряют себя непо­мерной физической нагрузкой, принимают специальные лекарственные средства и крайне ограничивают себя в пише (нередко при этом больные составляют совершен­но нелепые диеты, отказываются от ряда жизненно не­обходимых продуктов). Одним из способов похудания является искусственное вызывание у себя рвоты. Обыч­но этим преследуется две цели: во-первых, таким путем больным удается утолить, обмануть чувство голода, во-вторых, до поры до времени им удается диссимулировать свои болезненные переживания и поступки, скрыть их от близких. Синдрому психической анорексии, как и син­дрому дисморфомании, присущи тенденции к диссиму-ляции.

Затем следует этап кахексии — больные теряют до 50 % массы тела, наступают выраженные соматоэндо-кринные нарушения (гастрит, колит, сухость кожи, ак-роцианоз, снижение уровня глюкозы в крови, миокар-диодистрофические изменения, анемия, аменорея). Из­меняется и психическое состояние — больные становятся малоподвижными, абуличными, на фоне выраженной астении периодически возникают деперсонализационно-дереализационные расстройства (М. В. Коркина, М. А. Цивильно, В. В. Марилов, 1986). При своевремен­но начатом и правильно проводимом лечении этап ка­хексии сменяется этапом редукции психической анорек­сии, своеобразной пищевой реабилитации. В лечении важное значение придается комплексу фармакотерапев-тических и психотерапевтических мероприятий.

Психическая анорексия так же, как и синдром дис-морфофобии (дисморфомании), в диагностическом и прогностическом отношениях не является однозначным симптомокомплексом. Она встречается при пограничной психической патологии (неврозах, особенно истеричес­ком, эндореактивной патологии) и при шизофрении, вя­лотекущей и приступообразно-прогредиентной.

Преморбидно больные характеризуются как пунк­туальные, педантичные, упорные в достижении цели, протекание психических процессов у них отличается известной ригидностью. Чаще всего это подростки с бо­лезненным самолюбием, отрицающие компромиссы, склонные к сверхценным и паранойяльным образовани­ям, иногда с истерическими чертами характера.

Часто провоцирующую роль в начале заболевания играют действительно имевшие место замечания окру­жающих относительно полноты подростка, особенностей его фигуры, разговоры о знакомых, озабоченных умень­шением своей массы. Иногда, особенно при шизофрении, так болезненно интерпретируются совершенно индиф­ферентные разговоры.

При психической анорексии особую важность приоб­ретают вопросы ранней диагностики, так как от этого в значительной мере зависит эффективность лечения. При беседе с больным нельзя рассчитывать, по крайней ме­ре на начальных этапах, на его откровенность, необхо­димый контакт устанавливается не сразу, долгое время больной стремится скрывать свои болезненные пережи­вания. Он категорически отрицает сведения, сообщае­мые родителями, и старается по мере своих возможнос­тей психологически мотивировать свои поступки, если не может отрицать их вовсе.

СИНДРОМ ПСИХИЧЕСКОГО ИНФАНТИЛИЗМА

Под синдромом психического инфантилизма понимают особый вид остановки развития личности на более ран­ней возрастной ступени. Он характеризуется в первую очередь эмоциональными и характерологическими осо­бенностями, неустойчивостью настроения, плохо контро­лируемыми влечениями, недостаточностью сознательной и целевой активности, в ряде случаев — поверхностны­ми, незрелыми суждениями. Основные проявления пси­хического инфантилизма — несвойственная возрасту дет­скость, незрелость психического и физического развития при отсутствии грубых нарушений интеллекта (М. С. Вро-но, 1985). В. В. Ковалев (1973, 1979) считает, что ин­теллектуальный уровень при психическом инфантилизме соответствует пограничной умственной недостаточности.

Клиническая картина синдрома психического инфан­тилизма довольно многообразна, различие его вариан­тов в основном определяется тем, в рамках какой нозо­логической формы проявляется этот синдром. Различным психическим заболеваниям, вернее различным их кру­гам, свойственны характерные варианты синдрома пси­хического инфантилизма.

Г. Е. Сухарева (1959) различает три варианта пси­хического инфантилизма. При органическом варианте его симптомы примыкают к умственной недостаточности вследствие резидуальной органической патологии го­ловного мозга. В этих случаях незрелость психики со­четается с явлениями церебрастении, снижением памяти и внимания, а недостаточность уровня обобщения и от­влечения приближается к степени дебильности, что ино­гда затрудняет отграничение такого рода состояний от истинной дебильности.

Дисгармонический вариант инфантилизма примыка­ет к психопатии, однако, как отмечает М. С. Вроно, речь в этих случаях идет не о простом сочетании инфантиль­ных черт личности с психопатическими ее особенностя­ми (по типу истерической либо неустойчивой психопатии и т. п.), а о видоизменении самих симптомов инфанти­лизма— заострение черт детскости в психике, раздра­жительность, неуравновешенность, нередкие асоциальные и антисоциальные поступки, эффективность поведения, игнорирование конкретной ситузции.

Гармонический инфантилизм примыкает к норме. Этот вариант психического инфэнтилизмз протекзет без дополнительной осложняющей симптомзтики. Черты не­зрелости проявляются кзк в психическом, тэк и физиче­ском рззвитии. Интеллект существенно не нэрушен, со­ответствует возрзсту, однзко в мышлении все же отмечз-ется некоторое преобладание конкретности суждений. Любая деятельность, в том числе и умственная, приводит к быстрой утомляемости. Больные несколько больше, чем это обычно должно быть в соответствующем возра­сте, непосредственны, недостаточно последовательны, с повышенной внушаемостью. Настроение неустойчиво, отмечэется аффективнзя неурзвновешенность. Физичес-кзя незрелость проявляется в задержке роста, в телосло­жении, присущем более ранним возрастным периодам. Именно сочетание психического и физического инфэн­тилизмз является основзнием для определения этого взризнта кзк гармонического.

Гармонический инфантилизм в прогностическом от­ношении является наиболее благоприятным — дети при правильной организации обучения и воспитания догоня­ют в развитии своих сверстников (В. В. Ковзлев). При дисгзрмоническом и органическом варизнтзх чзще на­блюдается формирование психопатий и стойких психопа-топодобных состояний на фоне органического дефекта.

СИНДРОМЫ РАННЕГО ДЕТСКОГО АУТИЗМА

Ранний детский аутизм не является однородным симп-томокомплексом. Так, различают первичный и вторич­ный ранний детский аутизм (М. Ачкова, 1985), причем к первому относят болезненные состояния, наблюдаю­щиеся с самого начала жизни, а ко второму — проявле­ния аутизма в возрасте 2—3 лет. В. В. Ковалев к ран­нему детскому аутизму относит синдромы Каннера (L. Kanner, 1943) и Аспергера (Н. Asperger, 1944), раз­личая их не только по возрасту, в котором обнаружи­ваются начальные проявления аутизма, по и по этио­логии и прогнозу.

Даже сам по себе синдром Каннера достаточно раз­нороден в этиологическом отношении. Он характеризу­ется совокупностью следующих симптомов (см.: Ка­ган В. Е. Аутизм у детей. Л., 1981): 1) невозможность устанавливать отношения с людьми с начала жизни; 2) крайняя отгороженность от внешнего мира с игнори­рованием раздражителей до тех пор, пока они не стано­вятся болезненными; 3) недостаточность принятия позы готовности при взятии на руки; 4) недостаточность ком­муникабельного пользования речью; 5) блестящая ме­ханическая память; 6) эхолалия; 7) крайняя букваль­ность в использовании слов; 8) извращенное использо­вание личных местоимений; 9) нарушения пищеварения на первом году жизни; 10) резкий страх определенных громких звуков и движущихся объектов; 11) монотонное повторение звуков и движений; 12) страх изменений в обстановке; 13) однообразие спонтанной активности; 14) монотонные механические игры с неигровыми пред­метами; 15) впечатление хорошего интеллекта благодаря успешности в отдельных навыках и умному выражению лица; 16) серьезное выражение лица, напряженное в присутствии людей и удовлетворенное при их уходе; 17) хорошее физическое здоровье.

К этому достаточно внушительному списку последу­ющие исследователи добавляют новые симптомы: боязнь всего нового, непереносимость взгляда в глаза, особая «охваченность», «зачарованность» ребенка совершенно лишенными смысла, однообразными манипуляциями различными предметами, своеобразная мимическая ато­ния, отсутствие звукоизобразительных и звукоподража­тельных образных слов и т. д. L. Kanner описал также характерный для этих больных феномен тождества, про­являющийся в стремлении поддерживать неизменной окружающую обстановку. Ребенок, кажущийся отгоро­женным от действительности и не воспринимающий ни­чего вокруг, реагирует бурным протестом на мельчай­шие изменения обстановки. В основе развивающегося при этом состояния возбуждения лежит страх — от бес­покойства до реакции типа паники.

Синдром Каннера рассматривается как нозологичес-ки неспецифичный. Один из его вариантов может быть отнесен к шизофрении, он обычно предшествует мани­фестации процесса (М. С. Вроно, 1971, 1976). Наряду с этим синдром Каннера выделяется при шизоидной психопатии, органических поражениях головного мозга вследствие экзогенных вредностей в постнатальном пе­риоде, при известной неравномерности и задержке раз­вития в дальнейшем, в форме парааутистических невро­тических реакций (В. Е. Каган, 1981).

Синдром Аспергера проявляется на 2—3-м году жиз­ни. Он характеризуется чрезмерной интеллектуальной деятельностью при известной бедности эмоций. Между синдромами Каннера и Аспергера имеются существен­ные клинические различия. При первом в раззитии ходьба опережает речь, при втором — наоборот, дети начинают говорить раньше, чем ходить, причем в отли­чие от синдрома Каннера, речь не теряет своей комму­никативной функции. Интеллектуальное развитие при синдроме Аспергера выше, чем при синдроме Каннера.

Различен и прогноз при этих синдромах. В целом при синдроме Аспергера прогноз более благоприятен. Синдром Аспергера с возрастом преобразуется в карти­ну шизоидной психопатии (синонимическое название это­го синдрома — аутистическая психопатия).

СИНДРОМЫ ДИФФЕРЕНЦИРОВАННЫХ ФОРМ ОЛИГОФРЕНИИ

Термин «олигофрения» объединяет группу болезненных состояний, различных по этиологии, патогенезу и кли­ническим проявлениям, которым присуще общее психи­ческое недоразвитие с преобладанием интеллектуаль­ного дефекта и отсутствием прогредиентности (Г. Е. Су­харева, 1959). К олигофрении относят также случаи приобретенного в раннем детстве (в возрасте до 3 лет, когда еще не закончено формирование ряда важных мозговых систем) умственного недоразвития, а также некоторые формы слабоумия, обусловленные патологией обмена веществ, которые в первые годы жизни протека­ют прогредиентно, а затем останавливаются в своем раз­витии, стабилизируются и обнаруживают характерную олигофреническую структуру психического дефекта.

В зависимости от того, известна или не известна эти­ология болезненного состояния, различают недифферен­цированные и дифференцированные формы олигофрении. Количество последних велико и растет по мере углуб­ленного изучения олигофрении, однако недифференци­рованные формы представлены значительно большим количеством больных. В соответствии с этиологическими факторами различают следующие группы дифференци­рованных форм олигофрении (В. В. Ковалев, 1979): 1) олигофрения при хромосомных болезнях; 2) наслед­ственные формы; 3) смешанные по этиологии (эндоген­но-экзогенные) формы; 4) экзогенные формы, обуслов­ленные внутриутробными, перинатальными или ранними постнатальными экзогенно-органическими поражениями.

Приводим описание ряда характерных синдромов дифференцированных форм олигофрении.

Синдром Дауна (J. Down, 1866) обусловлен анома­лией хромосом, является в большинстве случаев прояв­лением врожденной трисомии 21-й хромосомы. Харак­теризуется задержкой умственного и физического разви­тия. Умственное недоразвитие — различной степени, от дебильности до идиотии, чаще всего наблюдается им-бецильность. Речь недоразвита, появляется поздно. От­мечается известная сохранность и живость эмоциональ­ных проявлений.

Дети с синдромом Дауна не могут обучаться даже во вспомогательной школе, у них отмечается недостаточная социальная адаптация. Типичны соматические особен­ности больных: микробрахицефалия, близкое располо­жение и косой разрез глаз, широкая и запавшая пере­носица (гипертелоризм), полуоткрытый рот, неправиль­ная форма ушей. Эти признаки делают детей с синдро­мом Дауна внешне похожими друг на друга. У них отмечается позднее половое созревание и раннее наступ­ление инволюции. При синдроме Дауна наблюдается повышенная чувствительность к интеркуррентным ин­фекциям — высокая заболеваемость и неблагоприятное течение. <

Синдром , Тернера (Шерешевского — Тернера) (Н. А. Шерешевский, 1925; Н. Н. Turner, 1938) возникает вследствие аномалий половых хромосом (отсутствует одна Х-хромосома). Наблюдается только у женщин. Ха­рактерны низкий рост, половой инфантилизм, недораз­витие половых органов и вторичных половых признаков, широкие крыловидные кожные складки, идущие от за­тылка к надплечью, короткая шея, на коже — витилиго, пигментные пятна, гемангиомы, нейрофибромы. Часты аномалии внутренних органов. В ряде случаев отмеча­ются умственное недоразвитие (чаще легкое), явления психического инфантилизма. Иногда наблюдается мало­умие более выраженной степени, вплоть до идиотии. Больные трудолюбивы, добродушны. Нередко с осозна­нием своего заболевания появляется наклонность к нев­ротическим реакциям.

Синдром Клайнфелтера (Н. F. Klinefelter, 1942) — заболевание хромосомной природы (добавочная Х-хро­мосома). Половой хроматин в ядрах клеток соответ­ствует женскому типу. Заболевают мужчины. Типичны высокий рост, признаки гипогенитализма, евнухоидное строение тела, гинекомастия, азооспермия, бесплодие. Со стороны психики — чаще умственное недоразвитие степени дебильности, изредка имбецильность. Возможен и практически нормальный интеллект. Нередко наблю­даются характерологические отклонения, недостаточная активность, апатичность, склонность к невротическим реакциям. Последняя отмечается главным образом при отсутствии значительной умственной отсталости и в свя­зи с осознанием своей неполноценности. Возможны пси­хотические проявления (депрессии, ипохондрические со­стояния, шизофреноподобные расстройства), нарколеп-тические припадки.

Фенилкетонурия (I. А. Fцlling, 1934) обусловлена наследственными нарушениями аминокислотного обме­на. Задержка психического и моторного развития об­наруживается в первые месяцы после рождения. Наибо­лее часто умственное недоразвитие достигает степени имбецильности или идиотии, однако в ряде случаев воз­можна и меньшая его выраженность. В первые 2—3 го­да жизни отмечается прогредиентная динамика слабо­умия, затем уровень интеллектуальной недостаточнос­ти стабилизируется и обнаруживаются признаки эволю-тивной динамики. Часты недоразвитие речи, дефекты произношения. Отмечается и общее недоразвитие — низ­кий рост, явления физического инфантилизма, гипопиг-ментация. Часты дерматиты, экзема, повышенная пот­ливость со специфическим неприятным запахом пота. Наблюдаются нарушения моторики, координации и диф­ференциации тонких движений, повышение мышечного тонуса. Характерны нарушения аффективной сферы — эмоциональная монотонность, трудности контакта. Отме­чаются приступы психомоторного возбуждения, эпилеп-тиформные припадки, ступорозные, субступорозные, не-врозоподобные состояния. Нередко наблюдаются врож­денные уродства типа spina bifida, расщелина губы (за­ячья губа), расщелина неба (волчья пасть).

