Глава 2

ИЗМЕНЕНИЯ В ОБЛАСТИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

Развитие структуры предложения в современном русском литературном языке выражено менее ярко, чем развитие сло­восочетаний, однако и в предложении происходят изменения, подобные тем, какие отмечаются в словосочетании: это сжатие синтаксических конструкций, несогласованность компонентов предложения. Процессы эти связаны с изменениями в органи­зации как словосочетания, так и предложения и в синтакси­ческой организации текста.

Изменения размера предложения

Даже приблизительное сопоставление размера словосочета­ний и предложений показывает общность процессов сокра­щения линейной протяженности конструкций обоих синтакси­ческих уровней. Не только сложные словосочетания порожда­ют более простые, а соответственно и более короткие, но и предложения становятся короче. Поэтому, прежде чем перейти к анализу новых тенденций в структуре простого предложения, следует обратить внимание на такую категорию, как размер предложения.

Обычно размер предложения исследуется в стилистических Целях: сравниваются тексты различной жанрово-стилистической принадлежности, например, художественные и научные, среди художественных - прозаические и поэтические, речь авто­ра и персонажей и т.д. Установлено, что средний размер предложения в научной и художественной прозе различается и это различие превосходит возможные авторские отклонения

[Щ

В чисто стилистические исследования включался и диахро­нический аспект. На различных хронологических отрезках (от 50 - 60 лет до двух столетий) показано изменение размера предложения в сторону его уменьшения. Это чаще всего объ­ясняется влиянием разговорной речи на отдельные функцио­нальные стили литературного языка¹.

Общий вывод об уменьшении размера предложения в рус­ском языке требует некоторых оговорок и разъяснений. Какие количественные характеристики существенны для определения размера предложения? Обычно пользуются понятием среднего размера, причем предложение сначала рассматривается без учета его структуры. Такое предложение (от точки до точки)

В.Г. Адмони называет цельным. Средний размер цельного предложения прежде всего имеет значение для стилистиче­ской характеристики текста, ибо читательское восприятие синтаксической сложности, легкости ~ громоздкости текста в значительной степени основывается на размере цельного предложения. По данным о среднем размере предложения можно сделать самые приблизительные стилистические наблю­дения. Для более углубленного анализа изменений граммати­ческого порядка необходимы данные об изменении размера предложения в зависимости от грамматического статуса самих предложений. Совершенно очевидно, что простые и сложные предложения в тексте должны различаться своими средними размерами и что соотношение простых и сложных предложе­ний (так называемый коэффициент сложности, обозначаемый обычно М) тесно связано со средним размером цельного пред­ложения. Важным показателем изменения размера предложе­ния является также и изменение так называемой средней сложности предложения (обозначаемой С). Ее определяют де­лением количества предикативных единиц в составе сложных предложений на количество сложных предложений.

Для грамматических наблюдений существенно и различие среднего размера самостоятельного простого предложения и простого в составе сложного, а также количественное соотноше­ние средних размеров простых предложений и сложных. Кон­стантным является соотношение, при котором наименьшим средним показателем представлено простое предложение в со-

5

В работах В.Г. Адмони настойчиво подчеркивается, что в грамматических исследованиях важны поиски именно грамматических, языковых, системных отно­шений, связанных с количественной стороной. Сочетая качественный и количе­ственный методы, Адмони показал изменения размера предложения в различных жанровых разновидностях немецкого литературного языка и стоящие за этим из­менения в размере словосочетаний (см. например: Адмони В.Г. Развитие струк­туры предложения в период формирования немецкого национального языка. Л-, 1966).

38

ставе сложного, большим - простое цельное и еще боль­шим - сложное предложение. Например, в языке середины XVIH в. это соотношение выглядело как 1 : 1,5 : 3. Но при постоянном увеличении средних размеров этих трех разновид­ностей предложения конкретные пропорции могут изменяться, что связано с грамматическими изменениями в простых и сложных предложениях.

Сопоставление данных, представленное в научной литерату­ре, имеет нередко весьма приблизительный характер. Анализ проводится на разном не только хронологически, но и функ­ционально материале. Диахронический подход. к проблеме из­менения размера предложения имеет объективные трудности, прежде всего в связи с историей функциональных стилей. На­пример, данные о размере предложения в публицистическом стиле, полученные на материале текстов 90-х годов XIX в. - 60-х годов XX в. [43], не могут быть сопоставлены ни с каки­ми данными, полученными на материале текстов более ран­них периодов, в силу более позднего становления этого стиля. Данные о размере предложения в художественной речи обыч­но противопоставляются данным о размере предложения в не­художественной, прежде всего научной, речи. Например, для XIX в. средний размер предложения в сплошном авторском повествовании в художественном тексте значительно меньше, чем в научном тексте (17,2 : 28,5 слова) [30]. Однако сопостав­ление подобных текстов для языка XVIII в. дает обратное со­отношение, что связано с особенностями художественной про­зы этого времени, представленной таким жанром, как оратор­ская проза, с длинными периодами, разветвленными предло­жениями и т.п.

Однако даже при указанной сложности сопоставления мож­но сделать некоторые общие выводы. Все исследователи отме­чают уменьшение среднего и наиболее вероятного размера цельного предложения¹. Общее впечатление уменьшения раз­мера предложения, связанное более всего с восприятием раз­мера цельного предложения в тексте, зависит от коэффициен­та сложности и средней сложности. Именно эти показатели в первую очередь уменьшаются с течением времени не только в художественном и публицистическом, но и в научном и даже официально-деловом стиле. Показательно, например, сопостав­ление синтаксической организации дореволюционных законода­тельных и дипломатических документов со стилистическими и синтаксическими особенностями первых правительственных документов Советской власти. В первую очередь уменьшается средний размер предложения за счет сокращения употребле­ния сложных предложений в текстах различных стилей. Про­исходит также некоторое сокращение количества предикатив­ных единиц в составе сложного предложения. Так, коэффици­ент сложности в языке середины XVIII в. был очень высоким, сложные предложения составляли от 52 до 86 процентов всех предложений в разных текстах (в научном стиле от 32 до 68 процентов) [44]. Средняя сложность сложного предложения также уменьшается. Если в языке XVIII в. она равна была в среднем 3, то в современных текстах, кроме художественных, она равна 2,2 - 2,5 [10]. Разумеется, речь идет о средних вели­чинах. В современных текстах, особенно в художественной прозе, можно встретить сложные предложения с большим ко­личеством простых предикативных единиц; некоторые тексты состоят в основном из сложных предложений (кстати, эти по­казатели часто коррелируют между собой).

Наиболее интересным представляется развитие простого предложения. Исследователи не отмечают заметного сокраще­ния его размера [30]. Однако обращение к анализу размера предложения на материале текстов 70 - 80-х годов XX в., отно­сящихся к четырем функциональным разновидностям русской речи (научный, художественный, публицистический, официаль- но-деловой стили), дало довольно любопытные данные. Напри­мер, выявлен средний размер цельного предложения: офици- ально-деловые тексты - 23,7 слова, художественные тексты - 21 слово, научные тексты - 22 слова, публицистические тек­сты -13,05 слова [10]. Факторы, лежащие в основе формирова­ния этих показателей, разнообразны. Наиболее существенным оказывается соотношение простых и сложных предложений. Отмечается следующая закономерность: во всех стилях, кроме художественного, преобладают простые предложения.

Каковы же средние размеры предложений по стилям? В научном стиле, которому в наблюдениях диахронического пла­на «повезло» более других, соотношение простых и сложных предложений (в процентах) 53 : 47. Средний размер простого предложения -16,4 слова. По сравнению с текстами XVIII - XIX вв. этот показатель увеличился одновременно с со­кращением количества сложных предложений. Средний размер сложного предложения - 27,8 слова. В XVIII в. простое предло­жение было в три раза короче сложного, в наши дни это раз­личие стало меньше [№}. Подобные факты находят объясне­ние в явлениях экстралингвистических.

Развитие научного стиля демонстрирует тенденцию к комп­рессии научной речи, связанной с увеличением емкости зна­ния и экономности способов его выражения. Простое предло­жение в научном стиле активизируется, выражая те значения, которые раньше выражались в сложных, отсюда и увеличива­ющийся размер его. Основные грамматические процессы - это «свертывание» сложных предложений и увеличение числа де- вербативных, деадъективных, инфинитивных оборотов, актив­ное употребление детерминирующих обстоятельств разнообраз­ной семантики и т.п. Кроме того, важным является факт упот­ребления в научном языке преобразованных синтаксических моделей, которые связаны с менее экономными способами пе­редачи содержания. Выделяя изосемические и неизосемические предложения по признаку равновесия ~ неравновесия семанти­ческих, морфологических и синтаксических свойств (ср.: Спортсмен прыгает. - Спортсмен делает прыжок), Г.А. Золо­това видит в неизосемических моделях новые конструктивные возможности, так как номинализация некоего действия требует нового сообщения. Неизосемические предложения дают кон­центрированную информацию, «поэтому их предпочитает книжная, научно-деловая речь, стилистически они отмечены чертами книжности» [17, 128].

Современные официально-деловые тексты содержат еще больше простых предложений - 81,1 процента, а их средний размер составляет 21,9 слова, в то время как средний размер сложного предложения равен 30,8 слова. Информация в офи­циально-деловом стиле передается также сжато, но нередки грамматические структуры, увеличивающие размер простого предложения, - это перечислительные ряды однородных ком­понентов, вставные и уточнительные конструкции. Можно ска­зать, что в научном и официально-деловом стилях «сближе­ны» размеры простых и сложных предложений в связи с их сходностью в функциональном и смысловом отношении.

Структуре научных и официально-деловых текстов противо­стоит организация публицистических текстов. В них отмечает­ся 56 процентов простых предложений, но средний размер их лишь 8,7 слова, а средний размер сложного предложения -18,3 слова. «Короткость» предложения в публицистическом стиле

41

свидетельствует о передаче информации в расчлененном виде, о тенденции к замене синтагматической прозы актуализирую­щей, о субъективированном изложении. Именно в языке пуб­лицистики отчетливо видно уменьшение размеров предложений.

Совершенно по-особому решается проблема размера пред­ложения в современной художественной прозе¹. Сравним при­меры из современной прозы с резко контрастирующим син­таксическим «устройством»:

Ему не хватало не только Ольги, не только Веры Нико­лаевны, этой в большинстве молчаливой с ним, старой, при­выкшей к определенному стилю жизни женщины, его тещи, с которой он так и не сумел, как ему казалось, наладить отношений, и не только Евдокии, которая будила его по утрам и подавала завтрак, но не хватало того гостиного мира, тех собиравшихся в его доме людей, которых он хотя и презирал, но которые, как он думал теперь, были все же людьми искусства, были тем обществом, без которого невоз­можна была бы, как убеждала его Ольга, творческая связь поколений; и он, всегда в душе смеявшийся над этой ее фра­зой, теперь, в отдалении от Песчаногорья, вглядываясь в то прошлое и видя его уже не таким, как все было на самом де­ле, испытывал чувство, будто его не то что обманули, но что по глупости и незнанию он обманулся сам, долгое время называя оригинал копией и не признавая его (Ан.);

Если плохое было бы обнаружено только в отделении у Санина - оправдание быстрое и расправа короткая. Но было много заведующих отделениями, и в результате стихийно возникло собрание. Юрий Михайлович оценил обстановку и выступил первым, чтобы задать тон. Он был краток: вино­ват, молод, исправлюсь. Но некоторые из заведующих отде­лениями отнеслись ко всему очень серьезно. Они предъявили встречные претензии к администрации. Получилось как на качелях. То коршунами падали на администрацию заведующие и тут же назад - администрация наступала на заведующих; потом опять оправдывались то администрация, то заведую­щие (Кр.).

Первый пример - единое предложение, - несомненно, оли­цетворяет ту ветвь современной художественной прозы, кото­рая следует традициям русской классической прозы. Так, отме­чено устойчивое воздействие «синтаксического почерка» Л.Толсто- го на авторскую речь советских писателей, например Ю.Бондаре- _ва—«характерные для Л.Толстого пространные периоды, разверну­тые сложные предложения, как бы построенные по принципу за­медленной съемки, свободное насыщение фразы причастными и деепричастными оборотами» [21,200 — 201].

Второй пример, приблизительно равный по объему перво­му, состоит из восьми предложений, три из которых - простые. Однако и сложные предложения не являются протяженными, почти все они состоят из двух предикативных единиц.

Значительная вариантность размера предложения в художе­ственной прозе и относительная стабильность в научных и официально-деловых текстах свидетельствует о стилевой ниве­лированное™ последних, где индивидуально-авторские языко­вые особенности затушевываются и вырабатываются единые синтаксические формы изложения.

В художественных текстах в среднем сложных предложе­ний больше, чем простых (62,5 процента), причем количество простых в составе сложного - тоже больше, чем в других сти­лях, - 3,1 предложения. Но в художественной прозе как само­стоятельное простое предложение, так и простое в составе сложного в среднем значительно короче сложного (простое -11 слов, сложное-25,8 слова). Примерно такое же соотношение и в публицистическом стиле (простые - 8,8 слова, сложные - 18,3 слова).

Итак, в каком же случае стали «короче» предложения? Очевидно, в тех публицистических и художественных текстах, которые имеют тенденцию к переходу в актуализирующую прозу, т.е. в расчлененную с повышенным субъективным зву­чанием. Но поскольку размер предложения является функцией его структуры, можно было бы предположить, что относитель­но стабильный размер простого предложения на протяжении полутора столетий гарантирует неизменность его структуры. Однако, во-первых, мы видим неоднородные размеры простого предложения в различных функциональных стилях современ­ного русского языка; во-вторых, иногда одинаковый размер предложений может скрывать различие в их структурной орга­низации. С размером простого предложения связано развитие средств осложнения как в подчинительной форме (обособлен­ные и необособленные структуры), так и в сочинительной (ря­ды однородных компонентов).

Изменения в употреблении синтаксически связанных компонентов предложения

Существенным аспектом структурной организации предло­жения является внутренняя синтаксическая компактность, цельность и синтагматическая спаянность. В этом плане важно рассмотреть явления, которые в традиционной грамматике на­зывают осложнением простого предложения. Если по размеру простое предложение изменяется мало, то по степени употре­бительности синтагматически связанных компонентов оно, не­сомненно, меняется.

Вопрос об осложнении простого предложения в последние десятилетия решается нетрадиционно. Хотя и в традиционном понимании осложнения много неоднозначного. В наиболее об­щем виде к явлениям осложнения простого предложения от­носят: однородные члены предложения, обособленные члены (согласованные и несогласованные определения, приложения, причастные и деепричастные обороты), уточняющие и поясня­ющие члены, вводные и вставные конструкции, обращения, междометия и частицы. Как видим, к «осложняющим» отно­сят все те синтаксические конструкции, которые с точки зре­ния грамматики не входят в формальный состав простого предложения.

Можно выделить два типа представления осложненного простого предложения. В учебных пособиях по русскому син­таксису и академических грамматиках раздел об осложненных предложениях, как правило, представлен очень скупо. В «Грамматике современного русского литературного языка» (т.е. в Грамматике-70) явления однородности, обособления и обращения описаны коротко, преимущественно в формальном отношении, в свете употребления словоформ по частям ре­чи с указанием типа синтаксической связи. В «Русской грам­матике» изложение этого материала несколько расширено: об­щее формальное описание дополнено наблюдениями об ин­формативной нагруженности полупредикативных оборотов при обособлении. Характерно и отсутствие в грамматиках и в боль­шинстве учебных пособий самого термина «осложнение про­стого предложения».

Совершенно иное представление об осложнении простого предложения находим в большинстве работ по семантическому синтаксису. Наибольший интерес вызывает та часть осложнен­ных (с традиционной точки зрения) конструкций, которая свя- эывается с дополнительными предикативными зонами просто­го предложения. Вводятся понятия «включенные предикаты», «предикатные актанты» и т.п. [5, 49]. Но и традиционные ви­ды осложнения рассматриваются в новом свете. Так, многие _из видов обособления по-новому описаны в работах А.А. Ка­мыниной, где понятия полупредикативности и обособления рассмотрены в плане организации высказывания в трех аспек­тах: формально-синтаксическом, семантическом и аспекте акту­ального членения.