В диагностике фенилкетонурии наряду с клинической картиной большую роль играют биохимические исследо­вания. Уже на второй неделе жизни у детей в моче об­наруживается фенилпировиноградная кислота. В крови при фенилкетонурии концентрация фенилаланина до­стигает 15—20 мг/100 мл.

ПАТОХАРАКТЕРОЛОГИЧЕСКИЕ РЕАКЦИИ И СИНДРОМ ШКОЛЬНОЙ ДЕЗАДАПТАЦИИ

Патохарактерологические реакции у детей и подростков возникают психогенно, проявляются преимущественно нарушениями поведения, ведут к нарушениям социаль­но-психологической адаптации и часто сопровождаются невротическими соматовегетативными расстройствами.

Патохарактерологические реакции следует отличать от психологических личностных реакций, названных, по предложению Т. П. Симеон (1935), характерологичес­кими. В. В. Ковалев (1979) считает отличительными признаками характерологических реакций преимущест­венное возникновение их в определенной микросреде, наличие четкой психологической направленности, отсут­ствие соматовегетативных расстройств. Характерологи­ческие реакции, в отличие от патохарактерологических, не приводят к социальной дезадаптации. Патохарактеро­логические реакции чаще всего развиваются из характе­рологических, при этом наблюдается появление патоло­гического стереотипного поведения по разным, не все­гда достаточно значимым поводам.

Патохарактерологические реакции являются длитель­но (месяцы, иногда — годы) существующими'наруше­ниями. При неблагоприятных микросоциальных услови­ях, отсутствии лечебно-педагогической коррекции может произойти переход патохарактерологической реакции в психопатическое развитие.

Выделяют реакции отказа, протеста (оппозиции), имитации, компенсации и гиперкомпенсации; в подрост­ковом возрасте наряду с перечисленными часто наблю­даются реакции эмансипации, группирования со сверст­никами, увлечения («патологические хобби»), реакции, обусловленные формирующимся сексуальным влечением (А. Е. Личко, 1977). По мнению А. Е. Личко, основными проявлениями патохарактерологических реакций в под­ростковом возрасте являются делинквентность (мелкие нарушения и проступки, не достигающие криминала,— школьные прогулы, мелкое хулиганство, отнимание кар­манных денег у младших детей), побеги из дома и бро­дяжничество, ранняя склонность к употреблению спирт­ных напитков, дурманящих веществ, суицидальное пове­дение, транзиторные сексуальные девиации.

В основе реакций протеста (оппозиции) лежит комп­лекс особо значимых субъективных переживаний (по по­воду обиды, перенесенного унижения). Различают ре­акции активного и пассивного протеста. Патохарактеро­логические реакции активного протеста проявляются непослушанием, грубостью, агрессивностью, двигатель­ным возбуждением. При наличии церебральной рези-дуально-органической недостаточности могут наступать состояния аффективного сужения сознания. Для реак­ций пассивного протеста характерны мутизм (тотальный или элективный, избирательный), суицидальное поведе­ние, уходы из дома, отказы от еды при отсутствии пер­вичных изменений аппетита, рвота, энурез и энкопрез. Меняется также поведение ребенка, он становится ка­призным, проявляет обиду и недовольство по отношению к тем людям, которые спровоцировали возникновение реакции протеста.

Мутизм возникает преимущественно в дошкольном и младшем школьном возрасте. Предрасполагающим фактором является наличие нарушений звукопроизноше-ния. Чаще ребенок отказывается пользоваться речью в той обстановке, в которой была пережита психиче­ская травма, например в детском саду, а при общении с родителями и сверстниками во время игр этого не на­блюдается.

Суицидальным поведением называют все проявления суицидальной активности: мысли, намерения, высказы­вания, угрозы, попытки, покушения. При патохарактеро-логических реакциях суицидальное поведение вызвано мучительным переживанием недовольства собой в ре­зультате обид, наносимых сверстниками, педагогами, родителями. Детям младшего возраста свойственны суи­цидальные мысли, фантазирование о раскаянии окружа­ющих в случае гибели обиженного ими ребенка. А. Е. Ли-чко выделил такие типы суицидального поведения у под­ростков: истинное, аффективное, демонстративное. При патохарактерологических реакциях истинное суицидаль­ное поведение является следствием длительной и тяже­лой психической травматизации.

Патохарактерологические реакции пассивного про­теста могут проявляться в виде уходов из дома. Побеги носят демонстративный характер, когда целью ребенка или подростка является завоевание внимания близких; ребенок представляет себе, как родители разыскивают его, винят себя в том, что вынудили его уйти из дома. Если целью побега является уход от психогенно-трав-мирующей ситуации, если ребенком движет стремление уйти от наказания, такой побег может быть назван им-пунитивным (А. Е. Личко, 1979). Побеги могут стать по­веденческим стереотипом, особенно часто это случается при неустойчивом типе психопатий и акцентуаций ха­рактера.

Побеги как проявление реакции протеста следует от­личать от безмотивных импульсивных уходов из дома, связанных с патологией влечений (дромомания, или пориомания); причиной уходов, не связанных с предше­ствующими психогенно-травмирующими обстоятельства­ми, может быть потребность в новых, постоянно меняю­щихся впечатлениях — «сенсорная жажда» (Г. Е. Суха­рева, 1959).

Побеги могут быть также проявлением патохаракте­рологических реакций другого типа — реакций эманси­пации. В таких случаях ребенком или, подростком дви­жет стремление избавиться от опеки, покровительства и контроля родителей и воспитателей. При меньшей вы­раженности стремления к самоутверждению реакции эмансипации проявляются в активном несогласии с со­ветами взрослых, критике их поведения. Реакции эман­сипации у подростков мужского пола часто сочетаются с реакциями группирования со сверстниками. Послед­ние проявляются стремлением подростков образовы­вать спонтанные группы, в которых устанавливаются неформальные отношения между лидерами и ведо­мыми.

Реакции группирования со сверстниками у подрост­ков тесно связаны с реакциями имитации: имитируется поведение лидеров неформальной группы. Возникнове­ние вредных привычек (курение, употребление спиртных напитков, одурманивающих веществ) и делинквентности у подростков часто связано с действием имитационных механизмов. Реакции имитации чаще являются ха­рактерологическими, не носят патологического характе­ра, они могут играть и положительную роль в форми­ровании личности.

В результате переживаний собственной неполноцен­ности могут возникать реакции компенсации и гиперком­пенсации, которые проявляются в возникновении форм поведения, маскирующих ту или иную слабую сторону личности. При реакциях гиперкомпенсации защитные формы поведения носят гипертрофированный характер; наблюдаются компенсаторные игры, фантазии, иногда приводящие к оговорам и самооговорам. Очевидная для окружающих карикатурность поведения при реакциях гиперкомпенсации может способствовать возникновению синдрома школьной дезадаптации.

Синдром школьной дезадаптации возникает у детей и подростков с нормальным интеллектом, способных к обучению в школе, не страдающих процессуальным пси­хическим заболеванием, но отказывающихся по той или иной причине от школьного обучения (Е. М. Экело-ва-Багалей, 1976). Патохарактерологические реакции активного и пассивного протеста, эмансипации играют заметную роль в возникновении синдрома школьной дез­адаптации. Наиболее очевидна его связь с патохаракте-рологическими реакциями отказа, при которых ребенок переживает «потерю перспективы», отказывается от обычных для его возраста желаний и стремлений, испы­тывает страх перед какими-либо переменами, новым окружением. Эти реакции возникают при воздействии сильных психогенно-травмирующих факторов (смерть од­ного из родителей, уход из семьи любимого отца) у де­тей с чертами тормозимости личности, при наличии асте-низирующих моментов.

Наиболее часто школьная дезадаптация развивает­ся при сложном переплетении различных этиопатогене-тических факторов: резидуально-органического, психосо­циального, психологического, которые, взаимодействуя, усиливают проявления друг друга (Л. А. Калинина, 1987).

В зависимости от ведущих причин могут быть выде­лены различные варианты школьной дезадаптации.

Школьная дезадаптация как результат несостоятель­ности в учебной деятельности развивается обычно у де­тей и подростков с резидуально-органической церебраль­ной недостаточностью при неправильном воспитании и обучении, когда не уделяется должное внимание разви­тию их умственных способностей с учетом познаватель­ных особенностей. Упреки учителей, неудовлетворитель­ные оценки, недовольство родителей становятся причи­нами реакций протеста: ребенок уходит с уроков, в течение нескольких часов не является домой. Оставление на повторный курс обучения усугубляет дезадаптацию, так как ребенок попадает в новый коллектив в оскорби­тельной роли второгодника. При этом варианте преодо­ление школьной дезадаптации возможно лишь при соче­тании помощи подростку в учебной деятельности и вы­работки адекватных требований, которые могут быть предъявлены к нему педагогами.

Школьная дезадаптация развивается быстрее в тех случаях, когда ребенок с низкой успеваемостью, подвер­гающийся насмешкам сверстников, иногда становящий­ся объектом вышучивания со стороны педагогов, скло­нен к проявлениям агрессии. Демонстрация физической силы, являющаяся гиперкомпенсаторной, драки с одно­классниками приводят к нарастанию напряженности взаимоотношений между ребенком, с одной стороны, и учителями и родителями — с другой.

Школьная дезадаптация, обусловленная недостаточ­ной синтонностью ребенка, развивается чаще всего у детей с нормальным интеллектом, довольно высокой успеваемостью. Как правило, это единственные в семье дети, имеющие малый опыт общения со сверстниками; часто им свойственны неловкость движений, многоречи­вость, рассуждательство. Эти черты поведения ребенка вызывают насмешки со стороны сверстников; возникаю­щие у него в результате переживаний обиды неадекват­ные реакции дают повод для новых насмешек.

В возникновении школьной дезадаптации важным яв­ляется также действие дидактогений и парентогений — неудачных попыток учителей и родителей преодолеть те черты поведения ребенка, которые отличают его от здо­ровых сверстников. Этот вариант синдрома школьной дезадаптации часто развивается у детей с акцентуацией характера лабильного, сенситивного, шизоидного типов (по А. Е. Личко).

Патохарактерологические реакции и синдром школь­ной дезадаптации у детей и подростков являются обра­тимыми 'состояниями. Благоприятным прогноз бывает в тех случаях, когда принимаются своевременные меры для нормализации микросреды, оказывается психотера­певтическая поддержка ребенку.

ПАТОПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Патопсихология — раздел медицинской психологии, име­ющий клинически-прикладное значение. Патопсихология изучает психические расстройства психологическими и в первую очередь экспериментально-психологическими методами.

Основные задачи патопсихологического исследования:

  1. Уточнение особенностей наблюдающихся у больно­го психических расстройств для дифференциальной диагностики (обнаружение расстройств мышления и эф­фективности, характерных для шизофрении или эпилеп­сии либо позволяющих отличить психопатию от психо-пэтоподобно протекающей шизофрении; выявление ти­пичных для органических деменций расстройств пзмяти, интеллектуальной деятельности, речи, гнозиса, пракси-са и т. д.).

  2. Установление степени выраженности психического дефекта, особенно важное при решении вопросов судеб­ной, военной и трудовой психиатрической экспертизы (например, вынесение экспертного решения по поводу совершившего правонарушение больного, страдзющего эпилепсией, в зависимости от глубины интеллектуально­го снижения; определение уровня интеллектуальной дея­тельности призываемого на военную службу; установле­ние инвалидности в зависимости от сохранности уровня интеллектуально-мнестических процессов у больного це­ребральным атеросклерозом; установление уровня ин­теллектуальной деятельности ребенка и решение на ме­дико-педагогической комиссии вопроса о том, должен он учиться в обычной школе или вспомогательной — для умственно отсталых детей).

3. Получение объективных данных для оценки эффек­тивности лечения психически больных и характеристики воздействия того или иного терапевтического метода.

Для патопсихологического исследования применяют методики, предъявляющие к больному требования про­вести какую-либо умственную работу или осуществить практическое действие. Определяют, как больной спра­вился с работой, при этом учитывают самостоятельность и быстроту выполнения, отношение к задаче, количест­во и характер допущенных ошибок, способность корри­гировать их в процессе исследования. Перед исследова­нием патопсихолог знакомится с историей болезни и сто­ящей перед ним задачей. В зависимости от последней он строит тактику проведения обследования, намечает наи­более адекватные методики.

Полученные данные анализируют и в заключении дают характеристику обнаруженных у больного особен­ностей памяти, внимания, мышления, присущих ему аф­фективно-личностных свойств.

Особенно важную роль играет правильная квалифи­кация расстройств мышления. Б. В. Зейгарник (1973) выделяет четыре группы расстройств мышления.

I. Нарушения операционной стороны мышления (про­цесса обобщения и отвлечения) — недостаточность уров­ня обобщения и искажения процесса обобщения.

П. Нарушения динамики мыслительной деятельности (логического строя мышления) — лабильность мышле­ния (скачка идей), инертность (вязкость) мышления, не­последовательность суждений.

III. Нарушения мотивационного компонента мышле- ния — разноплановость мышления, резонерство.

IV. Нарушения критичности мышления.

Недостаточность обобщения проявляется в затрудне­ниях при необходимости выделить какие-либо общие при­знаки предметов или явлений. В своих суждениях боль­ные руководствуются частными, второстепенными при­знаками предметов и явлений, от которых им не удается отвлечься. Это наблюдается при олигофрении, эпилеп­сии, травматическом слабоумии. Классификацию пред­метов больные проводят по конкретно-ситуационному признаку, например в одну группу объединяют книгу, стол и этажерку, так как «книга может лежать на столе и на этажерке».

При искажении процесса обобщения наблюдаются вы-холощенность, неадекватность суждений, случайные, ото­рванные от реальности ассоциации. Нередки ассоци­ации по слабому признаку, например в задачах по ме­тодике исключения больной объединяет в одну группу трубку, ножницы и катушку и исключает наперсток, мотивируя тем, что в объединяемых предметах имеется сквозное отверстие, а в наперстке нет. При классифика­ции предметов больной может исходить из окончаний обозначающих их слов. Типичны чрезмерно абстрактные ассоциации рисуночных образов при исследовании мето­дикой пиктограмм. Например, к слову «печаль» один больной подбирает в качестве пиктограммы знак «минус», объясняя это следующим образом: «Минус — это печаль об утерянном». Другой больной в этой же ситуации ри­сует водную поверхность: «Обычно слезы соленые, как морская вода». Искажение процесса обобщения наблю­дается у больных шизофренией.

Лабильность мышления характеризуется тем, что в ситуации обследования больные легко уходят от задачи, поставленной перед ними, однако если деятельность больного в ходе эксперимента направлять, то видно, что он способен к обобщениям, отмечается сохранность ин­теллектуального уровня. Предоставленный самому себе больной обнаруживает ускоренное и облегченное возник­новение ассоциаций, их поверхностность. Лабильность мышления наблюдается при маниакальных и гипомани-акальных состояниях.

При инертности (вязкости) мышления отмечаются за­труднения при необходимости изменения способа рабтн ты. Психическая деятельность протекает торпидно. Пло­хая переключаемость сказывается и в большом количе­стве запаздывающих ответов. Это наблюдается при эпилептическом слабоумии и некоторых органических поражениях головного мозга.

Непоследовательность суждений проявляется в отхо­де от правильного решения задания. При этом обнару­живаются ошибочные суждения, свидетельствующие о снижении уровня процесса обобщения и отвлечения. На­пример, правильно проведя классификацию предметов и обобщив группы «животные», «птицы», «овощи», «изме­рительные приборы», больной внезапно объединяет кар­точки с изображением доктора, ребенка и термометра, так как, по его словам, «это все происходит, когда боле­ет ребенок». Снижение уровня интеллектуальной деятель­ности может быть временным, функциональным и об­наруживаться на фоне достаточно дифференцированных суждений. Такого рода ошибочные решения зависят от выраженности явлений истощаемости. Если привлечь внимание больного к допущенной ошибке, то он ее ис­правляет. Такие нарушения мышления наблюдаются в начальной стадии сосудистых поражений головного моз­га, при травматической церебрастении, постинфекцион­ной психической слабости. При органических заболева­ниях головного мозга непоследовательность суждений сочетается с ослаблением памяти и явлениями недоста­точной подвижности психических процессов.

Разноплановость мышления проявляется в том, что один и тот же предмет (явление) рассматривается с раз­личных точек зрения. Предлагая несколько вариантов решения одного и того же задания, больной не отдает предпочтения правильному. Например, при классифика­ции предметов больной объединяет в одну группу кар­точки с изображениями врача, лыжника, моряка и ре­бенка («Это все люди»), но тут же говорит, что карточку «моряк» надо отнести к карточкам «пароход» и «рыба» («Моряк не просто человек, он морской человек»). Яв­ления разноплановости наиболее характерны для шизо­френии.

Резонерство — расстройство мышления, наблюдаю­щееся при различных психических заболеваниях, в част­ности при шизофрении, эпилепсии, олигофрении, некото­рых органических заболеваниях головного мозга. Оно в значительной мере обусловлено аффективно-личностны­ми особенностями больных и в первую очередь их пре­тенциозно-оценочной позицией и склонностью к боль­шим обобщениям по поводу относительно незначительных объектов суждения. У больных шизофренией резонер­ское мышление своеобразно — оно отражает выхолощен-ность ассоциаций, потерю целенаправленности суждений, соскальзывания, аффективную неадекватность выбора предмета обсуждения, неадекватную позицию в отно­шении конкретной ситуации. Примером резонерского суждения может служить объяснение больным шизо­френией пословицы «Яблоко от яблони недалеко пада­ет»: «Яблоко, как и все в природе, подчиняется закону Ньютона о всемирном тяготении».

Некритичность мышления обусловлена выпадением контроля больного за своими действиями и неспособно­стью корригировать допущенные ошибки. Особенно лег­ко некритичность мышления обнаруживается в экспери­менте — больные не только «бездумно» выполняют за­дания, но и совершенно безучастно относятся к тому, что обследующий обращает их внимание на допущен­ные грубые ошибки. Некритичность мышления отмеча­ется при органических заболеваниях головного мозга, протекающих с грубым слабоумием, например при про­грессивном параличе.

Приводим описание некоторых, наиболее распростра­ненных и не требующих применения специальных прибо­ров патопсихологических методик. С техникой проведе­ния патопсихологического исследования более полно можно ознакомиться в специальных руководствах.

Для исследования внимания применяют таблицы Шу-льте, на которых в беспорядке расположены числа от 1 до 25. Больной должен отыскать числа по порядку, каж­дое указать и назвать вслух. Время, потраченное на каж­дую таблицу, определяют по секундомеру. Можно отме­чать количество чисел, найденных обследуемым за каж­дые 30 с, или время, потраченное на поиски каждых пяти чисел. Это дает возможность судить об изменениях психического темпа выполнения задания. Если же поис­ки чисел ведутся неравномерно, следует определить, что на это влияет — истощаемость или запоздалая врабаты-ваемость. При выраженных расстройствах активного вни­мания больной пропускает отдельные числа, показыва­ет одно число вместо другого. Сочетание нарушенного внимания и истощаемости проявляется в нарастании ко­личества ошибок в каждой последующей таблице. Таб­лицы эти почти не запоминаются, поэтому в процессе обследования их можно использовать повторно.

Путем клинического наблюдения важно прежде все­го установить, в какой мере можно возбудить внимание больного. Уже первые реакции больного дают возмож­ность определить у него состояние функции внимания. Так, понижение функции внимания определяется тем, что больного приходится побуждать для получения от­ветной реакции. В таких случаях нужно исключить со­противление больного обследованию.

Отвлекаемость внимания узнается по тому, как вли­яют на больного посторонние раздражители во время обследования. Больной в таких случаях за всем следит, вмешивается в посторонние разговоры, связывает свои слова с теми, которые он услышал. Его внимание при­влекают вещи, находящиеся в комнате, звуки, картины на стенах, и все это он включает в свои высказывания.

В клинике для исследования внимания часто приме­няют методику Крепелина. Она заключается в том, что больному предлагают последовательно отнимать от ста или двухсот какую-либо цифру (по А. Н. Бернштейну — 7, 19 или 17). При 1этом если | больной делает ошибки в единицах, то говорят о расстройстве комбинаторной деятельности, а если в десятках — о недостаточной устой­чивости внимания (в тех случаях, когда функция памя­ти не расстроена).

Существует много приемов исследования памяти, на­пример запоминание десяти двухсложных слов, искус­ственных звукосочетаний, проба на ассоциативную па­мять, когда больному зачитывают пары ассоциативно близких слов и затем, называя первое слово каждой пары, просят воспроизвести второе. При этом важно оце­нить не только степень сохранности памяти — запомина­ния и удержания, но и сопоставить состояние механиче­ской, смысловой и ассоциативной памяти. Уже при сборе анамнеза врач имеет возможность выяснить, в какой мере больной помнит детали своей биографии, детские годы, места работы, семейные отношения на определен­ных этапах его жизни, а также состояние памяти на со­бытия последних недель, дней и даже часов. Здесь сле­дует указать, что больные чаще всего менее уверены в событиях последнего времени, нежели в давнопрошед­ших.

Для обнаружения конфабуляции необходимо в про­цессе беседы повторять одни и те же вопросы о событиях прошлой жизни больного, и всегда в таких случаях врач получает различные ответы на одни и те же вопросы. Иногда эти ответы не только не согласуются, но и про­тиворечат друг другу.

Если при подобной методике ложные воспоминания не выявляются, прибегают к другому способу: предлага­ют больному внушающие вопросы. Так, спрашивая у больного, как давно мы с ним не виделись, тем самым вызываем у него неверное представление о том, что уже когда-то мы с ним виделись. Если на подобный вопрос получаем положительный ответ, то можем заключить, что у больного имеются обманы памяти и повышенная внушаемость.

Внушающие вопросы подобрать нетрудно. Например, можно спросить, был ли больной вчера в гостях, когда мы встретили его на улице. Рекомендуется задавать во­просы, касающиеся самых простых, обычных, повседнев­ных переживаний. Больного просят запомнить имя, отче­ство и фамилию врача. После этого продолжают беседу, задают несколько вопросов, например о самочувствии, а затем снова спрашивают у больного имя, отчество и фамилию лечащего врача. Если больной не помнит, ин­тересуются, говорилось ли ему об этом. Можно попро­сить больного запомнить трех- или четырехзначное чис­ло и затем, задав ему несколько вопросов, например, как зовут его жену, есть ли у него дети, снова попросить (через 3—4 мин) назвать число, предложенное ему для запоминания.

Некоторые больные отказываются от исследования памяти, так как боятся обнаружить расстройство ее. В таких случаях больным задают вопросы, касающиеся событий их жизни, дат, фамилий и имен близких и род­ственников и т. п. Если больной не может правильно на­звать важнейшие даты своей жизни, не помнит, что он ел за завтраком, кто из родственников или знакомых к нему вчера приходил, кто его лечащий врач и о чем он с ним накануне беседовал, делают заключение о рас­стройстве памяти на текущие события.

Для определения недостаточности уровня процессов обобщения и отвлечения применяется методика исклю­чения. Больному предлагают серии рисунков четырех предметов, из которых три можно обобщить, а четвер­тый исключить, например: керосиновая лампа, электри­ческая лампа, свеча (искусственные светильники) и солн­це; термометр, часы, весы (измерительные приборы) и очки. Можно использовать так называемый словесный вариант опыта. Предлагают серии из пяти слов, в кото­рых одно необходимо исключить, например: Василий, Федор, Семен, Иванов, Степан; молоко, сливки, масло, сало, сметана; секунда, минута, час, вечер, сутки и т. д. Сложность задач постепенно увеличивают. Обычно при олигофрении, эпилепсии больные затрудняются выделить существенные признаки и часто руководствуются второ­степенными. Нелепые, неадекватные ассоциации обна­руживают больные шизофренией. Их решения нередко построены на выделении так называемых слабых, ла­тентных признаков. Например, больному показывают карточку, на которой нарисованы роза, шуба, яблоко и книга. Здоровый человек в таких случаях говорит, что здесь невозможно объединить три предмета по сущест­венному признаку. Больной шизофренией объединяет в одну группу розу, яблоко и книгу — «у них у всех есть листочки».

При использовании методики классификации больно­му предлагают 70 карточек с названиями или рисунка­ми предметов, растений и живых существ с просьбой разделить их на группы по смыслу. По мере того как больной образует группы, ему предлагают уменьшить их количество путем объединения некоторых из них. Ко­нечным результатом является разделение карточек на три группы: живые существа, растения, неживые пред­меты.

В этом опыте обнаруживаются преобладание конкрет­но-ситуационных ассоциаций, невозможность выделения общих абстрактных признаков. Больные шизофренией и в этой методике обнаруживают соскальзывания на ассо­циации по слабому признаку, явления разноплановости, а для эпилепсии типична чрезмерная детализация, ска­зывающаяся в дроблении карточек на множество мел­ких групп.

Методика подбора слов-антонимов заключается в том, что больному называют ряд слов и дают указание подо­брать к ним слова противоположного значения, напри­мер: тупой — острый, тонкий — толстый, победа — пора­жение, красивый — урод. Регистрируется время выпол­нения задания. По результатам можно судить об уровне словесного запаса, психическом темпе. Нередко при сла­боумии больные, не находя нужного антонима, образуют его путем прибавления приставки «не», например «ску­пой»—«нескупой» и т. д. Затруднения особенно велики при предъявлении больному слов абстрактного содержа­ния. С помощью этой методики выявляется эпилептичес­кая олигофазия.

При исследовании методикой пиктограмм больной должен выполнить рисунок соответственно названному

слову. Его предупреждают, что качество рисунка роли не играет. При снижении уровня процессов обобщения и отвлечения больные испытывают затруднения при под­боре пиктограмм к словам абстрактного содержания, например «любовь», «сомнение», и относительно легко справляются с опосредованием конкретных понятий — «веселый праздник», «вкусный ужин». Ассоциации у больных шизофренией вычурны — «сомнение» изобража­ется часами с одной стрелкой («Показания таких часов крайне сомнительны»). Нередко методикой пиктограмм у больных шизофренией удается выявить резонерство в мышлении. Так, больной шизофренией, подобрав к слову «сомнение» в качестве пиктограммы спираль, сопрово­ждает свое решение следующими рассуждениями: «Со­мнения никогда не кончаются. Они постоянны, пребыва­ют в процессе развития, приобретают латентность. Спи­раль может быть латентной в своем развитии».

Характерно для больных шизофренией отсутствие эмо­ционального подтекста в пиктограммах. Так, к слову «дружба» один больной рисует папиросу («Есть такие папиросы»), а другой к слову «печаль» — книгу («В кни­ге Рокуэлла Кента есть печаль, сомнения, мировая скорбь»). Иногда все пиктограммы больного шизофре­нией сводятся к абстрактным формально-схематическим значкам, отображающим характерную для шизофрении символичность мышления.

При словесном (ассоциативном) эксперименте боль­ному предлагают серию слов-раздражителей (из имен существительных) с тем, чтобы на каждое произнесенное экспериментатором слово он отвечал первым пришедшим ему в голову словом. Здесь учитываются два показате­ля: латентный период речевой реакции и ее особенно­сти. Низшие реакции — многословные, эхолалические, от­казные, междометные, вопросительные — отмечаются при интеллектуальной недостаточности. При эпилепсии у больных обнаруживаются, наряду с увеличенным ла­тентным периодом, запаздывающие и эхолалические ре­акции, повторение одних и тех же ответов, имеющих от­ношение к собственной личности. У больных шизофре­нией формально-фонетические свойства ответного слова преобладают над его смысловым значением, например на слово «мужество» ответная реакция — «холостяк».

Для выяснения понимания переноского смысла боль­ному предлагают объяснить переносный смысл послови-

^в 728

225

цы или метафоры. При шизофрении объяснения фор­мальны, оторваны от существа, например пословица «Один в поле не воин» объясняется: «Одному в поле скучно». Непонимание переносного смысла свидетель­ствует об интеллектуальной недостаточности.

Возможен и другой вариант этой методики (Б. В. Зей-гарник, 1962): больному предлагают набор карточек с пословицами и серию фраз, в которой для каждой по­словицы имеется адекватная, соответствующая ее пере­носному смыслу фраза и несколько лишь внешне сход­ных. При этом, подбирая фразы к пословицам, больные шизофренией часто руководствуются их формально-лек­сическим сходством. С помощью этой методики также легко выявляется разноплановость суждений.

В психологической диагностике большое значение имеет исследование аффективно-личностной сферы боль­ного.

При исследовании самооценки (по Дембо — Рубин­штейн) важно обнаружение ее неадекватности данным объективной оценки обследуемого его близкими и друзь­ями. Неадекватность и некритичность самооценки харак­терны для выраженного шизофренического дефекта и не­которых вариантов слабоумия.

На листе бумаги проводят вертикальную черту, боль­ному говорят, что она обозначает счастье, причем верх­ний полюс соответствует состоянию полного счастья, а нижний занимают самые несчастливые люди. Обследу­емого просят обозначить на этой линии (шкале) чертой или кружочком свое место. Такие же линии проводят и для определения самооценки по шкалам здоровья, ума, характера. Выбор шкал определяется стоящей перед об­следуемым задачей. Так, при исследовании больных ал­коголизмом вводят шкалы отношения к алкоголю, се­мейного благополучия, служебной карьеры, синтонности. Для получения количественных результатов шкала мо­жет быть разбита на отрезки, например: очень счастли­вый (2 балла), счастливый (1 балл), неопределенно (О баллов), несчастливый (—1 балл), очень несчастли­вый (—2 балла).