Осложнение простого предложения получает несколько иное осмысление в связи с применением понятия пропозиции к характеристике семантического аспекта организации предло­жения. Мысль о том, что пропозиция выступает в языке в своем первичном виде как предложение, но может быть и в некоммуникативных разновидностях, была известна и в рус­ской грамматике XIX столетия. Синтаксические дериваты в форме причастия, деепричастия и аппозитивных оборотов рас­ценивались как «скрытые» сложные предложения (Н.И. Греч), как «сокращенные сложные предложения» (Ф.И. Буслаев), как результат «сгущения мысли» (А.А. Потебня). В наши дни от­мечено употребление номинативных единиц как знаков реаль­ной ситуации, создающих полипредикативность простого пред­ложения. Речь идет о девербативе и деадъективе. Предлагается даже включать девербатив и инфинитив, наряду с причастным и деепричастным оборотами, в полипредикативное осложнение модели предложения [17].

Г.А. Золотова квалифицирует неличные формы глагола и девербатив как способы вторичного, имплицитно-предикативно- го обозначения действия, как синтаксические дериваты глагола- предиката и приписывает им признак полупредикативности, так как в предложении они лишь частично реализуют преди­кативные категории времени, модальности, лица. Понятие по­лупредикативности нетрадиционно. Полупредикативность пони­мается как пятый шаг в модификации модели простого пред­ложения, как последняя ступень в синтаксическом поле пред­ложения и рассматривается совершенно независимо от поня­тия обособления.

Ср. иное понимание: «В результате полупредикативность в общем виде соотносится с периферией предложения (что не означает периферии высказывания) и связана с функцией обо­собленных определений и обстоятельств» [25, 13]. А.А. Камы­нина полупредикативность простого предложения с участием девербативов (ср.: Он любит пение птиц) связывает с лекси­кой, но не с уровнем формально-синтаксической организации простого предложения (в отличие от традиционных обособлен­ных конструкций). Как явление содержательной стороны пред­ложения оценивается предикативность детерминирующих об­стоятельств.

Возможны и иные толкования понятия осложнения просто­го предложения, например, при наблюдении над количествен­ной стороной вмещаемой простым предложением информа­ции. Отнесение к предикативному осложнению простого пред­ложения так называемых включенных предикатов (девербатив- ные, деадъективные, инфинитивные, причастные и деепричаст­ные формы) позволило установить зависимость между разме­ром предложения и количеством включенных предикатов. Так, в научном стиле размер полипрозитивного (полипредикативно- го) предложения почти в два раза больше, чем размер моно- пропозитивного предложения.

Таким образом, понятие осложнения простого предложения претерпевает в современных грамматических концепциях су­щественные изменения. Но в свете тенденций, наметившихся в синтаксической системе современного русского языка, инте­рес вызывают те стороны осложнения простого предложения (в традиционном его понимании), которые зависят от синтак­сической связанности ~ несвязанности осложняющих компо­нентов предложения и от того, входят или не входят они в его структуру.

По вхождению ~ невхождению в структуру предложения осложняющие компоненты условно можно разделить на две группы. К первой группе относятся синтаксические конструк­ции, имеющие синтагматическую связь с компонентами пред­ложения и эксплицитно ее выражающие. Это однородные группы, обособленные группы (адъективные, аппозитивные, причастные и деепричастные обороты, несогласованные опре­деления), сравнительные и уточняющие обороты. Вторую груп­пу составляют синтаксические конструкции, не включаемые в структуру предложения и синтагматически не связанные с ее компонентами. Это вводные и вставные конструкции, обраще­ния, различные сегментированные построения. Удельный вес осложняющих конструкций в структуре предложения очень су­ществен и для информационной насыщенности и для струк­турной сложности предложения, а соотношение различных ви­

дов осложения показательно для определения степени связанности простого предложения.

Характерной чертой современного простого осложненного предложения (по сравнению с предложениями классической прозы, а особенно с простым осложненным предложением пе­риода становления русского литературного языка на нацио­нальных началах) является уменьшение синтагматически свя­занных разновидностей осложнения (развернутых обособлен­ных оборотов, цепочек однородных членов) и увеличение син­тагматически не связанных типов осложнения, прежде всего вставных конструкций. Разумеется, это общее явление находит разное выражение в различных функциональных разновидно­стях литературного языка, а также зависит и от авторской, ин­дивидуальной манеры письма, особенно в художественной ли­тературе.

Причастные и деепричастные обороты являются историче­ской категорией русского синтаксиса. Будучи изофункциональ- ными определенным типам придаточных частей сложноподчи­ненных предложений, они, как и детерминирующие обстоя­тельства, возникли позднее соответствующих придаточных, ког­да проходило становление так называемой органической фразы на основе развития общего подчинительного строя предложе­ния. Развитие причастных оборотов в других европейских язы­ках (речь идет о причастных и инфинитивных оборотах) так­же проходит в период становления национальных литератур­ных языков. Создание в предложении комплекса с неполной предикацией, в основе которого лежат слова с большой «син­таксической емкостью»¹, служит средством компактного грам­матического выражения.

Различные звенья простого предложения получают свои синтаксические формы в разные периоды развития литератур­ного языка. Наиболее интересен с точки зрения насыщения простого предложения различными подчинительными конст­рукциями период становления литературного языка на нацио­нальных началах, т.е. со второй половины XVII в. и до пуш­кинской эпохи. Большую роль в этом процессе играет русский литературный язык ХУШ в. во всех его разновидностях, но преимущественно в книжных, отражающих так называемый высокий слог. Развитие различных подчинительных конструк- дий простого предложения в период становления литературно­го языка нового типа прежде всего противопоставлено некото­рому сокращению сочинительных, однородных рядов. Оно де­монстрирует большую связанность компонентов простого пред­ложения на основе иерархической зависимости, что повышает информативную емкость предложения. Кроме того, некоторые из осложняющих компонентов, несомненно, конкурируют со сложноподчиненными предложениями и генетический подход к данной проблеме выявляет первичность сложноподчиненного предложения с различными разновидностями придаточных, как присловных, так и детерминантных.

Развитие распространенных причастных и деепричастных оборотов больше всего способствует увеличению числа уровней синтаксической иерархии и размера простого предложения. Пример классического употребления таких предложений - в ораторской прозе М.В. Ломоносова: Распростертые рядом по главным берегам невским и меньших протоков государствен­ные и обывательские палаты каким великолепием восхищают зрение, усугубляя красоту в струях спокойным изображением, пересекающимся то от волнения, то от плавающих много­численных судов разного рода, отнимающих любезное внима­ние на время, якобы для увеличения приятности и смотря­щих жадности. Сам Ломоносов прекрасно осознавал «синтакси­ческую емкость» форм «неполной предикации», т.е. неличных форм глагола: «Сколько в высокой поэзии служат однем рече­нием славенским сокращенные мысли, как причастиями и деепричастиями, в обыкновенном российском языке неупотре­бительными, то всяк чувствовать может, кто в сочинении сти­хов испытал свои силы» [33, 590].

«Золотым веком» причастных оборотов можно назвать

18. в. Стилистические причины этого в том, что XVIII в. был временем усиления книжных, прежде всего церковносла­вянских, традиций, а также временем развития и создания новых литературных стилей и жанров. Грамматическими при­чинами можно считать развитие различных звеньев простого предложения. Хотя причастие как глагольная форма известно во всех славянских языках уже в самый древний исторический период, причастный оборот получает распространение в раз­личных литературных жанрах с собственно русской языковой основой позднее, в период развития «общей подчинительной структуры предложения» [28]. Характерно, что развитие прича­стных оборотов (не самих форм причастий) в других языках происходит также в период становления литературных языков.

Наибольшее развитие деепричастных оборотов приходится на XVII-XVIII вв. Возникнув как морфологическая категория в русском литературном языке довольно поздно, в XIV—XVIbb., деепричастие сразу же употребляется как «оборот», вместе со всеми распространяющими его компонентами. В языке XVIIb. дееприча­стие как особая глагольная форма широко используется в со­ответствии с современной литературной нормой. В литературе XVIIb. высокая частотность причастных форм в предикативной по­зиции (четырехкратно превышающая современную норму их употребления) сопровождается искажением их морфологического облика, что свидетельствует о консерватизме переписчиков [48]. Широко употребляются деепричастные обороты в деловой речи.

Становление и развитие деепричастных оборотов - явление сугубо национальное, но в других европейских языках, напри­мер в немецком, известной параллелью (разумеется, структур­но во многом отличающейся) можно назвать инфинитивный оборот, который тоже увеличивает размер предложения. Он распространяется также несколько ранее причастных оборотов и в основном в текстах грамот. В XVII в. частотность их пре­восходит частотность причастных оборотов, а в XVIII в. инфи­нитивные обороты в немецком языке еще очень распространены.

Основной сферой употребления деепричастных оборотов была деловая речь, в то время как причастные обороты свой­ственны различным книжным текстам, в том числе научным и художественным. Причастные обороты создают стилистиче­скую и синтаксическую статичность, так как они присубстан- тивны, в отличие от деепричастных оборотов, более динамич­ных, характерных для глагольных предложений.

Постепенно употребление причастных и деепричастных рборотов начинает сокращаться. Если в текстах середины KVIII в. на 100 предложений приходилось в среднем 38,3 при- настных и 33,6 деепричастных оборота, то к концу XIX в. эти цифры уменьшились. К сожалению, на материале различных функциональных разновидностей языка XIX в. нет данных об употреблении причастных и деепричастных оборотов¹. К концу

18. в. на 100 предложений в публицистических текстах прихо­

дилось 29,4 причастных и 6 деепричастных оборотов; к 60-м годам XX в. в том же жанре -18,6 причастных и 8,1 дееприча­стных оборота [43]. В современном русском языке причастные обороты особенно устойчивы в научном стиле, деенричаст- ные - в деловом, отчасти в публицистическом.

Обособленные адъективные и субстантивные обороты с ат­рибутивным значением - также историческая категория русско­го синтаксиса. Однако эта синтаксическая конструкция более «молодая», чем причастные и деепричастные обороты. В язы­ке XVIII в., даже в художественных жанрах, обособленные оп­ределения почти не отмечены. Их появление относится к на­чалу XIX в. и связано с развитием художественной литерату­ры, и прежде всего поэтической речи. Более всего исследована судьба обособленных адъективных оборотов.

На протяжении XIX в. изменения в употреблении обособ­ленных адъективных оборотов состояли, во-первых, в том, что краткая форма прилагательного стала выходить из употребле­ния, оставаясь лишь в поэтической речи, и, во-вторых, в том, что адъективные обороты стали более пространными, в том числе и за счет однородности: Румяный, жизнерадостный и счастливый, каким может быть только двадцатилетний че­ловек на заре жизни, полный надежд от будущего, он был не­обыкновенно весел (Ст.) [36].

Тенденции в развитии обособленных адъективных и суб­стантивных оборотов исследовались меньше, чем причастных и деепричастных оборотов, и мы не располагаем данными об использовании этих оборотов в современной художественной литературе. Однако есть мнение, что обособленные определе­ния в начале XIX в. оценивались как галлицизмы [11].

В современном литературном языке отмечается употребле­ние именительного изолированного, по форме совпадающего с номинативным предложением, а по функции - с несогласован­ным определением: И вот к нему подошла маленькая женщи­на с мальчишеским лицом, задумчиво-плутоватым и смешли­вым. Голубая майка. Стриженые волосы (Пан.); В обществе дам, занятых работой, Екатерина Викторовна (скромная бе­лая блузочка, длинная черная юбка) всегда занимала цент­ральное место, вроде генерала в штабе (Пик.); Старуш­ка -очки в роговой оправе, зачесанные со лба редкие волосы, кружевной воротничок и белые манжеты - ворковала, точно младенца убаюкивала (Сам.); Был он [пастух] худ и черняв, ли­цо длинное, морщинистое, из-под картуза глядели маленькие, темные, глубоко сидящие глаза (Б.Х.).

В подобных случаях мы имеем дело с конструкцией, кон­курирующей более всего с несогласованным обособленным оп­ределением (ср.: ...Екатерина Викторовна, в скромной белой блузочке, длинной черной юбке...; Был он худ и черняв, с ли­цом длинным, морщинистым...; Старушка, в очках в роговой оправе, с зачесанными со лба редкими волосами, с кружевным воротничком и белыми манжетами..). С традиционным несог­ласованным определением именительный изолированный сближает определительная функция, а также стилистическая книжная окраска. Новым же является синтагматическая отчле- ненность, «отрыв» именительного изолированного от основного предложения, вызванная заменой косвенного падежа имени­тельным. Особенная отчлененность отмечается при постановке скобок, коща номинатив оказывается в положении вставки, или при парцелляции. Функциональная сфера подобных кон­струкций - описание персонажей художественных произведений. Эти же функции свойственны и несогласованным определени­ям [25]. Характерно, что номинативы, «восходящие» к несогла­сованным определениям, рассматриваются некоторыми иссле­дователями уже не как осложненные компоненты предложе­ния, а как более самостоятельные элементы текста [57]. По их отношению к предшествующему предложению выделяются два вида значения: пояснительно-конкретизирующее и определи- тельно-конкретизирующее. Ср.: Лицо ее, уже немолодое, храни­ло следы былой красоты: высокий лоб, большие темные глаза, опушенные густыми ресницами, точеный нос (Н.Ф.). - Незамет­но возник Костя, оранжевая рубашка с английскими надпися­ми, медный браслет на руке (Д.Г.). В приведенных ранее предложениях номинативы имеют определительно-конкретизи- рующее значение и наиболее близки обособленным субстантив­ным оборотам.

Таким образом, обособленные субстантивные обороты, сти­листически ограниченные рамками художественной литерату­ры, могут значительно изменить свой синтаксический облик: из традиционной формы распространения простого предложе­ния с эксплицитно выраженной синтаксической связью они превращаются в конструкции с независимой падежной фор­мой. Хотя они и несамостоятельны в тексте ни с информа­тивной, ни с формальной точек зрения, синтаксическая рас­

члененность текста с данными конструкциями выше, чем при употреблении традиционного несогласованного определения.

Рассмотрение изменений в области синтагматически связан­ных компонентов предложения свидетельствует о двух тенден­циях: 1) о некотором сокращении употребления причастных и деепричастных оборотов, более всего поддерживающих синтаг­матически связанные подчинительные цепочки в простом предложении; 2) о развитии номинативных групп, в центре которых находится существительное в форме именительного падежа, выполняющих атрибутивные функции и конкурирую­щих с обособленными субстантивными оборотами, соединен­ными связью слабого управления с существительным, занима­ющим различные синтаксические позиции в предложении.

Однако в целом в синтаксическом строе современного рус­ского языка продолжают развиваться другие виды «свертыва­ния» сложных предложений в полипредикативные простые (речь идет, разумеется, не о генетической связи сложных предложений и простых полипредикативных, а об их изомор­физме). Это прежде всего употребление субстантивных групп, организованных девербативами и деадъективами, семантиче­ская валентность которых поддерживает их окружение в фор­ме разнообразно представленных подчинительных форм: уп­равляемых, согласованных и «примыкающих». Ср.: перевозки грузов - грузовые перевозки — грузоперевозки. Характерно появ­ление последнего члена ряда, явно свидетельствующее о раз­витии аналитизма в синтаксическом оформлении подчинитель­ных отношений. Второй и третий члены данного синтаксиче­ского ряда появились позже, чем первый член, что понимает­ся как тенденция к языковой экономии [23].

Поскольку синтаксические функции деадъективов и девер- бативов в простом предложении весьма разнообразны - от де­терминирующих обстоятельств до «главных» членов предложе­ния, - это уверенно поддерживает сохранение подчинительно организованных оборотов в структуре простого предложения.