Затем приступают к беседе с больным, в которой оп­ределяют его представление о подлежащих самооценке свойствах. Выясняют, почему он сделал отметку в опре­деленном месте шкалы. Если определяют самооценку по шкале здоровья, спрашивают, что побудило больного по-

ставить отметку в данном месте шкалы, считает ли он себя здоровым или больным, если больным, то какой бо­лезнью, кого он вообще считает больными.

Для характеристики аффективно-личностных свойств больного важное значение имеет определение особеннос­тей его поведения в ситуации обследования. При этом обращают внимание на отношение к заданию, заинтере­сованность в результатах выполнения задания, характер реакции на неверное решение, соотнесение с ним после­дующей деятельности больного.

В последнее время патопсихологи широко использу­ют личностные опросники Айзенка (Н. J. Eysenck, 1964), MMPI, Шмишека (Н. Schmieschek, 1970) для выявления личностной акцентуации, патохарактерологический диаг­ностический опросник (ПДО) (Н. Я. Иванов, А. Е. Лич­ко, 1976, 1981) и другие.

Приводим краткую характеристику наиболее распро­страненных первых двух опросников.

Опросник Айзенка в основном варианте состоит из 57 вопросов, направленных на выявление экстра- и интроверсии и нейротизма. Для экстраверта главную роль играет сфера ощущений, его интере­сы определяются окружающим миром; в психике интроверта доми­нируют мир представлений, его внутренние переживания. Фактор нейротизма свидетельствует об эмоционально-психической устой­чивости или неустойчивости обследуемого. Для контроля искренно­сти ответов в опросник введена шкала лжи, отражающая тенден­цию к демонстративности в самооценке. В расширенном варианте опросник Айзенка (1975) содержит 101 вопрос, а в интерпретации ответов учитывается еще фактор психотизма, т. е. отклонение от психической нормы, предрасположенность к психозу. Обычно высо­кий показатель нейротизма наблюдается при неврозах, депрессиях, у психопатических личностей. У шизоидных и психастенических пси­хопатов нередко обнаруживается интровертированность. Для боль­ных истерией характерны высокий показатель лжи, экстравертиро-ванность и утрированно высокий показатель нейротизма, нередко не соответствующий объективно наблюдаемой картине.

Следует отметить, что результаты по шкале лжи часто зависят от интеллектуального уровня обследуемого, который без особого труда устанавливает, что ответы на эти вопросы могут выставить его не в очень благоприятном свете.

MMPI (миннесотский многопрофильный личностный опросник) в основном варианте состоит из 550 утверждений, относящихся к общему самочувствию обследуемого, функционированию у него тех или иных внутренних органов и систем, к его взаимоотношениям с окружающими, наличию у него психопатологической симптоматики, особенностям его самооценки и т. д. По каждому утверждению об­следуемый выбирает один из трех вариантов ответа: «верно», «не­верно», «не могу сказать».

Ответы на содержащиеся в опроснике утверждения распределя­ются по трем оценочным и десяти основным (клиническим) шкалам. К опроснику приложены 16 повторяющихся утверждений — шкала ретестирования, свидетельствующая об отсутствии противоречивости В ответах на одни и те же утверждения.

Оценочные шкалы (лжи, валидности и коррекции) дают харак­теристику отношения обследуемого к самому факту исследования и в известной мере свидетельствуют о достоверности полученных ре­зультатов.

По показателям основных шкал строится «профиль личности». Различают следующие основные шкалы: I — ипохондрии (соматиза-цин тревоги); II—депрессии (тревоги и депрессивных тенденций); III — истерии (эмоциональной лабильности, вытеснения факторов, вызывающих тревогу); IV — психопатии (импульсивности, реализа­ции эмоциональной напряженности); V—мужественности/ женст­венности (выраженности мужских и женских черт характера); VI — паранойи (ригидности аффекта); VII—психастении (тревож­ности); VIII — шизофрении (индивидуалистичности, аутизации); IX — гипомании (оптимизма и активности, отрицания тревоги); О — социальной интроверсии (интроверсии-экстраверсии, социальных кон­тактов). Показатели по отдельным шкалам могут рассматриваться только в контексте общего «профиля личности».

Личностные опросники не дают нозологически-диагностической оценки, они лишь характеризуют особенности личности в момент об­следования. «Профиль личности» не должен оцениваться как «диа­гностическая этикетка» (Ф. Б. Березин и соавт., 1976). Однако полу­чаемые при таком исследовании результаты существенно дополняют картину патопсихологического синдрома. Так, код с подъемом по­казателей по шкалам VI и VIII MMPI характерен для параноидных состояний различной этиологии (при шизофрении, эпилептических бредовых психозах). Для маниакальных состояний характерен код с подъемом по шкале IX и снижением по шкалам II и особенно О. При депрессивных состояниях отмечается максимальное повышение по шкале II, а также умеренное повышение по шкалам VII и VIII, резкое снижение показателя по шкале IX.

Личностные опросники не являются самостоятельным методом исследования, они могут использоваться с опи­санными выше патопсихологическими методиками типа «функциональных проб», принцип построения которых основан на специально подобранной экспериментальной нагрузке в ситуации деятельности, т. е. в эксперимента­льной ситуации.

Психолог анализирует результаты патопсихологичес­кого исследования, сопоставляет его с данными клини­ческого наблюдения и готовит заключение для клиницис­та. Приводим пример патопсихологического исследова­ния больного шизофренией. *

Больной Н., 18 лет. Заболел год назад, будучи учеником 10-го класса. Стал недисциплинированным, грубым с родителями и учите­лями, забросил учебу, а затем и вовсе оставил школу. Не работает,

несколько раз совершал хулиганские поступки, начал употреблять спиртные напитки. В психическом статусе: формальный контакт, аф­фект неопределенный. Наличие бреда и галлюцинаций выявить не удается. Несколько манерен. Речь витиевата, склонен к резонерским рассуждениям.

Соматоневрологически — без особенностей.

Дифференциальный диагноз между психопатией и психопатопо­добный течением шизофрении.

Патопсихологическое исследование.

Память и внимание существенно не нарушены. Живой и равно­мерный темп сенсомоторных реакций. Уровень обобщения и отвле­чения не снижен. Об этом свидетельствует правильное выполнение больным ряда заданий, требующих образования сложных аналогий и оперирования абстрактными понятиями. В то же время на фоне этих правильных решений отмечаются ошибочные, основанные на вы­делении слабых признаков. Так, больной объединяет в одну группу трубку, ножницы и катушку и исключает наперсток, мотивируя это тем, что «все они имеют сквозные отверстия, а наперсток сделан по типу гнезда». Эти суждения носят характер соскальзываний и в про­цессе опыта не корригируются. В ряде случаев больной предлагает несколько вариантов решения одного и того же задания, в том чи­сле и правильный, но ни одному из них не отдает предпочтения. На­пример, получив для исключения таблицу с изображенными на ней самолетом, пчелой, вентилятором и гвоздем, он рассуждает следую­щим образом: «Все зависит от подхода. Если положить в основу принцип одушевленной природы, то отличается пчела. Если подойти с позиций аэродинамики, то надо исключить гвоздь. А если исходить из практического значения, то легче всего обойтись без вентилятора. Он нужен для субъективного комфорта, так как фактически он жа­ру не ослабляет».

Пиктограммы больного эмоционально выхолощены. Так, к сло­ву «счастье» он рисует автомобиль («Это счастье — прокатиться с ветерком»), к слову «печаль» — морскую поверхность («Слезы соле­ные, и в море вода соленая»). Некоторые пиктограммы основаны на созвучиях, например к слову «справедливость» больной рисует пра­вую руку и объясняет это следующим образом: «Справедливость — это значит найти правого, и рука правая».

В сюжетно незавершенных и эмоционально насыщенных рисун­ках не видит эмоционального подтекста, описание этих рисунков производит, прибегая к формально-резонерским характеристикам. Так, по поводу репродукции картины И. Н. Крамского «Объяснение» говорит: «Наверное, отец-военный и дочь. Усталость после осмотра музея».

Не воспринимает юмор в сериях рисунков Бидструпа. Рассмат­ривая рисунки, на которых изображен спящий под деревом и смею­щийся во сне человек, который по пробуждении увидел, что его ли­зала корова, больной говорит: «Сны хорошие ему снились. Привлек он своим хохотом корову. Она подошла и начала его щекотать, раз­будила. Если хочешь отдохнуть на природе, осмотри сначала место, не ложись спать около пасущегося стада».

При исследовании самооценки неадекватно высоко оценил се­бя по показателям здоровья, счастья, характера. Отсутствует рас­судительное отношение к своему состоянию: «Я здоров, меня сюда зря поместили. И характер у меня лучше, чем у многих других».

1/2+8 726

229

Таким образом, при обследовании выявлены явления формального мышления с соскальзываниями и разнопла­новостью, которые так же, как и обнаруженные у больного аффективно-личностные изменения, характерны для ши­зофрении.

СОМАТОНЕВРОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

При диагностике психического заболевания нельзя не учитывать соматическое и неврологическое состояние бо­льного. Речь идет не только о диагностике сопутствую­щего заболевания, что, конечно, тоже очень важно, так как наличие его в значительной мере влияет на возмож­ности проведения активной терапии. И инсулинокоматоз-ная терапия, и лечение электросудорожными припадка­ми, и назначение курсовых доз психотропных препара­тов требуют внимательного исследования соматоневролс-гического статуса больного, поскольку для проведения этих видов лечения необходимо исключить возможные противопоказания, к которым относятся заболевания внутренних органов (сердца, легких, печени, почек), эн­докринных желез, глаз (высокая степень близорукости, глаукома).

Не в меньшей степени психиатра интересует сомато-неврологический статус больного в плане психиатриче­ской диагностики. Речь идет о соотнесении — клинико-описателытом и причинно-следственном — психопатоло­гических и телесных болезненных признаков, обнаружи­ваемых у больного. Одни из этих телесных признаков «вписываются» в психопатологическую картину заболе­вания, дополняют ее, делают более нозологически специ­фической, как, например, типичное для прогрессивного паралича ослабление или отсутствие реакции зрачков на сзет при сохранении реакции на аккомодацию и конвер­генцию. Еще более важны и представляют значительные диагностические затруднения телесные признаки, которые ставят перед психиатром вопрос о том, с каким заболе­ванием он имеет дело, каковы взаимоотношения между соматическим и психическим в каждом конкретном слу­чае. Здесь возможны соматогенные психозы, эндогенные психозы, возникшие и протекающие на соматически неблагополучной почве, что, в свою очередь, накладыва­ет отпечаток на психопатологические проявления и осо­бенности динамики. Соматическое заболевание может

быть фактором, провоцирующим психическое заболева­ние; возможно и простое сосуществование психического и соматического заболеваний, без существенного влия­ния их друг на друга; наконец, речь может идти о при­соединении интеркуррентного соматического заболева­ния к психическому (при этом психические расстройства могут усиливаться или, наоборот, нивелироваться).

В методическом отношении соматическое и невроло­гическое исследования психически больного мало чем от­личаются от обычного клинического исследования. Они проводятся теми же приемами и используют те же лабо­раторные данные (биохимические, серологические и т. п.), что и в соответствующих клиниках. Своеобразие обу­словлено лишь особенностями контакта с больным, час­то не сообщающим о себе необходимых сведений, не пре­дъявляющим соматических жалоб. Именно поэтому, а также из-за снижения реактивности организма у психи­ческих больных часто просматривается пневмония, про­текающая как бы бессимптомно, без кашля, явных аус-культативных и перкуторных признаков. С особенностя­ми, привносимыми в клиническую картину соматического заболевания психическим состоянием больного, должны быть знакомы работающие в психиатрической клинике консультанты — терапевты, фтизиатры, хирурги, невро­патологи.

Основные диагностические затруднения возникают при необходимости соотнесения психопатологической и соматической симптоматики — что первично и что вто­рично, что является этиологическим фактором, а что иг­рает лишь патогенетическую или патопластическую роль.

PI хотя давно отшумели бывшие очень актуальными для психиатров в начале прошлого века споры между «психиками» и «соматиками», но и сейчас мы нередко встречаем тенденции утрирования или игнорирования со­матической патологии при постановке психиатрического диагноза. И та и другая крайность совершенно недопус­тима.

Психиатрическая диагностика требует адекватного соотнесения симптомов соматической и психической пато­логии во времени, с учетом степени выраженности и эти-опатогенетической значимости. Наиболее четко эти прин­ципы сформулированы А. В. Снежневским (1974, 1985), отметившим чрезвычайное многообразие причинно-след­ственных отношений между ними. Так, отмечается, что

72+8*

231

далеко не всегда достаточно одной причины, чтобы воз­никла болезнь, это происходит при стечении ряда обсто­ятельств. Можно говорить об известной констелляции этих факторов, при которой причина может проявить себя.

Далеко не каждое соматическое или инфекционное заболевание либо травма головного мозга вызывает пси­хическое заболевание. Как указывает А. В. Снежневс­кий, «линейное» понимание причин не объясняет всей сложности возникновения любых, в том числе психичес­ких, заболеваний. Инфекция или психогения может быть причиной возникновения инфекционного психоза или нев­роза. Однако это положение должно рассматриваться с осторожностью при выяснении происхождения болезни у конкретного больного. Так, гриппозная инфекция у одно­го больного проходит без психической патологии, у дру­гого она становится причиной возникновения острых эк­зогенного типа реакций, которые могут носить либо пре­ходящий характер, либо привести к формированию хро­нически протекающего органического психосиндрома, у третьего после перенесенного гриппа развивается клини­ческая картина шизофренического процесса, причем ес­ли вначале у него еще наблюдается 'экзогенно обуслов­ленная симптоматика (например, астеническая), то впос­ледствии она исчезает. В последнем случае А. В. Снеж­невский отмечает еще и то обстоятельство, что причина не равна следствию — ничтожная причина породила да­леко идущие последствия. Поэтому он высказывает прин­ципиально важное положение о том, что, подчиняясь законам детерминизма, первоначальные «линейные» свя­зи начинают расширяться и дополняться индивидуальны­ми свойствами больного. В результате происходит слож­ное опосредование внешних и внутренних факторов, внеш­няя причина становится внутренней.

Знание закономерностей, обусловливающих понима­ние возможной роли соматических и неврологических факторов очень важно для решения конкретных диагнос­тических задач. Оно как бы предопределяет возможный диапазон диагностических гипотез. Сам же диагноз в каждом отдельном случае строится, с учетом наблюдае­мого у больного комплекса симптомов и их анализа в те­чении заболевания, при котором удается выделить наи­более значимые патогенетические и патокинетические мо­менты. При этом существенную роль играет привлечение дополнительных методов исследования. Так, в частности, наблюдая шизофренные состояния, развившиеся пос­ле гриппа, и проследив судьбу ряда этих больных катам-нестически, мы можем особенно подчеркнуть роль в по­становке диагноза результатов патопсихологического ис­следования. Как правило, в первые дни заболевания при патопсихологическом исследовании на первый план выс­тупала картина экзогенного характера — значительно повышенная истощаемость, выраженное ослабление ак­тивного внимания, нарушения динамики мыслительной деятельности, главным образом по типу недостаточной последовательности суждений. Вскоре, по мере того как шли на убыль клинические проявления острой экзоген­ного типа реакции, у некоторых больных отмечались ха­рактерные для шизофрении изменения мышления и аф­фективно-личностной сферы. С течением заболевания эти обнаруживаемые при патопсихологическом исследовании результаты оказывались стойкими, отмечалась тенденция к их усилению (на смену соскальзываниям в ряде слу­чаев приходила разорванность мышления, углублялся аффективный дефект). Этому же соответствовала и ста­билизация клинической картины шизофренического про­цесса. В других случаях происходило формирование ор­ганического психосиндрома, достаточно четко прослежи­ваемое в динамике патопсихологических исследований.

С большими трудностями психиатр сталкивается тог­да, когда шизофренная симптоматика сочетается с хро­нически протекающими соматическими заболеваниями, например с ревматизмом. И в этих случаях диагностика опирается на выявление присущих экзогенным процес­сам признаков, например триады ревматических психо­зов Легран дю Солля (депрессивное настроение, ступор, галлюциноз). Н. Я. Дворкина (1975) указывает на диаг­ностическое значение при ревматических психозах таких симптомов, как фрагментарность расстройств сознания, явления психического автоматизма, депрессивное содер­жание бредовых и галлюцинаторных переживаний, зна­чительный удельный вес болевых и тягостных соматичес­ких ощущений, астенические проявления. При протраги-рованных ревматических психозах появляются симпто­мы, указывающие на органический характер поражения головного мозга. Здесь также велика роль клинико-лабо-раторных данных, свидетельствующих о наличии ревма­тического процесса и отражающих его динамику. Форми­рование органического психосиндрома сказывается и на динамике патопсихологических показателей.

Приводим краткое описание нескольких наблюдений, при которых в установлении психиатрического диагноза важную роль играла оценка данных соматического и не­врологического исследований.

Больной Ш., 38 лет, инженер. По характеру несколько вспыль­чив, раздражителен. Спиртные напитки употребляет эпизодически. На работе и в семье обстановка благополучная.

За месяц до психического заболевания на ногах перенес острую вирусную инфекцию с высокой температурой. После этого чувство­вал общую слабость, повышенную утомляемость.

Настоящее заболевание началось остро, когда больной проводил отпуск с женой в селе у ее родителей. Этому предшествовал пере­грев на солнце — неумеренно, до красноты, загорал. В течение неде­ли ежедневно выпивал до 150—200 г водки. Проснувшись утром, испытал сильный страх, тревогу. Вначале страх носил неопределен­ный характер, затем появилась мысль, что его хотят убить родные жены, которые приняли его фамильярные похлопывания ее за из­биение. Все вокруг казалось измененным — и солнце не так, как раньше, светило, и лица людей выглядели злобными, зловещими. Изменилось и самоощущение—руки и ноги были как ватные, плохо подчинялись ему. Казалось, что его мыслями кто-то руководит, что он находится под гипнозом. Ему как будто подсказывали мысли. Выбежал на улицу с топорам и просил встреченного мальчика-пле­мянника зарубить его. Полураздетым убежал к реке. Увидев людей, испугался их, разделся и забрался на дерево. Затем после уговоров согласился одеться и пошел в дом. За ужином, чтобы преодолеть страх, попросил рюмку водки. Облегчения не почувствовал. Ушел к себе в комнату. Когда жена с братом вошли туда, внезапно закри­чал: «Умрите!» Нарастало психомоторное возбуждение, и больной был помещен в местную психиатрическую больницу, где лечился око­ло двух недель. Первое время в больнице отмечалась такая же симптоматика: чувство страха, утверждения, что его хотят убить другие больные, являющиеся сообщниками родственников жены, убе­жденность в их сговоре против него. Наблюдалось повышение темпе­ратуры тела до 37,8°.

Постепенно стал спокойнее, инкапсулировалась, угасла бредовая симптоматика, начало восстанавливаться рассудительное отношение к перенесенному. Помнил не все, в частности болезненные пережи­вания, совпавшие с периодом резкого психомоторного возбуждения. Временами вновь появлялись чувство страха, отдельные бредовые переживания. Так, после того как жена по совету врачей сделала ему инъекции витаминов, в связи со страхом отравления больной спря­тал шприц.

В Киевскую психиатрическую больницу поступил через месяц после начала заболевания с жалобами астенического характера. Про­дуктивная психопатологическая симптоматика отсутствовала. Клини­чески и при патопсихологическом исследовании отмечалась астения (ослабление запоминания, сосредоточения активного внимания, яв­ления повышенной истощаемости при исследовании интеллектуаль­ной работоспособности, отдельные недостаточно последовательные, но легко корригируемые в ситуации опыта ошибочные решения).

Для данного наблюдения типично острое начало за­болевания, возникшего в связи с компликацией несколь­ких экзогенных факторов — постинфекционной астении, употребления алкоголя в течение недели ежедневно, ги­перинсоляции. Выраженный страх в дебюте психоза но­сил характер тремы, но он же сопровождал и все течение |§араноида, протекавшего с картиной острого чувствен­ного бреда. Последний относится к несистематизирован­ным параноидам и характеризуется внезапностью возник­новения фабулы бреда, ее наглядностью и конкретностью. Болезненные переживания неустойчивы, полиморфны, риффузны, эмоционально насыщены. В чувственном бре­де искаженно отражается болезненно измененный смысл реальных событий внешнего мира.

Параноид протекал на фоне помраченного сознания, глубина которого не оставалась постоянной. Вначале можно было говорить о состоянии, близком к сноподоб-ному с деперсонализационно-дереализационными вклю­чениями, затем отмечалось углубление расстройств соз­нания, признаком чего явилась и амнезия болезненных переживаний этого периода. Выход из психоза — в состо­яние выраженной астении. Все это позволяет расцени­вать данное наблюдение как острую экзогенного типа ре­акцию.

В следующем наблюдении речь идет о сочетании в клинической картине психопатологической симптомати­ки и признаков заболевания эндокринных желез.

Больной Ш., 28 лет, студент. По характеру всегда был веселым, остроумным, мягким, чувствительным. Легко учился.

Психическое состояние изменилось в 1981 г.— появилась рас­сеянность, с трудом воспринимал услышанный на лекции материал, стал трудно учиться. Начал избегать общения со сверстниками, пре­жними товарищами. Появилось чувство неполноценности — физичес­кой и умственной. Начал недоверчиво, с подозрением относиться к окружающим. Появились мысли о своей сексуальной несостоятель­ности. Летом 1982 г. в санатории страдал от одиночества из-за ме­шающей общению с окружающими пассивности. Принимал транкви­лизаторы. В обществе боялся сказать что-нибудь невпопад и быть осмеянным. Будучи на производственной практике, усматривал пре­небрежительное отношение к себе и какой-то особенный смысл в по­ступках и высказываниях окружающих. Самовольно уехал домой. Родителям сказал, что ехал на машине, у которой были подделаны номера. Говорил о слежке за ним.

Был помещен в психоневрологический диспансер, где находился около месяца. Там отмечались те же бредовые высказывания, а так­же подавленное настроение. В соматическом статусе уже в то время было отмечено повышенное питание (по заключению терапевта — ожирение II степени), однако этот признак, а также и транзиторпые повышения артериального давления не были приняты во внимание. Ьыла диагностирована параноидная шизофрения, и после лечения нейролептиками и общеукрепляющими средствами больной был вы­писан без улучшения.

Учиться не смог, приехал домой. Время проводил в постели, жа­ловался на плохую память, чувство пустоты в голове. Говорил, что ему недоступно абстрактное мышление, что он стал пассивно под­чиняемым, соглашается с любой сказанной ему глупостью. Читал психиатрическую литературу, находил у себя признаки психического заболевания.

В 1982 г. лечился в областной психиатрической больнице (ин-сулинокоматозная терапия, нейролептики). Повторно получал инсу-линокоматозную терапию в 1983 г. С нею связывали то, что больной очень располнел — до 120 кг (при росте 180 см). Получил академи­ческий отпуск. Отказался от инвалидности и поступил рабочим на сахарный завод. Избегал общения с сотрудниками. Считал, что все окружающие видят, что он какой-то не такой, как все. Жаловал­ся на плохую сообразительность, ухудшение памяти. Настроение было пониженным. Утверждал, что перестал понимать шутки. Из-за того, что ему было тяжело разговаривать с людьми, предпочитал ночные смены и работы, выполняемые в одиночку.

В августе 1985 г. проконсультирован в Республиканском психо­неврологическом центре. Обращено внимание на резко выраженные нарушения жирового обмена, лунообразное лицо больного, наличие на животе и бедрах полос растяжения розово-фиолетового цвета, сухость кожи. Клинически и патопсихологически характерные для ши­зофрении расстройства мышления и аффективно-личностной сферы не обнаружены. С диагнозом синдрома Иценко — Кушинга больной на­правлен в эндокринологический стационар, где был установлен ди­агноз болезни Иценко — Кушинга и произведена двусторонняя де­струкция надпочечников. Нормализовались биохимические показате­ли (17 КС и 17 ОКС), снизилось АД, уменьшилась масса тела, по­степенно исчезли трофические изменения кожи, улучшилось общее состояние.

В настоящее время не обнаруживает психопатологической сим­птоматики, восстановлен в институте, успешно учится на заочном отделении, повышен по работе.

Анализ данного наблюдения показывает, что установ­ление ведущего синдрома представляло известные слож­ности. Психопатологическая картина не могла быть опре­делена однозначно, единственным синдромом. В начале заболевания обнаруживалась выраженная астения, затем прослеживался переход к астеноадинамическому синд­рому, и, наконец, появилась фобическая симптоматика. В дальнейшем оформился синдром, который можно оп­ределить как дисморфоманически-деперсонализационный. Сочетание дисморфомании и деперсонализации психиат­рами наблюдается часто (М. В. Коркина, 1984). Что ка­сается параноидной и депрессивной симптоматики, то она никогда не носила самодовлеющего характера. По

М. В. Коркиной, идеи отношения и гипотимия входят в триаду признаков синдрома дисморфомании, сочетаясь с представлениями больного о своей измененности. Син­дром дисморфомании в настоящем наблюдении сущест­венно отличался от классических вариантов. Дело в том, что у больного были реальные основания судить о своей телесной измененности, но эти идеи приобрели характер утрированных и трансформировались в деперсонализа-ционные представления об измененности своего «Я», сво­их личностных свойств.

Ошибочная диагностика на ранних этапах заболева­ния была обусловлена недооценкой соматического состо­яния больного, выделением параноидных переживаний в ведущий синдром, игнорированием сохранности эмоцио­нальной сферы. На ранних этапах болезни не было про­ведено и патопсихологическое исследование. Эти обстоя­тельства сыграли важную роль, так как от своевремен­ной и адекватной диагностики в известной мере может зависеть эффективность проведения лечения при болезни Иценко—Кушинга. В данном наблюдении правильность диагностики психического расстройства как эндокрин­ного психосиндрома была подтверждена и ex juvantibus.

В следующем наблюдении речь идет о сочетании з клинической картине шизофренных расстройств и при­знаков органической патологии головного мозга.

Больной Ф., 38 лет. Отец умер от не известного нам заболева­ния в психиатрической больнице. Ф. заболел в 1978 г. Испытывал страх, тревогу, не спал, отказывался от приема лекарственных средств. Высказывал бредовые идеи преследования, отношения. Несколько раз лечился в городском психоневрологическом диспансере и днев­ном стационаре с диагнозом травматически-инфекционного психоза, протекающего с шизофреноподобным синдромом (в анамнезе у бо­льного несколько черепно-мозговых травм без потери сознания, по поводу которых он не был госпитализирован, и тяжелый грипп). В то время не были замечены какие-либо проявления недостаточно­сти моторики, неврологическая симптоматика отсутствовала.

В 1982 г. в связи с ухудшением состояния больной был направ­лен на стационарное лечение в психиатрическую больницу. При по­ступлении отмечалась та же бредовая симптоматика, больной был мало доступен в плане болезненных переживаний. В отделении опи­сан формальный контакт, ответы больного носили односложный ха­рактер. Помимо отрывочных идей отношения и преследования об­ращали на себя внимание жалобы на головную боль, слабость, бессонницу, плохую память. Больной говорил, что не в состоянии вы­полнять элементарную физическую работу. Соматоневрологическое ис­следование патологии не выявило. Был установлен диагноз вялоте­кущей шизофрении с неврозоподобной симптоматикой и проведена инсулинокоматозпгя терапия в сочетании с нейролептическими сред­ствами.

После выписки состояние продолжало ухудшаться, появились и быстро прогрессировали гиперкинезы конечностей и всего туловища. Больной все больше обнаруживал свою несостоятельность в повсед­невной жизни. Он уходил из дома, на улице нередко падал, разби­вался, покупал совершенно ненужные вещи. Был агрессивен по от­ношению к матери. По-прежнему говорил, что окружающие к нему плохо относятся, следят за ним, преследуют его.

В 1985 г. вновь поступил в больницу. Был возбужден, отмеча­лась эхофразия — многократное повторение услышанных фраз. Об­наруживал явное интеллектуально-мнестическое снижение. Стерео­типно повторял, что здоров, сам ходит по магазинам и все закупает, сам себя обслуживает. Отмечались выраженные хореатические ги­перкинезы. Движения быстрые, беспорядочные, разбросанные, непро­извольные, размашистые. Мышечный тонус не изменен. Несколько повышены сухожильные рефлексы с обеих сторон.

Больной проконсультирован в Республиканском психоневроло­гическом центре. При осмотре отмечены хореатические гиперкинезы. Память значительно снижена, особенно оперативная. Внимание не­устойчиво. Выраженное интеллектуальное снижение — затрудненное образование несложных обобщающих понятий, невозможность со­ставить рассказ по картинкам, справиться с элементарными ариф­метическими задачами, грубые нарушения счета. Больной стереотип­но повторяет прежние бредовые высказывания, обнаруживает явле­ния анозогнозии. Эмоциональна неустойчив, эксплозивен.

Диагноз: хорея Гентингтона.

Интерес этого случая в том, что бредовый психоз воз­ник задолго до появления хореатических гиперкинезов, тогда как, по данным Э. Я. Штернберга (1967), парано­идные синдромы при хорее Гентингтона чаще наблюдают­ся через 3 года после начала заболевания. Это, естест­венно, затрудняло своевременную диагностику и отра­жалось на проводимом лечении. Этой же особенностью случая можно объяснить и то обстоятельство, что в дебю­те психического заболевания внимание лечащих врачей не акцентировалось на поисках органической церебраль­ной патологии (с помощью патопсихологического и ЭЭГ-исследования) и на выявлении признаков недостаточнос­ти моторной сферы, которые при хорее Гентингтона час­то предшествуют появлению гиперкинезов (неуклюжесть, неловкость моторики, неусидчивость, появление лишних, размашистых движений). Особенность данного наблюде­ния и в том, что параноид у больного не только не обна­руживал тенденции к развитию, усложнению, но, наобо­рот, скоро распался по мере углубления деменции.

Все эти обстоятельства свидетельствуют о достаточ­но широком диапазоне психопатологических проявлений при хорее Гентингтона, которые должны учитываться при ее диагностике, и о необходимости углубленных по­ясков органической церебральной патологии в начале не совсем типично протекающих (по внешнему оформле­нию — шизофренных) психозов. В представленном на­блюдении основанием для такой направленности диаг­ностических поисков могли служить жалобы больного, расценивавшиеся как проявление неврозоподобной сим­птоматики.