Развитие вставных конструкций

Известной компенсацией уменьшения употребительности синтагматически связанных видов осложнения простого пред­ложения можно считать развитие в русском литературном языке вставных конструкций. Этот вид осложнения предложе­ния существенно отличается от обособления полупредикатив- 52 ных синтаксических единиц как в функциональном, так и в формально-синтаксическом плане. Вставные конструкции пред­ставлены самыми различными синтаксическими единицами: словоформами, словосочетаниями, предложениями, а также значительными фрагментами текста. Минимальные встав­ки - вопросительные и восклицательные знаки. Например: На следующем уроке подводим итог: в зависимости от расста­новки слов мы чувствуем 124 (!) - и это отмечал еще Пеш­кове кий - различных смысловых оттенка (журн.); В статье утверждается, что в прозе Пильняка легко заметить интен­сивное расширение материала литературы за счет малоизу­ченного (?) быта революционных лет (журн.); Недавно в США стала выходить газета «Сайентист» («Ученый»,) (газ.); Тургенев отдает дань традиции (зародившейся со времен ев­ропейского классицизма) изображения Рима и его окрестно­стей, овеянного историческим преданием (журн.); Если мы за счет современной технологии «поставим на ноги» больного быстрее и лучше, затратив при этом, к примеру, лишь 150 рублей (разумеется, не «экономя» на лечении), все сбереженные средства останутся в копилке института (газ.); На стене знакомая ученая роспись - геометрические фигуры - облезла и потрескалась (Тендр.); А дом был большой, двухэтаж­ный - знаете эти северные просторные дома? - хозяйка наша, тетка моего друга, спала внизу, мы располагались на втором этаже (Бонд.); Вне связи с коммуникацией понятие знака, а следовательно, и номинативности теряет смысл (номина- тивность есть свойство быть знаком) (журн.); Телефонный зво­нок может неудачно прервать беседу, чаепитие, оторвать от телевизора. К тому же он требует безотлагательной реак­ции, не оставляя возможности продумать и взвесить ответ. Почту же получатель может вскрыть, когда ему удобно, и ответить на каждое письмо с учетом содержания других. (Мой домовладелец, живущий этажом ниже, имеет золотое правило, не прикасаться к тому, что приносит почтальон, с пятницы до понедельника: «Незачем забивать себе голову де­лами под выходной день».) (Овч.). Как видим, разнообразен, прежде всего синтаксический статус вставных конструкций, различны их синтаксические связи с предложением, в которое они «вторгаются», местоположение в предложениях или в тек­сте. Существенны различия и в их функциях в зависимости от стиля текста (научная, публицистическая, художественная проза - вставные конструкции широко распространены во всех функциональных разновидностях современного языка).

Вставные конструкции отличает от полупредикативных обо­ротов (которые, кстати, могут быть и, вставными) и отсутствие частичного предикативного значения, вторичной предикации, совмещающейся в предложении с основной предикацией, акту­ализированной. Отмечается сходство вставных конструкций с парцеллированными и присоединительными конструкциями, которые также нарушают целостность предложения. Сходство вставок с присоединительными конструкциями особенно про­является в случае их союзной связи с основным предложени­ем, а с парцеллированными - в ассоциативном типе этой свя­зи, в синтаксической организации конструкций, а также в на­личии одинаковых структурных ограничений. В отличие от присоединительных и парцеллированных конструкций встав­ные преимущественно располагаются внутри основного предло­жения. Кроме того, с точки зрения формальной синтаксиче­ской связи вставные конструкции значительно самостоятельнее.

Что же общего у всех вставных конструкций, если учесть их структурно-синтаксическое разнообразие? Прежде всего сле­дует вспомнить, что долгое время в грамматических описани­ях вставные конструкции не отграничивались от вводных, хотя само явление парантезы в целом известно давно. Лишь в 50 - 60-х годах XX в. они были отделены от вводных конст­рукций, на которые они внешне похожи [14, 47]. Исследова­ние вставных конструкций было продолжено в 70 - 80-е годы на материале современных европейских языков. Обращалось внимание на проблемы структурной организации конструкций, их функционально-семантических особенностей, интонацион­ных различий с вводными, роли вставных конструкций в ор­ганизации высказывания и текста.

Вводные и вставные конструкции имеют существенные функциональные, грамматические и генетические различия. Если соотношение вводной конструкции с основным предло­жением выражает субъективную модальность, то вставная кон­струкция (предложение, словоформа, словосочетание) представ­ляет собой самостоятельное сообщение, включенное в основное предложение, а иногда и замыкающее его. Ср. употребление вводных и вставных конструкций, включенных в одно и то же предложение: Начну с того, что я не принадлежу (ни с ка­кой стороны) к пишущей братии, хотя_ь признаться, кто в юности не грешил стишками (газ.); На сцене театра была поставлена, например, классическая опера «Мадам Баттер­фляй» («Чио-Чио-Сан») Джакомо Пуччини (газ.). Между вводны- 54

ми и вставными конструкциями, однако, нет непроходимой границы. Во-первых, и вставные конструкции могут иметь субъективно-модальное (оценочное) значение: Это была первая Санина ночь в тайге - и какая ночь! - точно взявшаяся пока­зать ему один из своих могучих пределов (Расп.). Во-вторых, в положении вставных могут оказаться и вводные конструкции. «Интересно отметить, что посредством интонационной ИЗОЛЯ­ЦИИ в ранг вставных могут “переводиться” также вводные эле­менты (которые при обычном их интонировании являются бо­лее тесно “спаянными” с основным составом предложения). Ср.: Калиныч (как я узнал после) каждый день ходил с бари­ном на охоту (И. Тургенев). - Калиныч, как я узнал после, каждый день ходил с барином на охоту» [40, 270].

Может встать вопрос о грамматическом статусе изолирован­ных знаков препинания, заключенных в скобках и восприни­маемых как вставки. Разумеется, это не синтаксическая конст­рукция, но по значению такое «высказывание» ближе к встав­ным, чем к вводным, элементам. Если различать эмоциональ­ное и экспрессивное в языке на основании разграничения чув­ственной реакции (эмоциональное) и понятийного, содержа­тельного значения (экспрессивное) [12], то в данном случае мы имеем дело скорее с понятийным значением, т.е. с экс­прессивной вставной конструкцией. Отсутствие словесного вы­ражения не снимает оценочного характера замечания, поме­щенного в скобках. Оно может пониматься как добавочное со­общение, обычно ограниченное семантикой удивления и несог­ласия.

Вопрос о специфике вставных конструкций, их отличии от обособленных полупредикативных оборотов, вводных пред­ложений, парцеллированных конструкций и т.п. может быть понят при обращении к их истории. Становление вставных конструкций, по-видимому, связано с постепенно развившейся практикой пунктуационного выделения синтаксически различ­но оформленных единиц (характерно первичное отделение от основного высказывания синтагматически связанных с соста­вом предложения единиц - членов предложения, придаточных). Возникают две проблемы - синтаксическая и пунктуационная. Синтаксическая состоит в том, что (не без влияния устной ре­чи) появляется возможность двупланового повествования. Раз­говорной основой вставных конструкций являются вставки, распространенные в устной речи, реплики, перебивы речи, возникающие по ассоциации, часто для уточнения или разъяс­

нения основной информации. Хотя вставные конструкции изу­чены меньше других специфических черт разговорного синтак­сиса, отмечается четкость вставок в устных высказываниях, не разрушающих грамматическую структуру основного предложе­ния и чаще всего соединенных с основной структурой союз­ной связью [22]. На материале письменной речи трудно про­вести четкую границу между вставными конструкциями, ими­тирующими разговорные вставки, и собственно книжными вставными конструкциями как специфическими синтаксически­ми образованиями, представляющими особый тип повествова­ния.

Можно ли обойтись без вставных конструкций в письмен­ной речи? Как будто, да, и это подтверждается восприятием вставок как нарушений повествования. Однако начиная с XVIIIb. постепенно распространяется практика их употребления во всех функциональных разновидностях письменного языка. Если встав­ки в устной речи трактуются как отражение неодноплановости со­знания [22], то применительно к художественным текстам XIX—ХХвв. вставки объясняются как выражение потребности в пе­редаче большей информации. «Пространные паратентические вставки, заставляющие удержать в памяти две или больше линий мысли, способны вызвать впечатление внутренней напряжен­ности» [26, 306]. Большие вставки рассматриваются наряду с други­ми синтаксическими приемами передачи информации: построе- нями синтаксических периодов с использованием синтаксического параллелизма, употреблением развернутых сложных предложений с эксплицитным выражением смысловых связей отдельных пре­дикативных единиц и т.п. [26]. Одним словом, принцип большой дозировки информации в целом противопоставлен принципу ма­лой дозировки, который характеризуется употреблением коротких предложений без описания деталей и обширных перечислений. Так, вставные конструкции интерпретируются как особый тип син­таксического изложения.

Поскольку вставки всегда оформляются в письменной речи с помощью тире или скобок, возникает проблема, как оцени­вать эти конструкции с точки зрения синтаксической и стили­стической нормы (эта проблема не стоит применительно к вводным конструкциям). Исследователи давно обратили внима­ние на широкое употребление скобок. Л.П. Якубинский еще в 20-е годы писал: «Явление “скобки” очень сложно как по своей обусловленности, так и по своей функции. Можно, на­пример, говорить об обусловленности скобочного синтаксиса 56 особыми условиями спешной публицистической работы, не по­зволяющей обращаться к переделке раз написанного, сводящей к минимуму черновик и обработку языка статьи и вызываю­щей, таким образом, естественное появление пояснительных скобок, которые являются не чем иным, как поправкой, вноси­мой дополнительно к уже написанному; условия работы могут воспитать скобку уже просто как привычку изложения и, так сказать, распространить ее на принадлежащие ей “по праву” генезиса случаи. Можно говорить о скобках как явлении, обус­ловленном самой особенностью высказывания и сообщения мыслей, как своего рода подчеркивание некоторых высказыва­ний, заключаемых в скобки и поэтому воспринимаемых с большей отчетливостью в своей особости и отдельности, в своей выделенное™ из общего целого; как для некоторых пи­сателей характерен в этом отношении курсив, так для дру­гих - скобки, порядок слов во фразе, применение подчеркиваю­щих эпитетов и др.» [55, 78]. То, что Якубинский назвал «осо­бенностью высказывания и сообщения мыслей», —начало, объеди­няющее вставные конструкции различного типа.

Рассмотрение вставных конструкций в диахроническом пла­не показывает становление их функций в письменной речи, а также связанные с этим синтаксические характеристики как са­мой вставки, так и ее соотношения с основным предложени­ем. Существенную роль в развитии вставных конструкций иг­рает и история жанрово-стилистических разновидностей текста. Важным явлением в становлении русского литературного язы­ка на национальных началах, как уже отмечалось, является литературный язык XVIII в. Однако в таких его разновидно­стях, как ораторская проза и поэзия, отчасти и научная проза, вставные и вводные конструкции встречаются редко, ибо прин­цип дозировки информации там воплощается в других синтак­сических формах: в конструкциях с синтаксическим паралле­лизмом, с применением сочинительных рядов (ораторская проза) или в разветвленных сложных предложениях (научная проза). В научной прозе отмечается функционально-семантиче- ское однообразие вставных конструкций [27]. Само понятие вставки ассоциировалось в грамматическом сознании носителей русского языка XVIII в. с употреблением скобок. Так, о скобках как о знаке «вместительном» писал М.В. Ломоносов: «Вмести­тельный - слово или целый разум в речь вмещает без союза и порядочного сочинения: меня (кто бы подумал?) от тебя от­лучают» [34, 437].

Скобки возникли раньше, чем тире, они были известны еще М. Смотрицкому, хотя функции скобок им достаточно еще не определены. Для литературного языка XIX и особенно

20. в. характерно оформление вставных конструкций преиму­щественно скобками, хотя не исключено и использование тире и даже запятой. Использование скобок для оформления вста­вок вызвано многозначностью и «перегруженностью» запятой и тире. Сходство скобок с тире состоит в том, что они способны более резко по сравнению с другими знаками препинания чле­нить текст и синтагматически и интонационно. Однако скобки оказались функционально более однозначными, что вызвано активным развитием вставных конструкций, многие виды ко­торых не могут оформляться никакими другими знаками пре­пинания.

Обращение к различным функционально-жанровым разно­видностям языка XVIII в. показывает, что вставные конструк­ции регулярно употребляются в деловых памятниках, напри­мер в Петровских «Ведомостях» - текстах как публицистиче­ских, так и деловых. В начале XVIII в., в период становления новых норм, прежде всего утвердились такие функции встав­ных конструкций, которые были необходимы пишущему для правильного и ясного изложения: это функции пояснения (в частности, перевода иноязычных слов), мотивации и ссылки на источник информации [13]: ...Тогда держан был в гузуме генеральный конзилиум [совет] и положено наперед неприя­тельскую кавалерию... атакировать [осадить]. Впредь о всем всеподданнейшее доношение учиню, чего за краткостию време­ни (понеже сего часа с того бою назад идем) учинити не мог. Ср. примеры пояснительных и мотивирующих вставок в со­временной публицистической и научной прозе: Этот прямой, как стрела, бульвар соединяет площадь Скынтейя, на кото­рой установлен памятник В.И. Ленину, с площадью Виктория (Победа) (газ.); Эти «камни» - высокие дворцы (hohen Pal a st е)-«должны начать говорить и диктовать ему стихи» (журн.); Во время судебного следствия этот факт не нашел подтверждения (отпали эпизоды, послужившие поводом для ареста) (газ.); Смертельно ненавидя превосходство чужого ума, он по закону хозяев (их жажда разрушений неутолима) утвер­ждает пошлость, клевету, формулы зависти и раздора (Бонд.). Функция ссылки на источник информации, появивша­яся у вставных конструкций очень рано, сближает вставные и вводные построения (в функциональном, но не формально- 58

синтаксическом отношении): В статье «Скорые не спешат» (ЛГ, 10 дек. 1986 г.) сравнивается расписание поездов 1976 и 1986 гг. (газ.); Тургеневские «миги» прошлого полны лирическо­го напряжения, силы «жизненной волны» (Ап. Григорьев) (журн.).

Но основной функцией вставных конструкций является пе­редача дополнительных сведений, не являющихся необходимы­ми для понимания информации, изложенной в основном предложении, для передачи мыслей, возникающих у пишуще­го по ассоциации. Они имеют отношение к содержанию основ­ного предложения, однако могли бы быть опущены: Вероят­но, отсюда шли и знаменитые вопросы Потебни к аудитории (которыми он часто удивлял студентов на лекциях), понятна ли его мысль (журн.); Остроты Тютчева сохранились и в письмах и в записях, и, конечно, было бы очень печально, ес­ли бы знавшие Анну Андреевну не записали по свежим следам ее иронических (иногда очень хлестких) отзывов о тех или иных книгах, событиях, людях, вещах (Чук.); А известный ху­дожник академик Георгий Нисский так комментировал свою картину «Вечером» (помните: пажить, пригорок, летучие вечер­ние сумерки, затаенность рощи и тоска чернозема, уходящего в ночь): - Здесь нужен реактивный самолет (газ.); Когда они впервые встретились зимой, чудесным щедрым вечером, - рано и неожиданно выпавший снег пухло укрыл мостовую и троту­ары, облепил каждую веточку, каждый виток ограды сквера, надел искрящиеся колпачки на фонари и тумбы, драгоценной сединой подернул меховой воротник его шубы и ворс пуши­стой шапки, - она подпрыгивала, хлопала в ладоши (Наг.). Вставные конструкции подобного рода отмечаются уже и в языке XVIII в., но в XIX - XX вв. они распространились пре­имущественно в художественной литературе. В языке публици­стики их доля также увеличилась, особенно в текстах XX в.

Наличие разнообразных по функции вставок в публицисти­ческом языке, начиная с первой трети XVIII в., наводит на мысль, что именно в этом стиле русской письменной речи бо­лее всего утвердились вставные конструкции, особенно оформ­ленные скобками. Употребление большого количества вставных конструкций, в том числе и вставок во вставках, характерно и Для полемической публицистики: Ему [автору] странно, что тихий (?), мечтательный (?) (справедливее: пылкий влюблен­ный) Ленский за сущую безделицу хочет вызвать Онегина на дуэль и называет свою бесстрастную невесту кокеткой и ветреным ребенком (ибо молодые люди обыкновенно стреля­ются за дело, а любовники никогда не поревнуют по пустя­кам) (П.); В то же время умалилось и поблекло влияние само­го Пушкина, того Пушкина, имя которого так было дорого самим нововведениям, которые они окружали такою полною любовью. Идеал, которому они служили - сознательно или бес­сознательно (Гоголь, как известно, до конца от него отчурал­ся и отнекивался), - идеал этот не мог ужиться с пушкин­ским идеалом, назло им самим (Т.); «Новое» направление Н. Гумилев охарактеризовал тем, что «акмеисты стремятся раз­бивать оковы метра пропуском слогов» (что, впрочем, в Рос­сии поэты делали уже сто лет), «более чем когда-либо вольно переставляют ударения» (?), привыкли «к смелым поворотам мысли» (!), ищут в живой народной речи новых слов (!), обла­дают «светлой иронией, не подрывающей корней веры» (вот это благоразумно!), и не соглашаются «приносить в жертву символу всех прочих способов поэтического воздействия» (ко­му, кроме Н. Гумилева, приходило в голову видеть в символе «способ поэтического воздействия»? И как это символ, напри­мер, крест, «воздействует поэтически»? - этого объяснить я не берусь) (Бл.). Появление «скобочного синтаксиса» Якубинский связывал с особенностями именно публицистических работ.