СПЕЦИАЛЬНЫЕ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ В ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ ДИАГНОСТИКЕ

Рентгенологическое исследование в психиатрии исполь­зуется главным образом в диагностике органических за­болеваний головного мозга. Основные виды его — кра­ниография и контрастные методы исследования головно­го мозга.

Краниография позволяет обнаружить изменения стро­ения черепа, являющиеся признаком заболевания го­ловного мозга, например опухоли. Так, иногда клиничес­кая картина шизофреноподобного психоза наблюдается при опухолях гипофиза. В этих случаях рентгенологичес­ки обнаруживаются изменения турецкого седла, особен­но четко выявляемые при прицельном исследовании. Не­редко по результатам краниографии можно косвенно су­дить о расположении патологического очага, например по смещению обызвествленного шишковидного тела оп­ределить полушарие, в котором локализуется опухоль. Очаги обызвествления, располагающиеся в виде цепочек в паравентрикулярном отделе головного мозга в сочета­нии с обнаруживающимися при этом деформациями че­репа являются признаком врожденного токсоплазмоза.

Изменения черепа вследствие воздействия внутриче­репного патологического процесса проявляются разрас­танием или дефектом костной ткани, усилением рисунка борозд сосудов, участвующих в кровоснабжении опухо­ли, другими признаками.

Косвенными рентгенологическими симптомами гидро­цефалии являются общее увеличение размеров черепа, изменение его формы, уплощение основания, усиленный рисунок костей свода черепа. Повышение внутричерепно­го давления сказывается в изменениях турецкого седла, его порозности, усилении рисунка пальцевых вдавлений на внутренней поверхности костей свода черепа. У детей и подростков признаком гидроцефалии может служить расхождение незаращенных черепных швов.

Повышение внутричерепного давления является при­знаком, общим для ряда заболеваний головного мозга: опухоли, абсцесса, гематомы. В тех случаях, когда повы­шенное внутричерепное давление сочетается с гидроце­фалией, говорят о гипертензионно-гидроцефалическом синдроме.

При необходимости исследовать состояние сосудов го­ловного мозга проводят церебральную ангиографию с введением рентгепоконтрастиых веществ или радиофар­мацевтических препаратов. При таком исследовании врач получает данные о состоянии сосудистой системы мозга, а также возможность по характерному изменению рисун­ка сосудов предположить наличие локальной мозговой патологии (опухоли).

Из контрастных методов рентгенологического иссле­дования головного мозга в психиатрии особенно распрост­ранен метод пневмоэнцефалографии. В желудочковую систему головного мозга и в подпаутинное пространство вводят воздух или кислород путем спинномозговой пунк­ции. В зависимости от характера патологического процес­са количество вводимого воздуха составляет от 60 до 150 мл (количество выпускаемой спинномозговой жид­кости на 10—15 мл меньше).

Метод пневмоэнцефалографии применяют главным образом для диагностики объемных процессов и атрофи-ческих изменений в головном мозге.

Признаками опухоли головного мозга на пневмоэн-цефалограмме являются смещение желудочков, наруше­ние проходимости путей оттока спинномозговой жидкос­ти, недостаточное заполнение воздухом подпаутинного пространства соответственно стороне поражения, явле­ния внутренней гидроцефалии боковых и III желудочков без смещения их в сторону при локализации опухоли в задней черепной ямке. Рентгенологическое исследование в этих случаях должно включать как минимум четыре снимка — в передней, задней и двух боковых проекциях.

Атрофия мозговой ткани проявляется признаками внутренней и наружной гидроцефалии. Нозологически-специфическое значение данных пневмоэнцефалографии для диагностики атрофических процессов ограничено: ат­рофия мозговой ткани наблюдается при пресенильных деменциях, прогрессивном параличе, эпилепсии, послед­ствиях черепно-мозговой травмы, в то же время некото­рые из этих заболеваний характеризуются известными особенностями пневмоэнцефалограмм. Так, при прогрес­сивном параличе отмечается увеличение всех желудочков и заполнение воздухом подпаутинного пространства.

Особенно важное значение пневмоэнцефалография приобрела в дифференциальной диагностике болезней Пика и Альцгеймера. Так, G. Breitenfeld (1940) считал ее одним из важнейших методов прижизненной диагнос­тики этих заболеваний и называл его аутопсией in vivo. При этом значительно большее диагностическое значение имеет не характеристика скоплений воздуха в подпау-тинном пространстве (обычно в обоих случаях воздух об­наруживается в лобных и височно-теменных областях), а состояние желудочковой системы. Для болезни Пика ха­рактерно расширение боковых желудочков и, что особен­но важно, их передних рогов. При болезни Альцгеймера отмечаются диффузное увеличение всей желудочковой си­стемы, расширение не только передних, но и задних рогов боковых желудочков, указывающее на атрофические из­менения теменно-затылочных областей головного мозга.

При эпилепсии на пневмоэнцефалограмме чаще все­го наблюдаются явления атрофии мозговой ткани — ко­ры больших полушарий, подкоркового вещества при внут­ренней гидроцефалии. Наблюдаются также рубцовые из­менения и нарушения циркуляции спинномозговой жид­кости.

Компьютерная аксиальная томография — метод ней-рорентгенологической диагностики, основанный на про­хождении рентгеновских лучей через различные среды поглощения в полости черепа и таким образом послойно регистрирующий различие плотности мозговой ткани. С помощью данного метода получают систему аксиаль­ных срезов головного мозга. Результаты исследования попадают на миниатюрную ЭВМ; предварительно на спе­циальных детекторах энергия рентгеновского луча пре­образуется в электрические сигналы. При этом улавлива­ются достаточно тонкие различия в плотности тканей мозга (на 0,2—0,5 %).

Методом компьютерной аксиальной томографии ус­пешно диагностируются опухоли, абсцессы и гематомы головного мозга, патологические процессы, приводящие к нарушениям циркуляции спинномозговой жидкости в желудочковой системе, последствия черепно-мозговых травм. Этот метод дает хорошие результаты при диагнос­тике атрофических заболеваний головного мозга и, в пер­вую очередь, при необходимости дифференциальной ди­агностики болезней Пика и Альцгеймера.

Электроэнцефалография — метод, основанный на ре­гистрации биопотенциалов головного мозга. Электроэн­цефалограмма (ЭЭГ) отражает суммарную активность многих миллионов нейронов. Регистрация производится с помощью прибора — электроэнцефалографа, который состоит из устройства, усиливающего очень слабые био­электрические сигналы (напряжением десятки и сотни микровольт) в миллионы раз, регистрирующего и запи­сывающего устройств.

Основные феномены ЭЭГ включают в себя ритмиче­ские и неритмические колебания.

Ритмические колебания характеризуются определенной частотой, амплитудой и конфигурацией.

Различают: альфа-ритм — частота 8—12 Гц, ампли­туда до 100 мкВ, конфигурация синусоидальная; бета-ритм— частота 14—40 Гц, амплитуда до 15 мкВ, конфи­гурация характеризуется заостренностью вершин; гам­ма-ритм — частота свыше 25—30 Гц, амплитуда до 25 мкВ, часто налагается на более медленные колебания; дельта-ритм — 0,5—3 Гц, амплитуда различна, но пре­восходит амплитуду нормального альфа-ритма и может достигать 150—200 мкВ, конфигурация разнообразная (синусоидальная, округлая, заостренная); тета-ритм •— частота 4—7 Гц, амплитуда и конфигурация такие же, как у дельта-ритма.

Альфа- и бета-ритмы характерны для ЭЭГ взрослого здорового бодрствующего человека. Альфа-ритм, наи­более выражен в затылочной области. Дельта- и тета-ритмы считаются проявлением мозговой патологии.

Неритмические колебания бывают одиноч­ными и групповыми. Основные варианты этих колебаний: пик— короткая (длительностью до 50 мс) волна заост­ренной формы, амплитуда свыше 100—150 мкВ (иногда до 1000 мкВ); острая волна-—длительностью до 100 мс и более, амплитуда различна; быстрые асинхронные ко­лебания— длительность до 10 мс и меньше; пароксизма-льная активность — группы или разряды колебаний по­тенциалов с частотой и амплитудой, резко отличающи­мися от доминирующих на ЭЭГ.

Пароксизмальная активность может выражаться груп­пами острых или медленных волн, различными их ком­бинациями. К последним относятся комплексы пик — волна и острая волна— медленная волна.

ЭЭГ-исследование чаще всего используется в диагно­стике органических поражений головного мозга. Нозоло­гическая специфичность получаемых с его помощью дан­ных относительна, тем не менее ЭЭГ имеет известные осо­бенности при эпилептических процессах, опухолях, атро-фических заболеваниях головного мозга. Основные воп­росы, на которые дает ответ ЭЭГ-исследование, касаются наличия или отсутствия органического поражения голов­ного мозга, динамики течения патологического процесса, локализации поражения в головном мозге. Однако при этом следует помнить, что возможны результаты, не всег­да соответствующие клинике. Так, в ряде случаев у боль­ных эпилепсией на ЭЭГ отсутствуют признаки патоло­гии. Они могут быть выявлены при повторных исследо­ваниях или с помощью некоторых функциональных па-грузок— ритмической световой стимуляции и гипервек-тиляции. Иногда быстрая (форсированная) нормализа­ция показателей ЭЭГ (исчезновение пароксизмальной ак­тивности) происходит под влиянием противосудорожной терапии; при этом наряду с урежением или полным ис­чезновением судорожных припадков в клинике отмеча­ется появление психотических состояний.

Для эпилепсии наиболее характерны ЭЭГ-признакн патологической активности (судорожной, конвульсивной): пики, острые волны и комбинации типа пик — Еолна и острая волна — медленная волна. Диагностическое зна­чение эпилептической активности особенно велико в свя­зи с тем, что она регистрируется у больных эпилепсией и в межприступном периоде. Во время большого судо­рожного припадка на ЭЭГ отмечаются высокоамплитуд­ные медленные волны или комплексы пик-волна, они не­сколько предшествуют началу припадка и заканчивают­ся одновременно с ним.

При многократном ЭЭГ-исследованнн по доминиро­ванию пароксизмальной активности в определенной об­ласти можно установить локализацию эпилептогенного очага, что имеет важное значение для нейрохнрургичес- • кого лечения.

Обнаружение пароксизмальной активности при отсут­ствии в клинической картине судорожных или бессудо­рожных пароксизмов свидетельствует о так называемой судорожной готовности. Это явление представляется очень важным в проведении экспертной работы, особенно в практике военно-психиатрической экспертизы.

При грубоочаговой патологии головного мозга (опу­холи, абсцессы, кисты, рубцовые сращения на поверхнос­ти мозга) наиболее пораженному участку соответствует зона снижения биоэлектрической активности, но в окру­жающих здоровых тканях под влиянием раздражения продуцируются высокоамплитудные волны, разряды бы­стрых колебаний. При глубинном расположении очага поражения на ЭЭГ отмечаются признаки диффузной па­тологии коры большого мозга, общемозговые измене­ния—дизритмия, дезорганизация (исчезновение харак­терного распределения ритмов и симметричности актив­ности полушарий большого мозга), появление диффуз­ной патологической активности. Общемозговые измене­ния ЭЭГ не носят регионарного характера, как это видно из названия. Для топической диагностики очага пораже­ния имеют значение главным образом те особенности ЭЭГ, которые присущи поверхностной локализации очага.

При пресенильных деменциях ЭЭГ-исследование может облегчить прижизненную дифференциальную диагностику между болезнями Пика и Альцгеймера (Э. Я. Штернберг, 1967).

При болезни Альцгеймера преобладает неравномер­ный ритм (4—6 Гц) с амплитудой волн 30—60 мкВ, на который наслаиваются полиморфные медленные волны более высокой амплитуды. Характерна сглаженность ре­гионарных различий в отведениях от различных облас­тей мозга. Несмотря на наличие регионарной сглажен­ности, амплитуда колебаний в передних отделах мозга все же выше, чем в задних. У большинства больных от­сутствует реакция ритма ЭЭГ на воздействие световых и звуковых раздражителей.

При болезни Альцгеймера на фоне диффузных обще­мозговых изменений электрической активности отмеча­ются локальные патологические знаки — острые волны, более высокая амплитуда медленных колебаний. Следу­ет, однако, отметить, что при наличии в клинической кар­тине заболевания эпилептиформных припадков комплек­сы пик — волна наблюдаются крайне редко и исчезают, несмотря на прогрессирование заболевания и учащение эпилептиформных припадков.

При болезни Пика на ЭЭГ преобладает альфа-ритм низкой или средней амплитуды. Регионарные различия в отведениях от передних и задних отделов головного моз­га так же, как и при болезни Альцгеймера, сглажены. На ЭЭГ отсутствуют локальные патологические знаки. В бо­льшинстве случаев обнаруживается адекватное следова­ние ЭЭГ ритму световых и звуковых раздражителей.

Эхоэнцефалография — метод исследования головного мозга с помощью ультразвука. Ультразвуковые сигналы, направленные слева и справа, отражаются на границах сред, различающихся своими физическими свойствами. Такими границами являются места соприкосновения кос­тей черепа и кожи, мозгового вещества и спинномозго­вой жидкости, мозгового вещества и сосудистых образо­ваний. По времени возвращения ультразвукового сигна­ла определяется латеральное смещение расположенных медиально мозговых структур.

Метод эхоэнцефалографии полезен для диагностики органических поражений головного мозга, приводящих к смещению структур мозга (опухоли, абсцессы, гематомы, острые нарушения мозгового кровообращения). При этом в случае объемного процесса величина М-эха в поражен­ном полушарии будет больше, чем в противоположном, а при атрофических процессах, наоборот, меньше. М-эхо — это сигнал, отраженный от стенок III желудочка и шиш­ковидного тела. В норме величина его не превышает 1,5— 2 мм. Смещение оказывается тем большим, чем больше объемное образование и чем сильнее выражен сопрово­ждающий его отек мозга. Особенно значительным оказы­вается смещение при злокачественном характере опухоли. При внутримозговых опухолях оно выше, чем при внемоз-говых. Смещение М-эха наблюдается и при ограниченных менингоэнцефалитах. Особенно велико оно при абсцес­сах мозга (12—14 мм).

Метод эхоэнцефалографии помогает и в диагностике внутренней гидроцефалии: вершина сигнала М-эхо ока­зывается расщепленной на два зубца, что обусловлено отражением сигнала от далеко отстоящих друг от друга стенок III желудочка, появляются дополнительные эхо-сигналы.

Реоэнцефалография основана на различной проводи­мости электрического тока тканями мозга в зависимости от их состава и кровенаполнения. Сопротивление ткани электрическому току определяется степенью ее кровена­полнения. Это позволяет характеризовать тонус сосудов головного мозга и состояние кровообращения в них.

При исследовании методом реоэнцефалографии ис­пользуют переменный ток частотой 80—150 кГц, силой до 10 мА. При прохождении пульсовой волны сопротивле­ние тканей изменяется в пределах от 0,25 до 2 Ом.