Распространение конструкций с дополнительными сведени­ями факультативного характера особенно ярко высвечивает способ повествования, который Якубинский определил как «особенность высказывания». Такой способ обеспечивает лако­ничность повествования, хотя в иных случаях и разрешает включать описание деталей. Если лаконизм подчеркивается, то тогда имеем дело с экспрессивным использованием вставных конструкций: Покупаю по дороге (на последние деньги!) булку, иду на Фонтанку (Чук.); Давеча зашел в парфюмерный мага­зин, а там - «Командор» (15 рублей флакон), «Спортклуб» (то­же 15 рэ), «Диско» (не дешевле) и кое-какие французские... (газ.); Хорошим тоном сделалось все бранить, над всем посме­иваться и плохим тоном стало что-нибудь утверждать, а тем более (боже сохрани!) возводить в идеал (Сол.). Оценоч­ный характер подобных вставок в языке современной публи­цистики выражает позицию повествователя, помогает установ­лению контакта с читателем [41\. Экспрессивность вставок под­держивается и интонацией, и употреблением соответствующей лексики.

Синтаксическое строение вставных конструкций частично определяется их функциями, но также связано и с функцио­нальной направленностью текста. В некоторых видах письмен­ной речи используются клишированные синтаксические встав­ки, которые видоизменяются согласно требованиям ГОСТа [на­пример, (см.), (стр.) или (с.) в научных и деловых текстах]. В других функциональных стилях—большая свобода синтаксиче­ской организации вставок, в том числе и ссылочных. Однако с точки зрения развития синтаксических явлений наиболее инте­ресно проследить варианты соотношения вставных синтаксиче­ских конструкций, синтагматически связанных с основным предложением и синтагматически не связанных. (Учитывая на­рушение синтагматической цепочки при любой вставке, услов­но называем «синтагматически связанными» вставки, сохраня­ющие морфолого-синтаксическую соотносительность с основ­ным предложением.)

Синтаксическое строение вставки чрезвычайно многообраз­но. Синтагматически связанными с основным предложением могут быть отдельные словоформы на базе сочинительной и подчинительной связи, группы словоформ (обособленные обо­роты - причастные, деепричастные, адъективные, субстантив­ные): Одним глазом (безразлично - левым или правым) всю ис­тину не разглядишь (Ад.); И каждое живое произведение о ми­ре - пусть опосредованно - с этой категорией [войной] непре­менно соотносится (журн.); На наши письменные вопросы он дал письменные же, с приложением печати ответы (взяв рас­писку, что мы не посмеем их комментировать) (газ.); Класси­ческая наука (и ее викторианские и более ранние иллюзии) отдалила разум от поэзии (журн.). «Вставляться» могут и придаточные части сложноподчиненного предложения, обычно детерминантные, а также присубстантивные с распространи­тельно-повествовательным значением и придаточные вторично­го относительного подчинения (типа что странно, о чем ни­же) - одним словом, те, которые могут и парцеллироваться: Положителен только тот, кто хочет быть вполне челове­ком: заботясь о собственном благосостоянии, любит и других людей (потому что одинокого счастья нет) (Черн.); О Борисен­кове (хотя никто не мог ничего доказать) ходили именно та­кие слухи (Ан.); Французских или немецких студентов обычно поражает, что в английских семьях домашние животные явно занимают более высокое положение, чем дети. Это проявля­ется и в моральном плане (ибо именно собака или кошка служит центром всеобщих забот) и в плане материальном (Овч.).

Синтагматически связанные с основным предложением вставки, особенно оформленные подчинительными союзами, широко представлены уже в русском литературном языке

18. в., где они составляли немногим более половины всех вставных конструкций в публицистических и художественных текстах, что, несомненно, свидетельствует о господстве в этот период синтагматической прозы. Однако их «вставочность», выраженная прежде всего пунктуационно, весьма заметна, и эти конструкции и в XVIII в. и в наши дни производят впе­чатление книжных. Казалось бы, скобки можно и убрать, одна­ко они заставляют прочитать сообщение, в них помещенное, с особое интонацией: более низким тоном и в более быстром темпе [76]. В результате сведения воспринимаются как прибав­ленные к основной информации. Эта информация не обяза­тельно «второстепенная», т.е. уточняющая. Напротив, она мо­жет быть очень важна, и графическое резкое выделение ее яв­ляется экономным способом совмещения различных сведений в пределах формально единой структуры. Нередко смысловое влияние вставки распространяется и за пределы «приютивше­го» ее предложения [52]. Таким образом, синтаксическое рас­членение начинается тогда, когда синтагматически связанные элементы выделяются графически, что влечет за собой нару­шение синтаксической связанности и изменение интонирования.

Одним из средств связи вставных конструкций с основным предложением является включение в них вводных слов, под­черкивающих факультативный характер содержания вставной конструкции: Само собою разумеется, что он не говорил ни с кем из товарищей о своей любви, не проговаривался и в са­мых сильных попойках (впрочем, он никогда не бывал так пьян, чтобы терять власть над собой) и затыкал рот тем из легкомысленных товарищей, которые пытались намекать ему на его связь (Л.Т.); Иван (видимо, искренне) ничего о запасах не знал (Гр.); Одно открытие его (кстати, некая панацея для лечения от алкоголизма...) было удостоено премии, запатен­товано, а потом строго засекречено и применяется в специ­альных лечебницах (Бит.); И этот мастер (между прочим, отец ставшего знаменитым буровика), уходя на пенсию, реко­мендовал начальству передать бригаду мне (газ.); А заведую­щий деревенским клубом Саша - с восьмиклассным образовани­ем - нужен, потому что он и на баяне играет (правда, только безликие вальсы), и кинофильмы показывает (газ.). Вставки, включающие вводные слова, особенно распространены в худо­жественной прозе XIX в. Вводные слова являются как бы свя­зующими, подчеркивающими не только факультативный ха­рактер вставки, но и ее естественность с синтагматической точ­ки зрения.

На протяжении XIX-XX вв. отмечается тенденция к пре­обладанию вставных конструкций, синтагматически не связан­ных с основным предложением. Это могут быть и отдельные словоформы, и словосочетания, и предложения: Что удержива­ет ливанцев от эмиграции? Финансовые трудности (45 про­центов). Семья, родственники (29,5 процента). Национальные чувства (12,5 процента) (газ.); У боксеров успешно выступают двое: А. Воробьев (вес до 57 кг), попавший в полуфинал, и М. Терентьев (газ.); Бек, являвший собой как боец уж очень непрезентабельное зрелище (огромные ботинки, обмотки, кото­рые у него поминутно разматывались и волочились по земле, серого цвета обмундирование, а в довершение всего нелепо, капором, сидящая на голове пилотка, не говоря уж об оч­ках), - как мог он в таком виде, без всяких документов до­браться до Москвы, которая, по существу, уже была в ту пору прифронтовым городом? (Рун.); Расходы на эту машину (тысячи литров бензина, что она съедает, зарплата водителю, амортизация и многое другое) оплачиваем мы из своего кар­мана, когда покупаем своим детям туфельки (газ.); Главный же недостаток состоит в том, что это общественное зда­ние огромного размера (вместимость 4500 человек), которое могло бы стать основой значительного городского ансамбля, втиснуто меж стен окружающих безликих строений (газ.).

Характерно, что словоформы, составляющие вставную кон­струкцию, стоят в форме именительного падежа, а это общая тенденция в развитии аналитизма. В таких конструкциях скоб­ки не могут быть сняты или заменены другими знаками пре­пинания без синтаксических изменений. Для передачи близкой информации могут использоваться параллельно не связанная с основным предложением вставная конструкция и распростра­ненное согласованное определение: Так рождались столь раз­ные, но в глубинном своем течении объединенные одним пото­ком фильмы - белорусская народная драма «Знак беды» (авторы сценария Е. Григорьев и О. Никич по одноименной книге В. Быкова, режиссер М. Пташук), документальная лента «Со­ло трубы» созданная на Центральной студии документальных фильмов... (газ.).

В современных текстах синтагматически не связанные с ос­новным предложением вставки встречаются преимущественно в художественной литературе, но они распространены и в сти­лях публицистическом, научном. Синтаксическая изоляция от основного предложения (вставные конструкции в большинстве своем помещаются внутри основного предложения) - основная тенденция в развитии вставных конструкций в современном языке. Ослабление синтаксической связи вставки с основным предложением проходило как бы три этапа: 1) наличие син­таксической связи на уровне сочинения и подчинения между словоформами и употребление сочинительных и подчинитель­ных союзов при вставке отдельных предложений; 2) отсутствие этих форм связи, но употребление вводных слов и некоторых других связующих средств, например анафорических местоиме­ний; 3) полное отсутствие внешних показателей синтаксиче­ской связи. Все три разновидности конструкций, конечно, сосу­ществуют, однако частотность каждой различна в разные пери­оды развития русского литературного языка.

Вставные конструкции широко распространены во всех функциональных разновидностях современной письменной ре­чи. В языке художественной литературы наиболее полно про­являются те функции вставок, которые не являются обязатель­ными с точки зрения понимания содержания основного пред­ложения. Дополнительный план повествования в виде вставки становится узаконенным книжным средством. Отмечается и авторская предпочтительность в использовании вставок.

Что касается языка поэзии, то вставки там встречаются ре­гулярно, выполняют, как правило, экспрессивные задачи и преимущественно оформляются скобками: Но целью взоров и суждений в то время жирный был пирог (к несчастию, пересо­ленный) (П.); Им овладело беспокойство, охота к перемене мест (весьма мучительное свойство, немногих добровольный крест) (П.); И вот, как бы беседуя с собой, сознательно она проговорила (я был при ней, убитый, но живой): «О, как все это я любила]» (Тютч.); И каждый вечер, в час назначенный (иль это только снится мне?), девичий стан, шелками схвачен­ный, в туманном движется окне (Бл.); Но не пытайся для себя хранить тебе дарованное небесами: осуждены - и это зна­ем сами - мы расточать, а не копить (Ахм.); Для милицио-

пера по прозвищу Пиф-Паф - пластинку Эдит (неразборчиво) Пьехи или Пьяф (Евт.).

Итак, тенденция к развитию аналитизма проявляется в ак­тивном развитии вставных конструкций. Информативная дву- плановость повествования ищет экономные способы выраже­ния, и в наибольшей степени в письменном языке этому от­вечает такой знак препинания, как скобки.

Развитие предложений с некоординированными главными членами

Одним из показателей расчлененности простого предложе­ния является активизация грамматической некоординированно- сти главных членов двусоставного предложения. Координация главных членов предложения базируется на согласованности морфологических форм сказуемого и подлежащего. «Формаль­ное уподобление главных членов двусоставного предложе­ния - это грамматическая координация форм подлежащего и сказуемого. Внешне эта связь сходна с согласованием» [75, 548]. Эта согласованность распространяется и на предложения с именным сказуемым, ибо согласовательные функции берет на себя связка. Ср.: Докладчик объяснил: ухудшились горно-геоло- гические условия, да и строители запаздывают с вводом но­вого горизонта (газ.); Договор является жизнеспособным, опти­мальным и хорошо сбалансированным инструментом сотрудни­чества государств на международной арене (газ.).

История русского синтаксиса свидетельствует о том, что на­бор морфологических форм в именной части сказуемого был всегда ограничен и в принципе именные части (краткие и полные прилагательные или существительные в форме име­нительного падежа) согласованы с подлежащим. Творительный предикативный - более позднее явление в истории славянских языков и уже свидетельствует о некоторых сдвигах в коорди­нации главных членов предложения. Однако это не могло привести к полной некоординированное™, во-первых, потому, что творительный предикативный специализируется на выра­жении признака подлежащего (сначала это была лишь одна конкурентная форма именительному предикативному). Во-вто- рых, потому, что творительный предикативный практически не употребляется при отсутствии связочных глаголов. Слож­ность трактовки сказуемого связана с важной особенностью русского языка - наличием безглагольных предложений: Мой ученик теперь сам учитель; Вечер; Сегодня вокресенье; Яблок

уйма; Яблок-то!; В лесу сыро; Ему холодно; Воды!; У дочери радость; Все яблони в цвету; Аптека рядом и др. Настоящее время в предложениях именного типа выражается не только без глагола-связки, но и без глагола бытия в значении место­нахождения (ср. примеры А.М.Пешковского: они в ссоре-они в амбаре; на ходу - на крыше). Введение понятий синтаксиче­ской парадигматики и нулевого знака привело к пониманию многих безглагольных предложений как предложений, где «без­глагольные сочетания неминуемо должны сознаваться как осо­бое видоизменение глагольных, а сама безглагольность - как нулевой признак с глагольным значением» [57, 259]. Это рас­суждение Пешковского более всего объясняет отсутствие отвле­ченной связки в форме настоящего времени в именных двусо­ставных предложениях при стандартном выражении: имени­тельный ~ творительный предикативный субстантивных и адъективных форм. Но трудность состоит в том, как квалифи­цировать не только отсутствие глагола в безглагольных предло­жениях, но и именную часть в случае ее несогласованности с подлежащим.

Историческое развитие двусоставных предложений свидетель­ствует о возрастающем употреблении безглагольных предложений, ще в позиции сказуемого встречаются падежные (предложно­падежные) формы, различающиеся по значению. Наиболее показа­тельно для современного синтаксиса расширение круга так называ­емых несогласованных сказуемых в формах косвенных падежей имен и наречий: Парень ты с головой; Перерыв с 14 до 16; Пе­тергоф недалеко от Ленинграда.

В Грамматике-70 среди структурных схем простого предложе­ния выделены формально уподобленные и формально неуподоб- ленные разновидности двусоставного предложения. Эта классифи­кация восходит к идеям А.А. Шахматова, делившего предложения именного строя на «согласованные» и «несогласованные». Шахма­тов дифференцированно квалифицировал несогласованные пред­ложения. Конструкции типа Он высокого росту; Брат старше сестры считал вторичными, более позднего происхождения по сравнению с согласованными (ср.: Брат высокий - Брат высоко­го росту), а предложения типа Он профессором он считал непол­ными, так как творительный предикативный в норме согласуется с подлежащим через связку. Но, судя по примерам, Шахматов к не­согласованным предложениям относил такие, где предложно-па­дежные формы соотносятся со стандартными именными частями сказуемого.

66

В Грамматике-70 дело обстоит иначе. Формально неуподоб- ленные предложения имеют структурную схему - Adv(N₂), что позволяет включить в схему широкий круг предикатов, практически не ограниченных ни по форме (все семантиче­ские косвенные падежи, в большинстве случаев с предлогами, а также обстоятельственные наречия), ни по семантике, ибо «сказуемое обозначает состояние, исхождение, локальную отне­сенность, качественную характеристику или уподобление» [75, 555]. В «Русской грамматике» эти типы предложений названы предложениями с некоординированными главными членами и обозначены структурной схемой - N₂(Adv), т.е. наряду с тер­минологическим изменением в структурной схеме в обозначе­нии сказуемого на первое место поставлен символ N₂, пред­ставляющий все косвенные падежи, что вызвано, очевидно, большой частотностью субстантивных форм. Такое недиффе­ренцированное соединение в одной структурной схеме разнооб­разных по форме и семантике двусоставных предложений не позволяет понять их сущности. Основой этого объединения яв­ляется формально-морфологический принцип: это, во-первых, формы косвенных падежей существительного в позиции сказу­емого (кроме творительного предикативного, который квалифи­цируется как регулярная реализация формально уподобленного именительного); во-вторых, обстоятельственные наречия, се­мантически и функционально соотносимые только с частью предложно-падежных форм (например: здесь - в комнате; на­право - в комнату).

Диахронический взгляд на проблему позволяет установить, что предикативное функционирование падежных форм, кроме творительного предикативного, явление, безусловно, вторичное. Это результат распада словосочетаний, ранее занимавших вто­ростепенные позиции в предложении. Основные модели соот­носительны как с именными, так и с глагольными словосоче­таниями. Однако процесс перехода зависимого члена предло­жения в предикативную позицию обусловлен значением этого члена, что, в свою очередь, связано с хронологией перехода.

Наиболее древними «несогласованными» сказуемыми были предложно-падежные формы, соотносительные с атрибутивны­ми словосочетаниями. Еще Пешковский, как и Шахматов, в списке возможных форм именной части составного сказуемого допускал такие, которые соотносительны с традиционными не­согласованными определениями: из весельчаков, без стекол, в пиджаке (непространственные значения предлога, как отмечал

67

Пешковский), Он хорошего общества. Семантика всей группы предложений, в которых сказуемое соотносительно с несогласо­ванным определением, - общеопределительная: внутрення каче­ственная характеристика, происхождение, внешние атрибуты и т.п.

В современном литературном языке именные сказуемые с общеопределительным значением представлены самыми раз­личными моделями. Этот факт объясняется тем, что атрибу­тивные отношения легче преобразуются в предикативные¹. Шахматов указывал, что сказуемое - это самый главный при­знак подлежащего и поэтому все, что есть в атрибуте, может быть и в предикате. Например: Кружилин из породы думаю­щих людей (газ.); А девка-то она добрая, из хорошей семьи (Шукш.); Колхоз тот не из богатых (газ.); Он [Кривенок], как говорит Лешка, без чувства юмора (В.Б.); Входит Шура Зай­цев - он в военной форме, но без петлиц, с большим свертком (Мал.); Их [женщин] не тревожит сознание того, что подоб­ная свобода в отношениях между людьми - с жестокой изнан­кой (журн.); Каждая тонна продукции - только отличного каче­ства (газ.); Склоны гор в густых виноградниках (Павл.). Пере­ход в предикативную позицию этих форм облегчает либо от­несение их к личному местоимению - подлежащему, либо пре­бывание в ряду с другими сказуемыми. Это позволяет им не сливаться в атрибутивное словосочетание; в противном случае требуется специальная пауза, обозначаемая на письме с по­мощью тире.

Приведенные предложно-падежные формы различны по своему происхождению. Некоторые из них восходят к глаголь­ным словосочетаниям, перешедшим в именные, а затем уже в сказуемое. По сравнению с такими же сказуемыми, представ­ленными в языке XVIII в., отмечаем гораздо большее разнооб­разие форм, включающих значительное количество предлогов и существительных различных семантических групп, в частно­сти конкретных существительных в предикативной позиции. Что касается употребления падежных форм, то в современном языке почти не встречается родительный квалитативный. Од­нако это не значит, что невозможны другие беспредложные

формы существительных в предикативной позиции. Известно, что словосочетания именного типа особенно трудно разъединя­ются. Если Пешковский писал, что «нельзя или почти нельзя сказать “дом был отца"» [37, 248], то в современных текстах такие конструкции (родительный принадлежности, родитель­ный отношения) возможны: Это слово - мастера, предельно требовательного к себе (газ.); Команда, завоевавшая первое место, - Управления гражданской авиации (газ.). Если в пер­вом предложении интонационные акценты расставить иначе, синтаксическая роль существительного в форме родительного падежа изменится: Это - слово мастера. Следует добавить, что в современном языке подобные словоформы в предикативной по­зиции употребляются в форме настоящего времени без связки.

Древними по происхождению являются и предложения со сказуемыми со значением состояния, которые тоже традицион­но относятся к именным. Сказуемое в них - предложно-падеж­ная форма или наречие состояния: Все в беспокойстве; Дети все в нее; Мне это не в убыток; Мадера хоть куда; Ведь я ей несколько сродни и т.п. Происхождение сказуемых со значе­нием состояния связано с изменением в предложно-падежной форме значения предлога в соединении с отвлеченным суще­ствительным. Сочетание локатива отвлеченных существитель­ных с предлогом в (самой распространенной формы в этом типе конструкций) для выражения значения состояния отмече­но уже в памятниках древнейшей поры - Лаврентьевской лето­писи, «Молении» Даниила Заточника, «Слове о полку Игореве» и др.: ...Държаше в милости, стал бе в недоумении и страсе, в немощи лежа, быти в любви, азъ же неподобно ходит во всякой лености, слабости и во пьянстве [50]. Появление предложений данного типа исследователи связывают с влияни­ем разговорной речи на письменную [45]. Широкое распрост­ранение этих предложений характерно для различных перио­дов развития русского языка.

Более трудным был путь к предикативным позициям сло­воформ, соотносительных с глагольными словосочетаниями. Из этой группы ранее всего стали встречаться в функции ска­зуемого словоформы с обстоятельственным значением, и преж­де всего с пространственной характеристикой предмета (типа Отец на работе). Например: Камни всюду в его доме - на ка­мине, на книжных полках (журн.); Начальство у себя? (Павл.); Коммунизм не только у земли, у фабрик в поту. Он и дома за столиком, в отношеньях, в семье, в быту (М.); Ва­лентина - в палисаднике (А.В.); Сегодня еще неизвестно, что там, за приближающимся поворотом (газ.). Локативные конст­рукции могут обозначать процесс, протекающий во времени; тогда в сказуемом совмещаются локальные и темпоральные значения: Махнуть к этому филармонисту, что ли? Так он теперь, поди, на своих концертах (Е.Н.); Мы сами волнуемся, в первый раз ведь на параде (Е.Н.); С 1934-го он на руково­дящей партийной работе (журн.).

Проблема квалификации этих предложно-падежных форм спорна. Одно решение (его находим у Шахматова и Пешков- ского) состоит в признании этих форм обстоятельствами, «опу­щенного» глагола - вещественным, а предложения в це­лом - неполным. Исторически эта позиция локальной слово­формы в безглагольных предложениях не нова и отмечается Шахматовым в древнерусском языке. Такое употребление свя­зано с разговорной речью, но зависит также и от судьбы связ­ки: безглагольные предложения утверждаются по мере исчез­новения связки есть - суть. Давность, стабильность и регуляр­ность этих предложений привела исследователей к иной мыс­ли - о самостоятельном предикативном значении форм с про­странственной семантикой. Так, Г.А. Золотова пишет: «Струк- турно-смысловые элементы со значением места, времени, при­чины и под. не распространяют здесь предикативную основу предложения, а составляют ее, образуют в сочетании с первым компонентом предикативный минимум, без которого не было бы предложения (Кавказ подо мною; Глаза - на рогах, а дом на спине и пр.)» [/5, 93]. Наиболее радикально в этом отноше­нии высказался Р. Мразек, отнесший адвербиальные и объект­ные словоформы к предикату не только в безглагольных кон­струкциях (Он в городе; Мы дома), но и в глагольных (Он был в городе, считая был не глаголом, а связкой). Одним из аргументов послужили переходные и неясные по происхожде­нию предложно-падежные формы в предикативной функции типа Материал был из Болгарии; Он уже на воле. Думается, что специфика предикативных форм типа в городе, дома со­стоит именно в замещении глагольной формы настоящего вре­мени.

Что касается наречий, то их предикативные возможности также оспоривались классическим синтаксисом. Например, Пешковский не допускал в этой позиции ни обстоятельствен­ных, ни качественных наречий, а только предикативные (наве­селе, кстати, сродни): «А обстоятельственные наречия, по- 70 скольку они сохраняли бы и здесь свое значение, не обознача­ли бы “признаков” в собственном смысле слова и потому наи­менее пригодны были бы для такого заместительства» [37, 248]. Поскольку семантика обстоятельственных наречий (в язы­ке немногочисленных) совпадает с семантикой многочислен­ных предложно-падежных форм, синтаксически их следует ин­терпретировать одинаково.

Признание предложений со сказуемыми обстоятельственно­го значения особенно заметно развивалось в период разработки идей семантического синтаксиса. Обращение к логическим по­нятиям, свойственное отдельным направлениям семантическо­го синтаксиса, приводит к поддержке идеи о предикативном статусе локативных и других обстоятельственных форм. Так, Ю.С. Степанов, анализируя десять категорий Аристотеля [1) сущность, 2) количество, 3) качество, 4) отношение, 5) место, 6) время, 7) положение, 8) обладание, 9) действие, 10) претер­певание (страдание)], связывает их с типами предикатов: «Ис­следователи уже давно указывали, что категории Аристотеля тесно связаны с языком. Детальное' рассмотрение их с этой точки зрения показывает, что в виде категорий у Аристотеля перечислены, причем в определенном порядке, все формы сказуемого, которые могут встретиться в простом предложении древнегреческого языка» [46, 121]. Степанов сопоставляет кате­гории Аристотеля со структурными схемами простого предло­жения, приведенными в Грамматике-70, и приходит к выводу, что для каждой из категорий имеется более чем одна струк­турная схема, а большинству структурных схем имеются «вполне точные или достаточно близкие соответствия в анг­лийском и французском языках» [46, 150]. Для нашего случая важны синтаксические соответствия категорий места и време­ни. Отсутствие глагола в этих предложениях Степанов считает нормой и приводит несколько необычный пример (в предика­тивной функции - придаточная часть сложноподчиненного предложения): Я - где корни слепые ищут корма во тьме; я - где с облачком пыли ходит рожь на холме; я - где крик петушиный на заре по росе; я - где ваши машины воздух рвут на шоссе (Тв.).

На основе конструкций с локальным значением могут воз­никать предложения со значением состояния: Но Чехов - в не­многочисленном ряду тех, чья жизнь протекала «тихо» (журн.); Объекты социально-культурного назначения оказались, если можно так выразиться, на задворках (газ.); Жарко было.

Окна институтского конференц-зала - настежь (газ.); Языковая модель предложения - вне влияния распространителей и кон­текста.

Словоформы с обстоятельственным значением в предика­тивной позиции постоянно расширяют оттенки значения. На­пример, среди словоформ с пространственным значением по­являются конструкции со значением направления: А вы в Сталинград? (Сим.); - На западном не были? - тревожно спро­сил безногий Бунчиков. - Я с западного (Павл.); Вы тоже в Подьячее? (Е.Н.); В любом деле, большом и малом, первопри­чина успехов и неудач - конкретный человек. Все - от человека, все - в нем (газ.).

Дальнейшему продвижению в предикативную позицию под­верглись словоформы с другими обстоятельственными значе­ниями - временным, причинным, целевым: К съезду комсомо­ла обещали 75 тонн бумаги. А ведь он в апреле (газ.); Офици­альное открытие главных соревнований зимнего сезона - 8 марта (газ.); Нравственные заветы Пушкина - на всю жизнь, на века (Гамз.); Сами понимаете, тюрьма не от хорошей жизни (Айтм.); И все это у них [художников], как я думаю, от любви и благожелательства к людям (Ход.); Публицистиче­ский накал лирики Дудина - от человечности, от раздумий о судьбах мира и тревоги за него (журн.); Я не в гости, я по делу (Леон.); ^ не в обвинение, я сожалею (Павл.). В этих примерах характерно семантическое согласование предикатов темпорального и причинного значения с подлежащими, выра­женными событийными существительными. В целом, предика­тивное функционирование предложно-падежных форм и наре­чий с различными обстоятельственными значениями связано с развитием безглагольных предложений в результате влияния разговорного синтаксиса на письменную речь.

Хронологически самыми последними предикативную пози­цию стали занимать словоформы с объектным значением, со­относительные с компонентами глагольно-субстантивных и суб­стантивно-субстантивных словосочетаний (с собственно объект­ным и комплетивным значением). Эта іруппа уступает по рас­пространенности предыдущим, но именно она является пока­зателем новых синтаксических тенденций. Проблема дополне­ния в структуре простого предложения решается сложнее, чем проблема обстоятельств. Традиционно этот член предложения определяется по вопросам косвенных падежей. Этот метод сей­час отвергнут (ибо вопросов к сказуемым может быть очень

72 много и они зависят от морфологической формы его именной части). Вместо выделения дополнений предлагается либо выделе­ние актантов, когда предметные члены предложения уравниваются на правах «участников» действия (например, субъект и объект), ли­бо выделение зависимых форм слов с объективным и комплетив- ным значением. В последнем случае, во-первых, нерядоположены объективное и комплетивное значения (в отличие, например, от значений субъекта и объекта), а во-вторых, граница между ними не всеща ясна и возникают варианты объективно комплетивных зна­чений (типа наскочить на препятствие, добраться до избушки) 142].

Как бы ни расценивать дополнение сегодня, несомненно, что предложно-падежные формы с объектным значением поз­же других стали занимать позицию предиката, и это объясня­ется их тесной связью с глаголом и особой ролью в семанти­ческой структуре предложения. Семантика собственно дополне­ний значительно дальше отстоит от семантики предиката по сравнению с семантикой атрибутов и даже обстоятельств. Не случайно словоформы, связанные с самым сильным объек­том - прямым дополнением - совершенно невозможны в пре­дикативной позиции.

Отнесем условно к объектным (по происхождению) ряд словоформ в предикативной позиции, которые не входят в уже рассмотренные іруппьі со значениями атрибутивным, со­стояния и обстоятельственными. Ранее других появились в русском языке конструкции с семантикой предназначения и адресата. Ср. в современных текстах: Обувь - для ярмарок в Челябинске и Москве (газ.); Письменный стол и библиотечный шкаф - солидные, на прочную ученую ногу, для хорошей рабо­ты (Шаг.); Знамя - противолодочникам (газ.); Особое место сре­ди них [стран] занимает Куба. Станки и машины для Кубы. Грузовики и тракторы для Кубы. Нефть и продовольствие для Кубы (Сахн.). Предназначенность можно трактовать как объектное значение, близкое значению адресата. В позиции подлежащего при таких сказуемых со значением предназна­ченности употребляются конкретные существительные.

Но чаще предложно-падежные формы попадают в предика­тивную позицию из зависимых позиций глагольных словосоче­таний с комплетивным значением. В некоторых случаях в ре­зультате эллипсиса глагола предложно-падежная форма превра­щается в синтаксически обусловленную форму [19\. Велича­вость архитектуры Успенского собора - в цельности и строго-

73

сти его пропорций, в могучем пятиглавии куполов; Смысл жиз­ни был в дерзании, счастье - в общении с друзьями (газ.). Синтаксическая обусловленность подобных форм проявляется в четкой взаимосвязи форм предиката и отвлеченного сущест­вительного в позиции подлежащего. Косвенные падежи в пози­ции предиката в данных случаях могут быть заменены име­нительным: Величивость архитектуры... - это цельность и строгость; Смысл жизни - это дерзание; Счастье - это общение с друзьями. Это свидетельствует о невозможности трактовки форм типа в цельности, в дерзании как объективных. Формы косвенных падежей «возникают» из глагольно-именных ірупп с комплетивным значением типа состоит в цельности, а раз- іраничение объектных и комплективных значений в современ­ной науке, безусловно, не может считаться удовлетвори­тельным.

В других случаях пропуск глагола дает типизированные модели с предлогами за и против-. Я за фильмы, которые де­лают людей сильнее (журн.); Настоящие коммунисты - за пе­рестройку и демократию на деле (газ.); Я лично против педа­гогики, которая была бы отдельно для родителей и для де­тей (журн.).

И наконец, отметим конструкции, в которых расчленению подвергается не глагольно-именное сочетание с комплетивным значением, а вторичное, возникшее от него субстантивно-суб­стантивное, причем в позиции подлежащего находится отгла­гольное существительное или конкретное, допускающее делиберативный объект (книга, слово, документ, фильм, пись­мо и т.п.): Наш разговор о писателях... (журн.); Эта книга и о музыке, и о гениальных композиторах XIX века (газ.); Навер­ное, нынешний фильм будет про волков (журн.); Эта картина и о тех нравственных критериях, которыми обязаны руковод­ствоваться люди (журн.); Главная надежда тут - на магазин (газ.); Ставка была на электронику (газ.); И последняя встре­ча-с председателем оргкомитета конференции (газ.).

Предикативное употребление форм с объектным и компле­тивным значением функционально связано более всего с пуб­лицистической речью и носит несколько книжный характер. Однако распространение этих конструкций поддерживается об­щей тенденцией к употреблению безглагольных предложений именного типа.

Любопытна попытка защитить традиционную квалифика­цию рассматриваемых словоформ в свете явлений (редукция,

74

компрессия, субституция), ставших в последнее время предме­том многих исследований. Так, И.П. Распопов говорит о редук­ции глагола в конструкции с пространственным значением (Сбор у оврага; Татьяна в лес), о компрессии существитель­ного в атрибутивном словосочетании (Он <человек> веселого нрава), о субституции в конструкциях со значением состояния (Эта работа ему в привычку <привычна>\ Он был в обиде <.обижался>). Во всех случаях предполагается не просто «вторичность» предложно-падежных форм, а теоретическая не­возможность их предикативной позиции [І9].