С помощью реоэнцефалографии получают характерис­тики пульсовой волны. Сглаженность волны свидетельст­вует о снижении эластичности стенок сосудов головного мозга, короткие волны — о повышении сосудистого тону­са. Объем пульсовой волны определяется отношением ее амплитуды к общему сопротивлению при данном отве­дении. О сосудистом тонусе судят по результату сопос­тавления восходящей фазы волны с длительностью вол­ны в целом.

При церебральном атеросклерозе в связи с потерей эластичности стенок сосудов отмечается сглаженность пульсовой волны, на вершине ее появляется плато. При гипертонической болезни уже в начале заболевания дик-ротический зубец смещается ближе к вершине волны, об­разуется плато; в дальнейшем происходит уменьшение амплитуды волн и закругление их вершин.

Специфические картины реоэнцефалограммы наблю­даются и при других формах мозговой патологии, проте­кающих с явным поражением сосудов головного мозга (при головной боли сосудистого генеза, закрытой череп­но-мозговой травме с образованием гематомы, инфаркте мозга).

СИМУЛЯЦИЯ ПСИХОЗОВ

Существует представление, что никакая болезнь так лег­ко не симулируется, как психическая. А. Н. Молохов (1937) писал, что стоит заключенному лечь, не отвечать на вопросы, отказываться от еды, и врач, не имея анам­нестических сведений, будет, во всяком случае на некото­рое время, в затруднении при необходимости диагности­ки. Однако существует и противоположный взгляд, а именно, что никакой симулянт не сможет на протяжении длительного времени выдержать психическое напряже­ние, необходимое для симуляции.

Современный человек часто обращается к чтению ли­тературы, относящейся к различным отраслям знания, в том числе и к вопросам психиатрии. Психиатры в повсед­невной практике чаще, чем прежде, встречаются с прит­ворством, в основе которого лежат почерпнутые из специальной литературы сведения о психических отклоне­ниях. Так, нередко симулянты заявляют о якобы имею­щихся у них «голосах», стремлениях к самоубийству, жа­луются на «навязчивые» мысли, «плохую память». Тип, характер симуляции в известной мере соответствуют жиз­ненной ситуации, в которой находится притворщик, но особенно зависят от свойств его личности и жизненного опыта. Симулирующий эпилептоид и симулирующий ис-тероид демонстрируют различные картины притворства.

Симуляцию можно определить как притворное изоб­ражение болезни с корыстной целью. Симулянт своим притворным поведением стремится получить для себя вы­году, например освободиться от наказания, получить ин­валидность, пенсию, справку, подольше оставаться в бо­льнице, вместо того чтобы находиться в тюрьме.

У некоторых психиатров существует представление, что симулянт — всегда человек психически неполноцен­ный, но что он показывает не то, чем он болен на самом деле. Такую крайнюю точку зрения не следует, конечно, распространять на все случаи симуляции. Нередко симу­лируют психические расстройства люди психически впол­не здоровые. Существует и такая точка зрения на диаг­ностику симуляции, что количество симулянтов, которых в своей практической деятельности встречает психиатр, обратно пропорционально его опыту, т. е. чем опытнее психиатр, тем он реже констатирует симуляцию. Конеч­но, от опыта врача зависит умение больше увидеть и пра­вильнее оценить состояние больного. Однако известно, что и очень опытные психиатры, бывало, не распознавали симулянта.

Н. Н. Тимофеев (1949), рассуждая о частоте симу­ляции, говорил, что этот вопрос не может разрешаться. Частота симуляции, по его мнению, зависит от многих факторов. Например, в экспертном учреждении симуля­ция наблюдается чаще, чем в обычной больнице. Имеет значение социальный фактор. Симуляция — форма со­циально обусловленного поведения, отражающая труд­ности, испытываемые отдельными людьми и обществом на определенном историческом этапе. Так, в западноев­ропейской психиатрической литературе был отмечен зна­чительный рост симуляции после первой мировой войны.

Симуляция — это всегда притворство. Но не всякое притворство следует рассматривать как симуляцию.

В патологии существует притворство особого рода. Речь идет об истерии, которую старые авторы называли то «бегством в болезнь», то «великой актрисой», то «обе­зьяной», то «великой симулянткой». Уже одни эти обо­значения говорят о том, что для многих психиатров гра­ницы между симуляцией и истерией не очень четки.

Дифференциальная диагностика между симуляцией и истерией практически очень важна. Мы полагаем, что ос­новное различие заключается в том, что симулирующий субъект знает, что он здоров, а притворяется больным. При истерии же субъект знает, что он болен, а другие по­лагают, что он притворяется.

Истерию и симуляцию объединяет то, что и симулянт и истерический больной всегда преследуют определенную цель. Оба они извлекают выгоду из патологического со­стояния. Для обоих, по выражению И. П. Павлова (1932), симптом условно-желателен. И симулятивная, и истери­ческая симптоматика возникает под влиянием психоген­ных обстоятельств. Различие заключается в том, что бо­льной истерией — человек, как говорил И. П. Павлов, как бы хронически загипнотизированный, симптомы у него являются результатом самовнушения, благодаря которому и создаются такие внутрицеребральные отно­шения, которые И. П. Павлов определял как роковые. При симуляции этого нет. Можно сказать, что роковые отношения вступают в действие при длительной симуля­ции, когда показываемый симулянтом симптом постепен­но автоматизируется, вырывается из-под воли пациента. Различия между симуляцией и истерией в таких случаях исчезают, вступают в действие роковые отношения.

Чаще всего симулируются состояния речедвигатель-ного возбуждения, слабоумия, галлюцинации и бред. А. Н. Молохов говорил, что при длительной симуляции обнаруживаются выраженные в различной степени от­гороженность между собой и врачом, изображение дет­ской наивности и потери знаний, усиление и извращение своих особенностей и переживаний. Это можно видеть в каждом случае симуляции.

Симуляция проявляется и в сообщении ложных анам­нестических сведений. Находящиеся в отделении на эк­спертизе могут писать письма своим близким, советуя сообщать врачам неверные сведения. Так, один симулиру-

ющий эпилепсию давал советы, как надо рассказывать врачам о якобы бывающих у него судорожных припад­ках; другие в письмах просят сообщать о патологической наследственности, третьи — о психопатологических про­явлениях, якобы имевших место в их жизни в прошлом.

При так называемой превентивной симуляции человек обращается к психиатру, исходя из того, что факт реги­страции его в диспансере у психиатра может сослужить ему хорошую службу в будущем. Обычно такого рода субъекты недолго задерживаются в стационаре, где со­общают ложные анамнестические сведения, заносимые в историю болезни. Для правонарушителя факт пребыва­ния в психиатрической больнице в прошлом, задолго до начала следствия, представляется особенно ценным. По­лучив психиатрический диагноз, симулянт предъявляет его на суде, использует для будущего. Из жалоб в таких случаях наиболее часты жалобы на «голоса», «бессон­ницу», «тоску», «плохие мысли», мысли о самоубийстве или желании убить другого.

Гр. С. поступил в клиническое отделение с жалобами на депрес­сивное состояние. Врач приемного покоя отметил в истории болезни необходимость строгого надзора в связи с суицидальными мыслями. Через несколько дней к врачу явился отец поступившего. Он инте­ресовался состоянием своего сына, спрашивал мнение о диагнозе, выражал беспокойство. Еще через два дня отец снова явился в кли­нику и предъявил врачу повестку следователя, вызывающего сына для собеседования. Оказывается, что помещенный в стационар мо­лодой человек совершил правонарушение. Наблюдение в стационаре позволило убедиться в том, что он советовался предварительно со знакомым психиатром, прочитал соответствующую психиатрическую литературу. Это типичный случай превентивной симуляции.

При распознавании симуляции полезно руководство­ваться некоторыми положениями.

  1. Всегда важно определить целенаправленность си­муляции, выяснить для себя ее мотивы, помня, что са­мым частым мотивом является намерение избежать на­казания за совершенное преступление. Иногда мотивом оказывается стремление добиться каких-либо благ. Бы­вает, что симуляция рассчитана на избавление от ответ­ственности в будущем.

  2. Признание обследуемого в том, что он не болен, а на самом деле симулировал, не является еще основанием для вывода, что это в действительности симуляция. По­добные утверждения могут являться выражением идей самообвинения или диссимуляцией.

9 720

3. Наиболее часто симулянт при обследовании предъ- являет жалобы, свидетельствующие о его якобы умст- венной несостоятельности, плохой памяти, недостаточных ориентировках. Тщательное наблюдение за ним, однако, позволяет выявить противоречащие жалобам способности приспособления к ситуации, в которой он находится.

  1. В большинстве случаев симулянт демонстрирует чрезмерно яркие, выраженные признаки психического за­болевания. Известно, что наиболее тяжкие процессуаль­ные психические расстройства протекают неярко.

  2. Имеет значение обнаружение явлений несовмести­мости симптомов в едином психопатологическом ансамб­ле, хотя всегда следует иметь в виду возможность пре­вентивного знакомства симулянта со специальной пси­хиатрической литературой. При однократном обследова­нии, кратковременном наблюдении и неполноценном анамнезе обмануться может даже опытный психиатр.

  3. Психиатр в процессе обследования симулянта или подозреваемого в симуляции субъекта должен скрывать свои предположения и подозрения. В таких случаях мож­но дать симулирующему возможность заключить, что ему удалось обмануть врача. Недопустимо, чтобы обсле­дуемый мог из беседы с психиатром выносить полезные для себя диагностические сведения. В диалоге не следует проявлять заинтересованности в получении сведений о симптомах, соответствующих определенным нозоло­гическим формам. Некоторые психиатры рекомендуют проводить в присутствии обследуемого беседы с другими психиатрами на темы о картинах болезни и строить эти беседы так, чтобы они оказывали на подозреваемого в си­муляции внушающее воздействие. Иногда результаты этого сказываются уже в ближайшие дни появлением косвенно внушенных симптомов. Так внушаются симу­лянту симптомы, которые выпадают из определенного но­зологического ансамбля, и таким образом определяется нарушение критерия соответствия.

  4. При подозрении на симуляцию обследование необ­ходимо проводить длительно в условиях закрытого пси­хиатрического стационара.

  5. Следует обращать внимание на особенности мими­ки симулянтов. В случаях так называемой простой симу­ляции неискушенные притворщики в ответ на простые вопросы дают мимический портрет необычайного умст­венного напряжения мышц, что находится в известном противоречии со спокойной мимикой при решении вопро­сов повседневности.

Под метасимуляцией понимают удерживание карти­ны перенесенного психического заболевания. Речь здесь идет о целевом, вполне сознательном изображении при­знаков уже закончившегося душевного заболевания. В плане дифференциальной диагностики имеет значение ряд обстоятельств.

При метасимуляции, как и вообще при всякой симуля­ции, незаметно движение симптомов. Они статичны; если это обстоятельство не учитывается, возникают ошибки в диагнозе.

Длительность метасимуляции различна. Распознава­ние здесь наиболее трудно, особенно когда психоз, чаще всего реактивный, уже прошел, а симулянт предъявляет жалобы на «голоса» и «преследования». В подобных слу­чаях к «голосам» прислушиваются, ведут с ними разго­воры. Однако фантазия довольно скоро иссякает, обсле­дуемый истощается. Характер предъявления бредовых идей стереотипен. Динамика под влиянием лечения, ес­тественно, отсутствует, как и отсутствует тот соматичес­кий фон, который обычно наблюдается при реактивных состояниях. Принцип соответствия не выдерживается. Целостная структура депрессивных состояний не воспро­изводится — то, что при реактивном состоянии было глав­ным — слезливость, тоска, двигательная заторможен­ность, отступает при метасимуляции на задний план, а то, что было эпизодом, вкраплением в картину болезни, например бредовые идеи, пуэрильность, псевдодемент-ность, выступает на первый план и создается впечатле­ние клинического штампа. Симптомы не трансформиру­ются, а в воспроизведениях пуэрилизма у симулянтов проявляется живая фантазия, что несвойственно истинно­му пуэрилизму.

Симуляция психического заболевания наблюдается и у психически больных (А. А. Говсеев, 1899). В этих слу­чаях наличие патологической почвы приводит к тому, что в симуляции искажаются мотивы и цель. Это не симуля­ция в истинном смысле, характерная для психически здо­ровых, а патологическое притворство, при котором об­наруживается смешение притворства и болезненных признаков. Такая патологическая симуляция бывает при олигофрении, депрессивных и маниакальных состояниях, эпилепсии, алкоголизме, шизофрении. При каждом из этих заболеваний картина симуляции отличается специ­фическими особенностями, обусловленными действитель­но существующим психическим заболеванием.

При патологической симуляции можно наблюдать как бы паразитирование ее на основном заболевании, и в слу­чаях, когда у больного имеется осознание своего дефек­та, симуляция направлена на то, чтобы использовать име­ющийся психический дефект. Н. И. Фелинская (1977) ука­зывает на интерес, который представляет симуляция у больных шизофренией, стремящихся к диссимуляции своего бреда и изображающих другое, вовсе не свойст­венное им душевное заболевание.

Следует сказать, что резко выраженная деменция полностью исключает возможность симуляции, так как слабоумие не способствует ни составлению планов дей­ствия, ни осуществлению их. При глубокой олигофрении мы никогда не встречаемся с симуляцией, поскольку си­муляция требует сознательной инициативы.

У людей с умственной отсталостью симуляция обычно сводится к утрированию тех психических нарушений, ко­торые им свойственны с детства. В симуляции у них от­четливо проступают различные противоречия и несоот­ветствия. Это симуляция весьма примитивного свойства. Отвечая неправильно на задаваемые ему вопросы, такой симулянт в то же время неплохо ориентируется в обста­новке отделения, общается с наиболее сохранными боль­ными; обнаруживая несостоятельность в счете на приеме у врача, он отлично играет в домино, где ему приходит­ся справляться со счетными операциями.

У симулянтов-олигофренов сами манеры симуляции, способы, к которым они прибегают для реализации при­творства, еще более подчеркивают их духовную бедность и умственную ограниченность. Для них весьма характер­но подчеркнутое, умышленное преувеличение имеющих­ся психических нарушений в поведении в трудной для них обстановке. Для страдающих неглубокой дебильнос­тью симулировать — значит усугублять свойственную им недостаточность, стремление «показать» свою бо­лезнь.

При симуляции симптоматика, воспроизводимая си­мулянтом, не укладывается в раыки какой-либо одной известной формы психического заболевания. Признаки, используемые симулянтом, часто друг с другом несовмес­тимы. Эксперт должен учитывать, что у симулянтов от­сутствует развитие симптоматики во времени, у них одни и те же формы поведения на протяжении всего времени наблюдения.

Конечно, есть симулянты, имеющие психиатрический опыт, добытый ими во время пребывания в психиатричес­ких стационарах в прошлом. Они знакомы с предметом симуляции. Но и здесь наблюдение играет большую роль в раскрытии притворства.

Усложнению картин симуляции способствуют свойст­ва характера, такие особенности, как склонность к теат­ральности, демонстративности поведения.