Таким образом, активизация некоординированных членов предложения - еще одно проявление развития аналитических тенденций в современном синтаксисе, хотя природа и истоки преобразования многочисленных предложно-падежных слово­форм в предикативные чрезвычайно многообразны. Аналити­ческие тенденции в развитии сказуемого проявляются и в ак­тивизации описательных глагольно-именных оборотов: пере­строить - произвести перестройку; содействовать - оказать содействие; разъяриться - прийти в ярость. Этот тип сказуе­мого отличается от рассмотренных в данном разделе тем, что здесь нет нарушения координации главных членов предложе­ния, и тем, что сфера их употребления (и, видимо, возникно­вения) - книжно-официальные стили. Эта форма сказуемого проникает в обиходную речь [29]. Как и многие изменения в области предложения, некоординированные сказуемые восходят к изменениям в словосочетании, в чем проявляется тесная взаимосвязь судеб обоих синтаксических уровней.

Большинство изменений в предложении связано с воздей­ствием разговорной речи на письменную, о чем свидетельству­ет материал периодической печати, который обследован многи­ми лингвистами, доказавшими наличие элементов разговорной речи именно в этом жанре публицистического стиля. Однако многие конструкции, придя из разговорной речи, стали в раз­личных функциональных разновидностях русского языка нейт­ральными и обогатили синтаксический строй современной ли­тературной речи.

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

1. Адмони В.Г. Размер предложения и словосочетания как явление синтакси­ческого строя//Вопр. языкознания, 1966. № 4.

2. Акимова Г.Н. Конкуренты простого предложения в русском литератур­

ном языке XVIII в. (Проблемы осложнения простого предложения)//Семамтшса и функционирование синтаксических единиц. Казань, 1983.

3. Акимова Г.Н. О некоторых особенностях поэтического синтаксиса//Вопр. языкознания. 1977. № 1.

4. Акимова Г.Н. Предикативная позиция падежных и предложно-падежных форм в языке середины XVIII в.// Slavica slovaca. 1970. № 3.

5. Акимова Г.Н. Размер предложения как фактор стилистики и грамматики (на материале русского литературного языка XVIII в.)//Вопр. языкознания. 1973. № 2.

6. Акимова Г.Н. Язык М.В. Ломоносова и русский литературный язык//Ломоно- сов. Л., 1983. Сб. 8.

7. Аникин А.И. Соотношение вводных и вставных конструкций в современ­ном русском языке//Русский язык. М., 1975.

8. Богданов В.В. Семантико-синтаксическая организация предложения. Л.,

1977.

9. Волгина Н.С. Синтаксис современного русского языка. М., 1978.

10. Веселовская Т.М. Размер предложения - статистический параметр сти­ля //Вестник ЛГУ. Сер. истории, лит. и языка. 1987. № 4.

11. Вопросы языка современной русской литературы. М., 1971.

12. Востоков В.В. Об экспрессивных, эмоциональных и субъективно-модаль­ных значениях в прердожелші//Лингвистический сборник. М., 1977. Вып. 9.

13. Вяткина С.В. К вопросу становления вставных конструкций в русском литературном языке//Вестник ЛГУ. Сер. 2. 1987. Вып. 2. № 9.

14. Грамматика русского языка. М., 1954. Т. 2.

15. Грамматика современного русского литературного языка. М., 1970.

16. Златопольский ЮМ. Интонационная специфика вставных конструкций в русской речи//Филол. науки. 1980. № 4.

17. Золотова Г.А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. М., 1982.

18. Золотова Г.А. О структуре простого предложения в русском язы- ке//Вопр. языкознания. 1967. № 6.

19. Золотова Г.А. Очерк функционального синтаксиса русского языка. М.,

1973.

20. Иванова В.Ф. О первоначальном употреблении тире//Современная рус­ская пунктуация. М., 1979.

21. Иванчикова Е.А. Синтаксис текстов, организованных авторской точкой зрения//Языковые процессы современной русской художественной литературы. Проза. М., 1977.

22. Инфантова Г.Г. Вставные конструкции в спонтанной русской разговор­ной речи//Сeskoslavenskd rusistika. 1983. № 5.

23. Казаков В.П. О сочетаемости отглагольных существительных с относи­тельными прилагательными//Рус. язык в школе. 1982. № 4.

24. Калашникова Г.Ф. Многокомпонентные сложные предложения в совре­менном русском языке. Харьков, 1979.

25. Камынина А.А. Современный русский язык. Синтаксис простого предло­жения. М., 1983.

26. Кожевникова Кв. Формирование содержания и синтаксис художественно­го текста//Синтаксис и стилистика. М., 1976.

27. Кожина М.Н., Котюрова М.П. О некоторых тенденциях функционирова­ния единиц синтаксиса в русской научной речи. (К вопросу об эволюции науч­ного стиля)//Стиль научной речи. М., 1978.

28. Коротаева Э.И. К истории причастных оборотов//Уч. зап./ ЛГУ. Сер. филол. 1963. Вып.68. № 322.

29. Лекант П.А. Развитие форм сказуемого//Мысли о современном русском языке. М., 1969.

30. Лесскис Г.А. Некоторые статистические характеристики простого и сложного предложения в русской научной и художественной прозе

18. - XX вв.//Рус. язык в нац. школе. 1968. № 2.

31. Лесскис Г.А. О зависимости между размером предложения и его струк­турой в разных видах текста//Вопр. языкознания. 1964. № 3.

32. Лесскис Г.А. О зависимости между размером предложения и характери­стикой текста//Вопр. языкознания. 1963. № 3.

33. Ломоносов М.В. Предисловие о пользе книг церковных в российском языке//Полн. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1952. Т. 7.

34. Ломоносов М.В. Российская грамматика// Там же.

35. Мурзин Л.Н. Логическая и психологическая трактовка синтаксических процессов (русское языкознание XVIII - начала XX в.). Пермь, 1980.

36. Очерки по исторической грамматике русского литуратурного языка

18. в. Изменения в системе простого и осложненного предложения. М., 1964.

37. Пешковский. А.М. Русский синтаксис в научном освещении. М., 1956.

38. Прияткина А.Ф. К определению понятия «осложненное предложение». (О специфике связей и отношений в осложненном предложении) //Синтаксиче­ские связи в русском языке. Владивосток, 1981.

39. Распопов И. П. О некоторых типичных изменениях в синтаксическом строе предложения//Рус. яз. в школе. 1976. № 3.

40. Распопов И.П., Ломов А.М. Основы русской грамматики. Воронеж, 1984.

41. Рогова КА. Синтаксические особенности публицистической речи. Л., 1975.

42. Русская грамматика. М., 1980. Т. 2.

43. Сиротинина О.Б. Некоторые жанрово-стилистические изменения совет­ской публицистики//Развитие функциональных стилей современного русского языка. М., 1968.

44. Сиротинина О.Б., Бах С.А. и др. Изменения в языке научной про- зы//Вопросы стилистики. Саратов, 1969. Вып. 3.

45. Собинникова В.И. Предложно-падежные формы в предикативной функ­ции (на материале воронежских памятников письменности)//Краткие очерки по русскому языку. Воронеж, 1964.

46. Степанов Ю.С. Имена. Предикаты. Предложения. М., 1981.

47. Студнева А.И. Из наблюдений над функционально-семантическим соот­ношением вводных и вставных предложений//Уч. зап./ МОПИ им. Н.К. Круп­ской. 1967. Т. 197. Вып. 13.

48. Тарковский Р.Б. Старший русский перевод басен Эзопа и переписчики его текста. Л., 1975.

49 Типология конструкций с предикатными актантами. Л., 1985.

50. Топоров В.Н. Локатив в славянских языках. М., 1961.

51. Хамзина Г.К. Номинативы как компоненты более сложных синтаксиче­ских конструкций//Селтнтика и функционирование синтаксических единиц. Ка­зань, 1983.

52. Шаймиев В.А. Роль вставных предикативных единиц в семантической организации текста//Функционирование синтаксических категорий в тексте. Л., 1981.

53. Шахматов А.А Синтаксис русского языка. JI., 1941.

54. Шмелев Д.Н. Синтаксическая членимость высказывания в современном русском языке. М., 1976.

55. Якубовский Л.П. О снижении высокого стиля у Ленина//ЛЕФ. 1924. № 1.

ГЛАВА З

КОНСТРУКЦИИ ЭКСПРЕССИВНОГО СИНТАКСИСА

Тенденции к аналитизму в современной русской іраммати- ке могут проявляться как в нейтральных стилистических усло­виях, так и в стилистически отмеченных. Начиная с 60-х го­дов появился термин «экспрессивный синтаксис». Понятие это, не уточненное и строго не определенное, применяется при описании отдельных синтаксических явлений письменной ре­чи. Основания выделения самой сферы экспрессивного синтак­сиса во многих работах несколько различаются [JJ, 35, 16 и др.]. Но понятие экспрессивного синтаксиса относится только к определенной сфере бытования некоторых синтаксических структур. Поэтому следует уточнить и сферу употребления и понятие экспрессивного синтаксиса, т.е. параметры, связанные между собой.

Понятие экспрессии на синтаксическом уровне

Обычно экспрессию определяют применительно к лексиче­скому уровню, но как на этом, так и на других уровнях выяв­ляются следующие существенные проблемы: 1) соотношение интеллектуальной (номинативной, информационной, рацио­нальной, логической) и аффективной сфер языка; 2) принад­лежность аффективной сферы языку или речи; 3) определение составляющих аффективной сферы (экспрессивность, эмоцио­нальность, образность и т.п.). Первую проблему поставил Ш. Балли, который считал аффективный фактор обязательным компонентом любого высказывания. Различение в языке ин­теллектуального и аффективного имело для Балли решающее значение [12, 20]. Суть соотношения обеих сфер языка и Бал­ли и другие видные лингвисты видели в том, что аффектив­ное является не проявлением случайных, факультативных на­слоений на интеллектуальное (назывное), а обязательным. Из этого положения следует вывод о взаимосвязи обеих сфер и их частом взаимопроникновении. Но акценты при этом дела­ются различные. Так, Балли полагал, что любое предложение, например Жара или Дважды два - четыре, с общепринятой

79

точки зрения не имеющие никакой аффективной окраски, имеют ее, ибо, порожденные в связи с какой-то ситуацией, они обязательно окрашены чувством говорящего. Так, Жара может обозначать неприятные физические ощущения или то, что от жары погибает урожай. Пропорции совмещения интел­лектуального и аффективного также могут быть различными. Например, удивление при встрече знакомого может быть вы­ражено следующим образом (убывание интеллектуального и все большее нарастание аффективного): Я удивлен, что встре­тил вас здесь; Это вы? Как вы сюда попали?; Как? Вы здесь?; Вы?; О! и т.п. Балли рассматривает речь «как систему выразительных средств, одновременных мыслительным актам; они представляют собой другую сторону этих мыслительных актов, обращенную вовне»¹.

Понимание аффективного как непременного сопроводителя логической стороны сообщения отмечает и Ж. Вандриес. Обра­щались к этой проблеме и члены Пражского лингвистического кружка. Так, В. Матезиус утверждал, что «высказывание, с од­ной стороны, охватывает те явления действительности, кото­рые настолько привлекли наше внимание, что мы хотим о них что-то сказать, с другой - выражает наше отношение к этой деятельности. Это два основных момента каждого выска­зывания, а вместе с тем также и проявление двух основных актов, на базе которых возникает высказывание - акта назывно­го, или номинативного, и акта фразообразующего. Наша речь, однако, уже до такой степени автоматизирована, что мы эти два акта, как правило, даже не осознаем» [24, 447].

Теперь можно перейти к вопросу о том, принадлежностью языка или речи является аффективная сфера. Балли, связывая аффективное с конситуацией, считал его скорее принадлежно­стью речи, хотя замечал, что аффективность может потенци­ально модифицировать факты и идеи, а это уже должно отно­ситься к языку. Мысль о том, что экспрессивность является движущей силой языкового развития, была высказана и Е. Ку- риловичем. Матезиус, не отделяя назывное и экспрессивное (как он называл) от системы самого языка, полагал, что фо­ном для назывного акта является в целом словарный состав языка, а для формообразующего акта, где говорящий выражает свое отношение к назывному акту, - модели предложения. При

^ Балли Ш. Французская стилистика. М., 1961. С. 29.

сопоставлении взглядов Балли и Матезиуса видно, насколько различно трактуются аффективный (экспрессивный) фактор и Uro соотношение с интеллектуальным.

Современные исследователи, касаясь этой проблемы, отно- _;ят аффективную сторону высказывания чаще к языку, а не к >ечи. Так, Г.А. Золотова, распределяя различные типы русских Предложений по регистрам речи (изобразительный, информа­тивный, волюнтативный, реактивный), отмечает возможность цшрокого использования в разных регистрах основных моде­лей, занимающих в синтаксическом поле предложения цент­ральное место. Экспрессивно-коммуникативными модификаци­ями автор называет отдельные структурные модели предложе­ния, используемые только в определенных речевых регистрах. Например: И царица хохотать, и плечами пожимать (П.) - экспрессивно-коммуникативная модификация модели И царица начала хохотать; Уходят люди, их не возвра­тить - экспрессивная модификация модели Возвратить их невозможно и т.п. Подобные рассуждения, несомненно, соотно­сятся с мыслью Матезиуса о формообразующем акте как про­явлении отношения говорящего к номинативному акту. Если допустить включение экспрессии в широко понимаемую сторо­ну предложения (высказывания), которая описывается в раз­личных терминах («модус», «модальная рамка», «квалифика- тивная структура» и др.), то увидим, что субъективная сторона также рассматривается на уровне языка, как и объективная, описываемая тоже в различных терминах («пропозиция», «дик­тум», «дескриптивная структура» и др.).

Наиболее трудной является проблема состава аффективного фактора в языке. Аффективное трактуется как выражение от­ношения говорящего, а отсюда (учитывая первоначальное зна­чение слова «экспрессия» как ‘выражение’) аффективное при­равнивается к экспрессивному (так это понимал Балли). Близ­кое объяснение экспрессивного встречаем и у Р. Якобсона: «Так называемая эмотивная, или экспрессивная, функция... имеет своей целью прямое выражение отношения говорящего к тому, о чем он говорит» [43, 198]. Но поскольку аффектив­ное часто приравнивают к эмоциональному, образуется ряд сложно соотнесенных между собой понятий: аффективное, экс­прессивное, эмоциональное, оценочное, образное, стилистиче­ски окрашенное и т.п. Внести ясность в этот вопрос даже на лексическом уровне трудно [39]. А если учесть, что на синтак­сическом уровне к экспрессивным относят и модальные значе­ния (ведь и экспрессию и модальность часто определяют как выражение отношения говорящего к высказываемой информа­ции), то проблема определения термина «экспрессивный» ста­новится почти неразрешимой.

Необходимо, во-первых, разграничить экспрессивное и эмо­циональное, так как именно эти аспекты чаще всего воспри­нимаются нерасчлененно, и, во-вторых, экспрессивное и стили­стически окрашенное, ибо экспрессивное (или экспрессивно­эмоциональное) понимается чаще всего не как выражение субъективного отношения говорящего к высказываемой инфор­мации, ориентированного на ситуацию и, таким образом, при­сущего любому высказыванию, а как стилистически отмечен­ное на фоне нейтрального.

Разграничение экспрессивного и эмоционального в языке было проведено Е.М. Галкиной-Федорук, которая отметила, что экспрессия возможна без эмоции: «...выражение эмоции в язы­ке всегда экспрессивно, но экспрессия в языке не всегда эмо­циональна» [//, 121]. Отсюда следует, что понятие экспрессив­ного шире понятия эмоционального. Эта точка зрения получи­ла распространение. Ср.: «Обобщающий, относительно функци­ональности и эмоциональности, смысл термина “экспрессия” удобен еще и потому, что в высказывании эти два признака чаще всего оказываются слитными» [40, 57].

В то же время многие ученые оценивают отношения эмо­ционального и экспрессивного как независимые. Эмоциональ­ное значение связывается с нерасчлененной чувственной реак­цией, в то время как экспрессивное связывается с веществен­ным значением; это усилительные оттенки, наслаивающиеся на основные [40, 10]. Определяя сущность экспрессии как се­мантической категории, обычно отмечают ее воздействующую функцию. Еще Балли различал в аффективном факторе две цели: выражение субъективного мира говорящего (чувства, на­строения) и использование языковых средств для воздействия на адресата. Воздействующее, убеждающее начало экспрессии связывают с усилением изобразительной силы сказанного или написанного. Ср. такое определение экспрессии: «Выразитель­но-изобразительные качества речи, отличающие ее от обычной (или стилистически нейтральной) и придающие ей образность и эмоциональную окрашенность»¹.

Самым существенным в различении эмоционального и

экспрессивного представляется, с одной стороны, непроизволь­ность, непреднамеренность эмоции, так как она связана с чувствами, и, с другой стороны, заданность экспрессии как Средства воздействия, когда говорящий (пишущий) осознает преднамеренность использования определенных языковых (средств (что предполагает наличие этих средств в языке в го­товом виде). Значит, экспрессивность - это свойство языковых единиц, независимо от сферы их употребления. Но это поло­жение весьма спорно, и соотношение стилистической окрашен­ности и экспрессии понимается либо не равнозначно, либо почти идентично. Преднамеренность как основа прагматическо­го устройства языка, находящего различное выражение на уровне лексики и грамматики в предложении и в тексте, уже стала предметом анализа. Прагматика понимается как одна из составляющих семасиологии (наряду с семантикой и синтакти- кой), как «учение об отношении знаков к их интерпретато­рам», т.е. к говорящему или пищущему¹.

Переходя к области синтаксиса, следует вспомнить, что давно существует понятие «синтаксическая стилистика». Харак­терно, что нет понятия «эмоциональный», «оценочный», «об­разный синтаксис». Понятие же «синтаксическая стилистика» весьма многозначно: это и анализ синтаксических конструкций в художественных произведениях классиков литературы с целью описания стилистической системы авторов (например, труды В.В. Виноградова о стиле А.С. Пушкина), и так называ­емая практическая стилистика, описывающая синонимические средства синтаксиса. Разнообразны задачи синтаксической сти­листики: это и стилевая дифференциация и характеристика синтаксических средств; и процессы, происходящие в преде­лах, ограниченных стилем или типом речи; и экспрессивно­выразительные качества синтаксических конструкций; и сино­нимические ресурсы синтаксиса в их стилистической ориенти­рованности; и синтаксические средства в языке художественной литературы в их функционально-эстетическом качестве, и др. [34]. Как видим, проблема описания экспрессивно-выразитель­ных качеств синтаксических средств является частной задачей. Если признать, что изучение экспрессивных средств синтаксиса составляет лишь часть задач синтаксической стилистики и эти средства существуют в виде определенных синтаксических кон­струкций, то встает вопрос о наборе этих конструкций и сфере их применения. Квалификация синтаксических конструкций с точки зрения экспрессии как специального приема, повышаю­щего выразительность (изобразительность) речи, принципиаль­но зависит, во-первых, от формы речи (устная или письмен­ная) и, во-вторых, от функциональной направленности речи (функциональные стили современного русского языка).

Разграничить эмоциональное и экспрессивное на синтакси­ческом уровне, как видим, довольно трудно. Дело, очевидно, заключается в том, что если понимать под эмоциональностью выражение чувств и настроений (без желания воздействовать), то чисто эмоциональное выражение присутствует прежде всего в устной форме языка, как менее контролируемой говорящим. Имеются ли специальные конструкции, кроме междометных и некоторых видов нечленимых предложений типа Черт побе­ри!, для выражения эмоций в устной речи? Ответить на этот вопрос трудно, ибо определенных синтаксических средств для преднамеренного воздействия на слушающего в устной речи меньше, чем в речи письменной. Значит, понятие экспрессии синтаксиса связывается преимущественно с письменной фор­мой языка. Но письменная речь вторична и находится под большим воздействием устной, хотя не во всех своих разно­видностях в равной степени.

Проблеме соотношения устной и письменной речи, особен­но отражения устной речи в художественной литературе, по­священо значительное количество работ, общий вывод из ко­торых состоит в том, что устная речь входит в язык художест­венной литературы в преобразованном виде: «В художествен­ных конструкциях эти бытующие формы устной речи (кото­рые вливаются в письменную речь и сами включают в себя ее элементы) резко преобразуются» [27, 17]. Научная и деловая речь наиболее далеко отстоят от устной формы языка и наи­более приближены к логизированному типу изложения, что, несомненно, отражается на синтаксической организации (они представляют классическую, синтагматическую прозу). Элемен­ты экспрессии следует искать в тех формах письменной речи, которые могут иметь установку на преднамеренное воздействие [см. 26]. Это прежде всего тексты художественные и публици­стические, которые в наибольшей степени испытывают влия­ние разговорной речи.

Пониманием экспрессивного в синтаксисе различаются сей­час два направления. Первое связывает экспрессивное с поня­тием субъективной модальности. Модальность рассматривается многими современными исследователями как выражение отно­шения сообщаемого к действительности (объективная модаль­ность) или говорящего к сообщаемому (субъективная модаль­ность). Субъективная модальность трактуется нередко как фа­культативный признак предложения, хотя существует мнение, что при формальной невыраженное™ субъективная модаль­ность присутствует в предложении имплицитно: «Речь эгоцен­трична и субъективна по самой своей природе. Это главное и фундаментальное ее качество. И оно проявляется в любом вы­сказывании как субъективно-модальное значение» [37, 73]. (Вспомним об обязательном наличии в любом предложении отношения говорящего к высказываемой информации.)

Наиболее ярко «экспрессивно-модальные» значения описа­ны Н.Ю. Шведовой, изучавшей синтаксические построения разговорного синтаксиса по данным художественной литерату­ры. Речь идет о конструкциях типа Ехать так ехать; Так я и поверил; Что ему до меня; Шути-шути, да оглядывайся; Вот так лужа! [42]. В академических грамматиках подобные построения описаны как структуры с субъективно-модальным, или модально-экспрессивным, значением. Субъективная мо­дальность противопоставляется объективной как наслаивающая­ся на объективную и факультативная [57]. Синтаксические кон­струкции, приведенные выше, являются одной из форм созда­ния субъективно-модальных значений, широкий круг которых, как отмечает «Русская грамматика», почти всегда экспрессивно окрашен. Однако под экспрессивностью понимается проявле­ние эмоционального отношения, с разных сторон оцениваю­щее действительность. В подобном толковании, во-первых, на­блюдается смешение понятий экспрессивного и эмоционально­го, с включением оценочного, во-вторых, эти характеристики приписываются конструкциям устного синтаксиса или отраже­нию их в соответствующих жанрах художественной речи. На близком материале была сделана попытка разграничить эмо­циональные и экспрессивные значения на синтаксическом уровне. С одной стороны, выделяются «эмоциональные» конст­рукции Ах, хорошая погода!; К счастью, хорошая погода! и, с другой стороны, - «экспрессивные», имеющие усилительные от­тенки, наслаивающиеся на основное значение: Вот так лужа!; Шел-шел и пришел, Девочка ну и умна [10]. Если предложе­ния второго типа - стандартные синтаксические построения разговорной речи, то предложения первого типа «эмоциональ­ны» за счет введения лексических средств, выражающих эмо­ции, в синтаксические конструкции нейтрального типа.

Второе направление в разработке понятия синтаксической экспрессии связано с именем В.В. Виноградова. Еще в 30-е го­ды в работах «Стиль “Пиковой дамы”» и «Стиль Пушкина» он выдвигает понятие субъектно-экспрессивных форм синтак­сиса как средств экспрессивной изобразительности [7]. Эти по­нятия автор более всего связывал с несобственно-прямой («чу­жой») речью в повествовательном стиле. Субъектные формы синтаксиса Виноградов противопоставлял объектным формам. Субъектные формы, содержащие экспрессивное начало, более всего представлены на уровне предложения, объектные же формы - на уровне синтагм, под которыми понимаются «про­стейшие синтаксические единицы, семантически и интонаци­онно отграниченные и обладающие более или менее замкну­тыми формами словосочетания» [7, 226]. Особое значение Ви­ноградов придавал оригинальному приему «зигзагообразно­го - союзного или бессоюзного - движения в динамике повество­вания». Под этим он подразумевал открытые, или сдвинутые, конструкции, которые назвал присоединительными. Вот при­мер из «Пиковой дамы»: Она разливала чай и получала выго­воры за лишний расход сахара; она вслух читала романы и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках и отвечала за погоду и за мосто­вую - здесь употребление союза и в несвойственной ему, несое­динительной функции приводит к недосказанности, пропуску логических звеньев. Психолого-стилистическая трактовка присо­единения основана на поисках Виноградовым субъектных форм синтаксиса и связана, во-первых, с варьированием субъ­ектных планов в монологической речи и, во-вторых, с явлени­ем, которое принято сейчас называть подтекстом и которое ав­тор называл недоговоренностью.

Таким образом, экспрессивная изобразительность в синтак­сисе была понята как определенный художественный прием, свойственный «новой» прозе (Карамзин, Пушкин) и выражен­ный на формально-синтаксическом уровне. Экспрессивная син­таксическая изобразительность связывалась с влиянием поэти­ки французских прозаиков, в частности Стендаля, который оценил стиль своего романа «Красное и черное» как «раскро­шенный», т.е. лаконичный, насыщенный повествовательным динамизмом и подтекстом.

Идеи Виноградова, трактующего экспрессивное в синтаксисе

_как специальный прием письменной речи, сопровождаемый конструктивными изменениями, были развиты в 60-х годах, когда и появился термин «экспрессивный синтаксис». В рабо­тах советских лингвистов были поставлены общие вопросы экспрессивного синтаксиса и даны описания отдельных его проявлений. Одной из ведущих является мысль о том, что специальные синтаксические конструкции, порожденные имен­но письменной речью, базируются на той синтаксической ос­нове, которую можно назвать синтаксической расчлененностью (ср. «раскрошенность» синтаксиса, «рубленый» синтаксис и др.), т.е. нарушением синтагматической цепочки словоформ, органи­зованных стойкими морфологическими показателями синтакси­ческих связей. Ср., например, употребление сегментированной конструкции Философский камень... Когда-то это была вели­кая зовущая идея (Сарт.) вместо нерасчлененной Философский камень был когда-то великой зовущей идеей.

Поскольку основной тенденцией развития синтаксического строя современного русского языка является тенденция к ана­литизму, то новые явления синтаксического строя и экспрес­сивные конструкции связаны между собой. Но экспрессивными конструкции становятся только при наличии соответствующего стилистического эффекта.

Понятие синтаксической расчлененности понимается нами широко - как некоторое отступление от принципов синтагмати­ческой прозы, связанное с разрывом синтаксических связей как в словосочетании, так и в предложении. Синтаксическое расчленение может рассматриваться и более узко - как специ­альное дробление одного предложения на два и более выска­зывания (что обычно усматривается только в явлении присое­динения ~ парцелляции и сопоставляется с термином Ш. Балли «дислокация»).

Экспрессивные конструкции образуют открытый ряд. Чаще всего к ним относят такие явления, как парцелляция, сегмен­тация, лексический повтор с синтаксическим распространени­ем, вопросо-ответные конструкции в монологической речи, но­минативные предложения (преимущественно цепочки номина­тивных предложений), вставные конструкции, особые случаи словорасположения и др. Например:

парцеллированные конструкции: И как это я раньше жил без всего этого? Без Стравинского! Без Сезанна! Без Фолкне­ра, черт возьми! Читать его тяжело, но когда про­чтешь - такое облегчение! (газ.); Мы хотели бы не видеть

87

встречных - актер должен хотеть их видеть. Это тоже вхо­дит в его профессию. Выбирать из толпы. Вглядываться. Может быть, идти за кем-то по пятам. Вслушиваться в го­вор. Думать о тех, кого увидел (газ.);

сегментированные конструкции: Артистизм Шукшина - о чем тут, казалось бы, спорить? Артистизм... Вот еще одна проблема, неотделимая от имени Шукшина (журн.); Прилага­тельные без существительных, сказуемые без подлежащих, прятки, взбудораженность, юрко мелькающие фигурки, отры­вистость - как подходил этот стиль к духу времени, таивше­муся, сокровенному, подпольному, едва вышедшему из подвалов, объяснявшемуся языком заговорщиков, главным лицом которо­го был город, главным событием - улица (Паст.); Крестья­нин - он не только кормилец, он человек оседлый, надежный, он - якорь жизни (Act.); Лупа, щипцы, зажимы, фотоаппара­ты... Необычные для выставки экспонаты представлены в Музее изобразительных искусств (газ.); Вот, например, рас­сказ «Чужая», о чем он? (журн.); Он вообще понравился Нине, этот друг Павла Алексеевича (Наг.);

лексический повтор с синтаксическим распространением: С годами стало ясно, что нет другого мастера слова, столь великолепно передающего поэзию прозы. Не только прозы Толстого, Пушкина, Чехова, но - шире и буквальнее - той про­зы жизни, которая, собственно, и есть жизнь (газ.); Так в большое горе одной семьи вторглись чужие. Вторглись бесцере­монно, на том якобы достаточном основании, что... (газ.);

вопросо-ответные конструкции в монологической речи: Сло­ва стареют не случайно. Милосердие. Что, оно не модно? Не нужно? Изъять милосердие - значит лишить человека одного из важнейших проявлений нравственности (Д.Г.);

цепочки номинативных предложений: Небольшой аккурат­ный городок во фламандской Бельгии. Узкие улочки с типич­ными для здешних мест островерхими домами. Серебристая лента канала вдоль городской окраины. Силуэты ветряных мельниц по горизонту... (газ.); Необъяснимым образом что-то запомнилось из осенних прогулок с кормилицей по семинарско­му парку. Размокшие дорожки под кучами опавших листьев, пруды, насыпанные горки и крашеные рогатки семинарии, иг­ры и побоища гогочущих семинаристов на больших переменах (Пауст.); Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи» (Возн.);

88

вставные конструкции: Безлунной ночью с греками на лод­ках подплыли, забрались, часовых скинули в море (все, как в романах Стивенсона^, подняли паруса и ушли на турецком корабле (Д.Г.); В дружной семье Евг. Сазонова вырос сын, то­же Евгений (к вопросу об увековечении! - Адм.), между отцом и сыном царит воистину светлый дух литературной тради­ции (газ.);

экспрессивно-стилистическое словорасположение: Глубоко в душе у нее происходит какая-то торжественная перемена. Поразительным бывает иногда человеческое постоянство. Ра­достно и печально до сердцебиения стало ему [75].

Иногда список экспрессивных конструкций расширяется. Так, А.П. Сковородников выделяет и системно анализирует следующие разновидности: эллипсис, антиэллипсис, усечение (недоговоренность), позиционно-лексический повтор, парцелля­цию. Единой основой всей системы экспрессивных конструк­ций он считает противопоставление экономных и избыточных структур. Например, эллиптические и усеченные конструкции как экономные противопоставляются конструкциям с лексиче­ским повтором и антиэллипсисом как избыточным. Думается, что это соображение, справедливое в своей основе, вполне до­полняет мысль о синтаксической расчлененности как структур­ной основе экспрессивных конструкций. Например, конструк­ция лексического повтора с синтаксическим распространением (позиционно-лексический повтор) не только избыточна, но од­новременно и экономна: Но вскоре опять разгорались споры, типичные студенческие русские споры, - шумные, длинные и всегда вызванные хорошими побуждениями (Пауст.). Подобное расчленение отмечается почти во всех видах экспрессивных конструкций, которые возникли в русском языке на протяже­нии XIX - XX вв. И лишь в риторическом вопросе и построе­ниях с синтаксическим параллелизмом, относимых иногда к экспрессивным конструкциям и выделяемых как разновидно­сти риторических фигур, не наблюдается той синтаксической основы расчленения, как у сравнительно новых конструкций с экспрессивным значением. Смысл синтаксической расчленен­ности заключен и в некоторых терминах, например: «парцел­ляция», «сегментация».