Симулянт изображает психически больного, и его ин­теллектуальный уровень играет роль в этом изображе­нии. Оно может быть крайне элементарным, наивным, но иногда достаточно сложным и включать различные про­явления, типичные, по мнению симулянта, для психоти­ческих состояний.

При распознании симуляции большое значение имеет анамнез.

В диагностике симуляции может помочь патопсихоло­гическое исследование. Симулирующие, как правило, де­монстрируют свою интеллектуально-мнестическую несо­стоятельность. Это особенно выраженно при исследовании методиками явно оценочно-количественного характера, например при запоминании 10 слов, отыскивании чисел в таблицах Шульте. Учитывая это, подозреваемому в си­муляции обследуемому нельзя давать экспериментальные задания по возрастающей степени сложности — более лег­кие задания следует чередовать с более трудными. Таким образом легче обнаружить выраженную неоднородность уровня достижений обследуемого в ситуации эксперимен­та. Важно и отношение симулирующего к инструкции врача. Если врач указывает, что тот выполняет задание плохо, это не только не приводит к улучшению, но, наобо­рот, нередко поиск чисел в последующих таблицах Шуль­те замедляется еще больше («сопротивление инструк­ции») .

Следует, однако, помнить, что такого рода результа­ты характеризуют не только симуляцию, но и установоч­ное поведение обследуемого в более широком смысле, т. е. они могут обнаруживаться и при психогенно-реак-тивных состояниях, особенно истерически окрашенных. Поэтому данные патопсихологического исследования ока­зываются значимыми лишь при сопоставлении с клини­кой — анамнезом и психическим состоянием больного. Об этом следует помнить и в процессе самого патопсихоло­гического исследования. Проводящий исследование пси­холог или врач должен начать работу с сопоставления психического состояния больного в палате (по данным наблюдения персонала и записям в истории болезни) и в лаборатории.

Опыт показывает, что чем более наивным, нелепым и обнаженным по своей целевой тенденции является при­творство, тем глубже степень интеллектуального сниже­ния субъекта.

ВОПРОСЫ МЕТОДОЛОГИИ ДИАГНОЗА. ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ

Различают понятия диагностики как процесса и средства познания и диагноза как результата этого процесса, од­нако альтернативное разделение этих понятий методоло­гически безосновательно (М. С. Роговин, 1979). Естест­венно рассматривать диагностику и диагноз как две стороны врачебного мышления, две его стадии. В то же время представлять диагноз в качестве сугубо конечного результата также было бы неверно. В динамике своей ди­агностическое врачебное мышление движется не по пря­мой, а по спирали, время от времени возвращаясь к уже пройденным стадиям. Таким образом, диагностическое суждение возникает на разных стадиях диагностическо­го процесса, но каждый раз оно носит качественно иной характер. Примером этого является диагностика, прово­димая на разных семиотических уровнях — симптомато-логическом, синдромологическом, нозологическом. Пси­хиатр выдвигает диагностическую гипотезу, в процессе дальнейшей его деятельности эта гипотеза проверяется, уточняется, дополняется, усложняется, пересматривается, пока не начинает соответствовать сущности патологичес­кого процесса и стоящим перед психиатром задачам. В значительной мере задачам проверки правильности диагностической гипотезы отвечает принцип соответствия (Я. П. Фрумкин, И. Я. Завилянский, 1964), включающий в себя соотношение состояния больного с анамнезом, сро­ками течения болезни и обнаружением признаков, харак­теризующих длительность болезни, особенности движения симптомов в анамнезе и отражения его в состоянии боль-

ного. Принцип соответствия определяется также призна­ками, наиболее полно, типично отражающими сущность болезни, и признаками, имеющими дополнительное зна­чение, соотношением данных лабораторных исследований с клинико-психопатологическими особенностями, сомато-неврологическими симптомами, соответствием синдромов основным типам течения, совместимостью типичных и не свойственных заболеванию признаков в развитии болез­ни, их сочетаниями.

Понятно, что психиатрический диагноз нельзя пред­ставлять как нечто единое, стабильное, нединамичное. Он так же динамичен, как и сам диагностический про­цесс, и, говоря о психиатрическом диагнозе, мы под­разумеваем, в сущности, множество диагностических гипотез, меняющихся и приобретающих возможное совершенство в самом течении диагностического про­цесса.

Именно такое динамическое понимание диагноза по­зволяет рассматривать его не в плане альтернативы ди­агноза узнавания и диагноза методического. Первый является диагнозом памяти (увиденное врач сравнивает со своим прошлым опытом, со сведениями, почерпнуты­ми из соответствующих статей и руководств), в нем от­сутствует элемент исследования и велика роль интуиции; второй основан на изучении всех характерных проявле­ний болезни и отклонений от типичной картины, особен­ностей течения, предшествующих заболеванию измене­ний. Это исследовательский диагноз. Как отмечал А. В. Снежневский (1970, 1985), с этого этапа происхо­дит дальнейшее углубленное раскрытие сущности болезни, диагноз становится все более полным и сливается с про­гнозом. Таким образом, А. В. Снежневский подчеркивал, что эти два вида диагноза взаимосвязаны в динамике ди­агностического процесса. Было бы неправильным предпо­лагать возможность проведения диагностики сразу же на уровне методического диагноза, минуя стадию диаг­ноза узнавания. Более того, можно думать, что диагноз узнавания играет роль ориентировочной стадии диагно­стического процесса.

Диагностический процесс, как уже отмечалось, осу­ществляется на разных уровнях — симптоматологическом, синдромологическом и нозологическом. Наиболее четко это можно представить на примере шизофрении. В иссле­дованиях, предшествовавших работам Е. Bleuler (1911), были получены данные о достаточно большом количест­ве симптомов, наблюдающихся при шизофрении. Нередко авторы, впервые описывавшие эти симптомы, пытались трактовать их в качестве патогпомоиичных для шизофре­нии (мы сознательно, в целях упрощения изложения, не прибегаем к прежним названиям, под которыми шизоф­рения фигурировала), впоследствии, как правило, высо­кая специфичность отдельных симптомов не без основа­ний оспаривалась, появлялись указания на то, что анало­гичные проявления наблюдаются и при других заболева­ниях, а иногда — даже при известных психологических состояниях у здоровых людей (например, аутистическое мышление у фантазирующих детей или в сновидениях у взрослых, под влиянием аффекта).

Е. Bleuler впервые произвел деление симптомов ши­зофрении по клиническому принципу на основные (обя­зательные, облигатные) и добавочные (дополнительные, факультативные). К первым, наблюдающимся при всех без исключения формах шизофрении, были отнесены рас­стройства ассоциативной деятельности, аутизм, эмоцио­нальное отупение, т. е. главным образом симптомы выпа­дения, негативные; ко вторым — бредовые идеи, галлю­цинации, кататонические симптомы. Добавочные симпто­мы наблюдаются при отдельных формах шизофрении. Этим разделением симптомов шизофрении было положе­но начало их ранжированию, квалификации соответст­венно диагностической значимости.

Было бы, однако, неправильно считать, что диагности­ческое значение имеют лишь обязательные симптомы. Это особенно относится к ранней диагностике шизофре­нии. Так, в специальных работах, посвященных ранним признакам шизофрении, одни авторы (W. Mayer-Gross, 1938) особое значение придавали таким факульта­тивным симптомам, как аутохтонные иллюзии, ката­тонические симптомы, слуховые галлюцинации, дру­гие авторы (Ю. В. Каннабих, С. А. Лиознер, 1934) — псевдогаллюцинациям в виде беззвучных окликов и т. д.

Стадия си мптоматологи ческой диагностики бесспорно носит характер начальной, ориентировочной. На этой стадии основная задача—выделить особо значи­мые в диагностическом отношении симптомы и по патоге­нетическому принципу объединить их в симптомокомплек-сы, синдромы. Эта же тенденция прослеживается и при

№

изучении концепции К. Schneider о симптомах первого ранга при шизофрении.

Синдромологический уровень предваряет но­зологическую диагностику. Он не только более точно на­целивает психиатра в диагностически-нозологическом от­ношении, но и сохраняет свое незыблемое значение для уточнения нозологического диагноза. И здесь речь может идти о синдромах различного ранга. Одни, более абстра­гированные, обобщенные, являются предварительным эта­пом диагностического мышления врача (например, эн­догенно-органический психосиндром), другие — носят более частный, конкретный характер и способствуют уточ­нению диагностики, внося определенные нюансы в обоб­щающие синдромы (например, характер нарушений ре­чи при эндогенно-органическом психосиндроме или обнаружение абулии либо, напротив, расторможенности, помогающие уточнить локализацию патологического про­цесса в лобной области головного мозга).

Таким образом, в динамике диагностического про­цесса психиатр, пройдя соответствующий семиотический уровень, не отбрасывает полученные при этом данные, а использует их для уточнения, конкретизации диагности­ческой модели более высокого ранга.

Теоретической предпосылкой разрешения проблем пси­хиатрической диагностики и диагноза является система нозологических взглядов. Речь идет не только и не столько о принятой научной классификации болезней, сколько о понимании принципов нозологической специ­фичности психопатологических проявлений.

В отечественной психиатрии проблеме нозологической специфичности придавалось большое значение на всех этапах развития нашей науки. Первый этап ее представ­лен концепцией симптомокомплексов в психиатрии, раз­работанной С. С. Корсаковым (1893) и А. Е. Щербаком (1901). В историческом аспекте она предшествовала ис­следованиям А. Е. Hoche (1906, 1912), К. Bonhoeffer (1908, 1910), Е. Kraepelin (1920). В рамках данной концепции симптомокомплексы рассматривались применительно к клинико-нозологической систематике и не противопос­тавлялись нозологическим формам, они понимались как стереотипно повторяющиеся, сравнительно немногочис­ленные сочетания отдельных психопатологических симп­томов, как типовые формы психического реагирования. Разным психическим заболеваниям присущи различные сочетаний симптомокомплексов и различная их последо­вательность. Хотя основные черты того или иного симпто-мокомплекса при различных психических заболеваниях остаются постоянными, тем не менее отмечалось, что в соответствии с психозом симптомокомплексы приобрета­ют своеобразный оттенок (нюанс клинической картины). В советской психиатрии указывалось на четкость и пра­вильность постановки проблемы диагностической значи­мости синдромов в работах С. С. Корсакова и А. Е. Щер­бака, являющихся отправным пунктом и для современ­ной разработки учения о синдромах (О. В. Кербиков, 1949).

А. С. Кронфельд (1940) писал об относительной спе­цифичности психопатологических синдромов, клинически определяемой частоте тех или иных симптомокомплексов при определенных психозах, о типичности синдромов для болезней. Принимая в дискуссии между Е. Kraepelin и А. Е. Hoche сторону первого. А. С. Кронфельд выделял понятие патогномоничных для определенных психичес­ких болезней синдромов, без которых, по его мнению, не может быть ни нозологии, ни диагностики, ни прогности­ки. Патогномоничным синдромам, по А. С. Кронфельду, противостоят гетеротийические компенсаторные механиз­мы (например, обусловленные особенностями личности больного), придающие им известную атипичность. Под­черкивая исключительную методологическую сложность проблемы синдромологии и нозологии в психиатрии, А. С. Кронфельд за основу ее разрешения брал понятие нозологической единицы, нозологическую систематику, принцип безусловного клинического «или-или».

О. В. Кербиков (1947) для изучения вопроса о нозо­логической специфичности и взаимной связи психопато­логических синдромов привлек клинико-статистический метод исследования и сформулировал ряд принципиаль­ных положений, представляющих большой интерес для дальнейшей разработки проблемы. Связи между синдро­мами и заболеваниями различны по форме и существу — при одних заболеваниях создаются как бы условия для возникновения того или иного синдрома, при других —■ таких условий нет. Например, амнестический синдром возникает при старческих и других психозах, протекаю­щих с синдромом слабоумия, но он не типичен для забо­леваний, характеризующихся наличием галлюцинатор­ного, кататонического, гебефренного, параноидного синд­ромов. Так, он совершенно нехарактерен для шизофрении. Не встречается он и при заболеваниях, протекающих пре­имущественно с аффективными симптомокомплексами, например при маниакально-депрессивном психозе. Эта связь между синдромами и нозологическими единицами («коррелятивная связь» — по О. В. Кербикову) и опреде­ляет специфичность («предпочтительность») синдромов. Во взаимоотношениях между синдромами можно отме­тить их взаимное родство (синтропию), антагонизм (дис-тропию) и нейтральность. Этот принцип делает понятным возможное объединение синдромов в синдромокомплексы, обладающие особенно высокой нозологической специ­фичностью. Благодаря этому определяется «синдромоло-гический ассортимент» каждой нозологической формы, т. е. определенная группа наиболее часто наблюдаемых синдромов, соответствующих патогенетическим механиз­мам того или иного заболевания. Определяются так­же нозологические зоны, присущие различным синдро­мам.

Представляется возможным рассмотреть и взаимоот­ношения между заболеваниями, выделить возможности корреляции на этом уровне. Примером может служить частое сочетание церебрального атеросклероза с травма­тическим слабоумием, нередкое наличие сосудистой цере­бральной патологии при болезни Альцгеймера и практи­чески отсутствие ее при болезни Пика. Сочетание двух заболеваний иногда ничем себя не обнаруживает. Так, симптоматика сосудистой патологии может быть выявле­на лишь в начальной стадии болезни Альцгеймера, а за­тем она перекрывается более яркой и значительной атро-фической симптоматикой; в других случаях совместное течение двух заболеваний обнаруживает тенденцию к взаимному усилению психопатологических проявлений, например степень выраженности слабоумия у больных, перенесших в прошлом черепно-мозговую травму, к кото­рой через ряд лет присоединились явления церебрально­го атеросклероза, превышает таковую у больных того же возраста, но страдающих одним из этих заболеваний. Происходит как бы взаимное потенцирование психопато­логических признаков, озлокачествление их течения, свое­образный патологический синергизм (В. М. Блейхер, 1976). Это обстоятельство не может не быть принято во внимание при решении вопросов нозологической диагнос­тики.

В разработанной А. В. Снежневским (I960) концеп­ции нозологической специфичности психопатологических синдромов учитываются статика и динамика синдромов, факторы стереотипа развития заболевания и перераста­ния в патокинезе «малых» синдромов в «большие» соот­ветственно степени генерализации патологического про­цесса. Психопатологические синдромы соотносятся с кру­гом заболеваний, чем и обусловлена их большая или мень­шая нозологическая специфичность.

Концепция нозологической специфичности может быть представлена как разноуровневая динамическая система. Движение диагностического мышления врача-психи­атра в структуре этой системы осуществляется от симпто-матологического уровня через синдромологический к но-зологическому, но равно и в обратном направлении (ана­лиз и синтез). Как отмечает М. С. Роговин (1979), диаг­ностический процесс не может идти в одном направлении, основываясь, например, сугубо на индуктивных или де­дуктивных умозаключениях. Диагностический процесс ди­намичен и в силу этого он противостоит возможной ри­гидности врачебного мышления, неизбежно приводящей к диагностическим ошибкам. Направленность диагности­ческого мышления на разных его этапах может менять­ся, при этом временный переход движения диагностичес­ких суждений в направлении от синтеза к анализу полу­ченных результатов является лишь подготовкой к после­дующим синтетическим умозаключениям.