Названные синтаксические конструкции, безусловно, не со­ставляют окончательного списка расчлененных экспрессивных структур; многое еще будет вскрыто, тем более, что и объем каждого из отмеченных явлений еще не установлен и подчас

89

трактуется неоднозначно. Среди синтаксических конструкций трудно выделить конструкцию, более других «олицетворяю­щую» экспрессивный синтаксис. Прежде всего с различных то­чек зрения было описано явление присоединения (Л.В. Щерба, В.В. Виноградов, С.Е. Крючков). Позднее с присоединением стали связывать парцелляцию [33, 35, 5] как особый письмен­ный экспрессивный прием. Парцелляция привлекла внимание, видимо, потому, что в художественной прозе конца XIX - нача­ла XX в. парцеллированные конструкции были распростране­ны более других экспрессивных конструкций. Они тогда пред­ставляли «рубленую» прозу, т.е. прозу с нарушением синтакси­ческой цельности и связей в предложении, сильно интониро­ванную и как бы разбитую на куски, если сравнивать ее с классической, синтагматической прозой.

Однако расчлененный синтаксис и раньше представляли не только парцеллированные конструкции. Полагаем, что экспрес­сивный синтаксис возник в языке художественной прозы с развитием ее новых стилеобразующих черт (начиная с Карам­зина и Пушкина). Корни этого явления уходят, несомненно, в XIX в., хотя только в XX в. расчлененный тип прозы стали называть «рубленым». Интересны наблюдения писателей

18. в. относительно новых явлений в синтаксисе. Например Ф.М. Достоевский писал в 1873 г. в «Дневнике писателя»: «Вче­ра заходил приятель: “У тебя, говорит, слог меняется, рубле­ный. Рубишь, рубишь - и вводное предложение, потом к ввод­ному еще вводное, потом в скобках еще чего-нибудь вставишь, а потом опять зарубишь, зарубишь...”». Любопытно, что на об­щем фоне «рубленого» синтаксиса выделены вставные конст­рукции. При анализе синтаксической системы произведений Достоевского к экспрессивным конструкциям можно отнести например, предложения с различными частицами, расположен­ными в необычных для них местах, различные нарушения порядка слов с целью повышения интонированности текста и т.п. [16]. На материале орнаментальной прозы и сказового по­вествования конца XIX - первой трети XX в. отмечаются экс­прессивные построения в виде дистантного повтора, синтакси­ческого параллелизма, употребления коротких предложений в целях интонирования и ритмизации [14].

Представляется, что ведущим среди экспрессивных построе­ний является процесс сегментации, т.е. членения текста на от­дельные сегменты. При этом информация подается частями, в то время как синтаксическая система русского языка позволяет

90 передать ту же информацию без расчленения текста на сег­менты. Теория сегментации была разработана Балли с ориен­тацией на синтаксическую систему французского языка [J], Ав­тор сопоставляет передачу одной и той же информации по­средством сочинения: Там имеется птица, и эта птица взле­тает; сегментации: Бон птица, она взлетает; сращения: Эта птица взлетает. В сегментированной конструкции обяза­тельно две части: первая («тема») обычно подготавливает слу­шателя к сообщению, вторая («повод») сообщает нечто о «те­ме». Иногда порядок следования «темы» и «повода» может быть изменен; ср.: То счастье и удовлетворение собой, о ко­тором говорил Достоевский, оно обживает душу (Д.Г.); Он деревянный, этот дом, с широкой террасой (газ.).

Наиболее яркой сегментированной конструкцией современ­ного русского языка является именительный представления (или именительный темы). Однако имеются и другие разно­видности сегментированных конструкций, сохраняющие все те структурные и коммуникативные закономерности, которые свойственны именительному представления. Иные синтаксиче­ские формы расчленения текста (парцелляция, лексический повтор, вопросительные конструкции в монологе) имеют много общего в своей основе с явлением сегментации. Вставные кон­струкции с экспрессивным значением и номинативные пред­ложения (особенно их цепочки) дальше отстоят от явления сегментации, но и они участвуют в экспрессивной расчленен­ности текста, ибо либо вклиниваются в цельное предложение (вставки), либо описывают действительность фрагментарно, синтаксически не развернуто (номинативные цепочки). При расчлененности повышается интонированность текста: текст читается более прерывисто, увеличивается количество логиче­ских акцентов. К расчлененным конструкциям относятся и предложения с экспрессивным расположением слов, ибо выне­сение ремы в начало предложения и «отрыв» рематической словоформы, зависимой от своего синтаксического «хозяина», создает интонацию, свойственную субъективному порядку слов.

Следует кратко отметить еще две особенности всех экспрес­сивных конструкций - их отношение к синтаксису текста и связь с лексической семантикой. Еще Виноградов писал, что субъектные формы синтаксиса связаны с функционированием предложения, в отличие от объектных, связанных со словосо­четанием. Но почти все экспрессивные конструкции (за исклю­чением экспрессивного расположения слов) как бы разрывают предложение и выходят в текст. Чтобы показать переход от синтагматической прозы к актуализирующей, можно привести следующий сопоставительный ряд: Его ослепила белизна сне­га. - Его ослепил снег. Он был белый. - Его ослепил снег. Бе­лый [У]. «Текстовое поведение» экспрессивных конструкций проявляется в нескольких направлениях.

1. При помощи экспрессивных конструкций достигается особая, чаще всего экономная форма передачи информации (вспомним, например, текстообразующие функции вставок, именительного представления, лексического повтора именно с синтаксическим распространением, вопросо-ответные единства),

2. При использовании экспрессивных синтаксических конст­рукций вместо одного цельного предложения имеем часто два и более «высказывания», повышающих коммуникативные и функциональные возможности всей экспрессивной конструкции по сравнению с ее «исходным» синтетическим вариантом.

3. Экспрессивные конструкции распространяют экспрессию как бы на весь микротекст, что может быть свойственно и не­экспрессивным предложениям [17]. Это связано прежде всего с бытованием экспрессивных конструкций в определенных функ­циональных разновидностях письменной формы языка (преж­де всего в художественной прозе и публицистике), а также с созданием подтекста.

Для развития экспрессивности синтаксических структур важна связь синтаксической экспрессии с лексической семанти­кой. Обычно экспрессивные структуры описываются лишь на конструктивном уровне, однако анализ лексического состава от­дельных экспрессивных конструкций показывает любопытную закономерность. В конструкциях с именительным представле­ния, при лексическом повторе с синтаксическим распростране­нием, в сегментированных конструкциях со сращением типа вот что преобладает лексика, связанная с семантической сфе­рой ‘человек’. Это касается существительных (более всего), гла­голов, признаковых слов (качественных прилагательных и на­речий, безлично-предикативных слов со значением оценки). Интересны две особенности. Первая: для каждой из названных конструкций характерны свои группы лексики. Для имени­тельного представления, лексического повтора существитель­ных это преимущественно отвлеченная лексика, называющая чувства, состояния человека (счастье, боль, любовь, память, мысль и т.п.). При повторе признаковых слов, а также в кон­струкциях со сращением типа вот что преобладает оценочная 92

лексика (замечательный, удивительный, глупо, вредно и т.п.). Вторая особенность: с точки зрения лексической семантики употребляемая лексика вряд ли относится к экспрессивной, но, преобладая в соответствующих синтаксических структурах, она «работает» на синтаксическую экспрессию. Этому способствует и концентрация подобной лексики вокруг антропоцентрических областей. Слова со значением оценки в качестве предикатов, часто встречающиеся во многих экспрессивных конструкциях, относятся к наиболее ярко выражающим прагматическое зна­чение¹.

Любопытно, что в использовании новой лексики экспрес­сивно-разговорного характера в письменных текстах, например в художественной литературе, отмечаются те же закономерно­сти, что и при функционировании экспрессивных синтаксиче­ских конструкций. Существительные типа работяга, ворюга, волосатик, рвач, свистопляска, блажь, передряги, дерготня, глаголы типа шпынять, песочить, расчихвостить, утюжить (‘критиковать’), вкалывать концентрируются вокруг семы ‘че­ловек’ или ‘человеческие отношения’. Экспрессивность этих пришедших из разговорной речи слов в художественной лите­ратуре возрастает по мере перехода от речи автора к речи персонажа. Однако существенное различие заключается в ха­рактере лексики в составе экспрессивной синтаксической конст­рукции или вне ее: вне синтаксической конструкции использу­ется экспрессивно отмеченная лексика. Таким образом, антро- поцентричность на лексическом и на синтаксическом уровнях создается разными средствами.

Динамика экспрессивных конструкций

Обращаясь к вопросу о сущности экспрессивных синтаксиче­ских конструкций, следует остановиться на соотношении уст­ных расчлененных конструкций и письменных, книжных. Час­то говорят, что в основе экспрессивных конструкций письмен­ной речи лежит разговорный субстрат. Однако этот субстрат в устном синтаксисе выполняет иные функции, чем в письмен­ном. В ходе наблюдений над реально звучащей речью удалось провести границу между синтаксическими построениями, кото­рые вызваны именно устной формой речи (спонтанностью, не­

подготовленностью), и употребляемыми преимущественно в уст­ной речи синтаксическими конструкциями, построение кото­рых не вызвано формой речи, но которые все равно осознают­ся как разговорные, где бы они ни употреблялись. Сравним два типа конструкций: 1) Дождь. Дождя не обещали; Матч Куба - Бразилия, который стоит в центре соревнований, он разочаровал любителей футбола; 2) Вот праздник так празд­ник!^-, Шел-шел и пришел^-, Всем пирогам пирог^-, Чем не жизнь?; Ай да жена!

Построение конструкций первого типа определяется тем, что они употреблены в устной речи. Это так называемые двойные подлежащие, создающие сегментированную конструк­цию: называется предмет речи, а в следующем предложении название или повторяется, или замещается личным местоиме­нием (дождь - дождя, матч - он). Сама форма устной речи по­зволяет использовать такое излишество, чтобы лучше довести информацию до слушающего. Иногда, возможно, это связано и с особенностями речи говорящего: он уже назвал предмет ре­чи, а основное предложение еще не сформулировано. Подоб­ные конструкции настолько типичны для устной речи, что они употребляются автоматически: ни говорящий, ни слушаю­щий не замечают особенностей их построения. Это очень за­метно в устной речи образованных людей: Статья эта, о ко­торой вы говорите, она была в «Вопросах языкознания»; Причастия страдательного залога, они образуются от пере­ходных глаголов. Такие конструкции, по аналогии с термина­ми фонологии, называют слабыми, т.е. позиционно зависимы­ми, обусловленными формой речи.

В конструкциях второго типа оттенок разговорности чувст­вуется всегда, употреблены ли они в устной речи или в пись­менном тексте. Их «разговорность» позиционно независима, и такие построения называют сильными элементами речи [9, 22]. В устной речи они отличаются от слабых элементов тем, что стилистически отмечены: в них особо подчеркнуты не только субъективно-модальные оттенки, но и эмоциональные (или экспрессивно-модальные). Слабые элементы речи обнаружива­ют себя преимущественно в синтаксисе, в то время как силь­ные элементы наиболее заметны в лексике и фразеологии. Сильные элементы разговорной речи, не имея осознанно воз­действующей функции, не направлены на адресата, а скорее служат для самовыражения говорящего (ср. разделение Ш. Балли аффективной функции на две цели - выражение 94 субъективного мира говорящего и использование соответствую­щих языковых средств для воздействия). Употребление СИЛЬ­НЫХ элементов устной речи может оказать воздействие на слу­шающего, однако это не будет осознанным шагом со стороны говорящего. Характерно, что во многих работах по синтаксису разговорной речи вначале анализировались (в значительной степени на основании письменных источников) именно силь­ные ее элементы, а затем (на основе анализа записей реаль­ных устных высказываний) - по преимуществу слабые.

Для Ю.М. Скребнева предметом анализа стал разговорный синтаксис, наблюдаемый по письменным источникам (речь литературных персонажей). Сравнивая материал английского, немецкого, французского, испанского, польского и русского языков, Скребнев стремится выявить общезначимые для срав­ниваемых языков черты. Автор заранее предполагает, что эти черты зависят от экстралингвистических характеристик разго­ворной речи, о которых говорили еще Л.В.Щерба и Л.ПЛку- бинский. Это диалогическая структура текста, эллиптивность конструкций и т.п., что не очень тесно связано с националь­ной спецификой грамматического строя отдельных языков. И автор выявляет эти общие черты. Естественно, что синтаксиче­ские модели, свойственные русской синтаксической системе как ее сильные элементы (типа Ехать так ехать; Вот так праздник!) и носящие национально-своеобразный характер в поле зрения автора не попали.

Все модели автор делит на две большие группы. Первая группа демонстрирует экспликационную специфику устного синтаксиса; сюда относятся расчленение (парцелляция), разно­го типа сегментация, повторы и т.п., в целом избыточные ма­териальные элементы. Вторая группа демонстрирует имплика­ционную специфику. Сюда относятся эллипсис, различного ро­да грамматическая неполнота и т.п., в целом экономные фор­мы синтаксиса. Описание обеих групп синтаксических явлений показывает их сходство с теми экспрессивными конструкция­ми, которые изучены на материале русского языка, но как формы письменной, книжной речи. Выводы Скребнева, уни­версальные для рассматриваемых им языков, объясняются тождественностью экстралингвистических условий, которые ав­тор интересно трактует. Для экспликативных тенденций важны такие субъективные характеристики разговорной речи, как спонтанность и эффективность устного общения; для имплика­ционных тенденций - ситуативность и диалогичность, имею­щие объективный характер при устном общении. Автор счита­ет отмеченные им закономерности общими, которые могут быть детализированы с учетом специфики грамматического строя именно при изучении записей звучащей речи на каж­дом из языков. Можно сказать, что Скребневым описаны сла­бые элементы разговорной речи в их репродукции в художест­венном тексте.

Возвращаясь к проблеме сильных и слабых элементов раз­говорной речи, необходимо поставить следующий вопрос: мо­гут ли слабые элементы разговорной речи перейти в письмен­ную речь и в каком виде? Наиболее распространенное мнение сводится к тому, что «между спонтанной устной речью в есте­ственных условиях и ее воспроизведением в художественной прозе путем репродукции нет и не может быть тождества» [19, 147]. Однако о соотношении слабых элементов разговорной ре­чи и их возможных аналогов в письменной также имеются разные мнения. Одно из них состоит в том, что слабые эле­менты разговорной речи попадают в книжные жанры в каче­стве заимствований и становятся сильными элементами пись­менной речи, ибо несут на себе печать стилистической тональ­ности [9]. Таким образом, устанавливается только одна ступень вхождения слабого элемента речи в литературный язык.

Н.Ю. Шведова видит две ступени вхождения устных синтакси­ческих конструкций в письменный литературный язык: «...на первой ступени разговорная конструкция полностью сохраняет свою специфическую окрашенность и воспринимается как не­что по отношению к письменному тексту внешнее, инородное; на второй ступени она, сохраняя свое исходное “разговорное” качество, уже оказывается элементом системы таких средств внутри письменной речи, которые служат для придания ей окраски непринужденности и свободы, направленной на уста­новление непосредственных контактов с читателем» [41, 151 - 152]. Разграничением обеих ступеней бытования разговор­ных конструкций в письменной речи Шведова считает их час тотность: элементы, находящиеся на первой ступени, единич ны, а элементы, находящиеся на второй ступени, регулярн' повторяемы.

Данные рассуждения строятся на основе недифференцирс ванного анализа синтаксических конструкций вне их зависимс сти от жанрово-стилистического употребления. Полагаем, что большинства экспрессивных письменных конструкций имеете і разговорный субстрат, слабый элемент устной речи. Так, су(- %

страт именительного представления - двойное подлежащее и другие виды сегментированных построений. Субстратом пар­целлированных конструкций являются, очевидно, разговорные присоединительные конструкции (которые в устной речи фик­сировать труднее, чем сегментированные, так как различие с неприсоединительными структурами часто состоит только в больших паузах между элементами высказывания). Для вопро­сительных предложений в монологической речи субстрат - со­ответствующие предложения устного диалога. Для конструкций лексического повтора с синтаксическим распространением суб­страт - конструкции с повторами без распространения, а для вставных конструкций - устные высказывания с перебивами ре­чи и вставками. Для экспрессивно-стилистического словораспо- ложения субстратом следует считать конструкции с субъектив­ным порядком слов (рема предшествует теме), характерным для устной речи.

Лишь номинативные предложения трудны для подобной интерпретации. Современное употребление «классических» но­минативных предложений (т.е. без приглагольных распростра­нителей - дополнений, обстоятельств) типа Зима; Поздняя осень отмечается преимущественно в книжной речи, прежде всего в художественной прозе и поэзии: Ночь. Улица. Фонарь. Аптека (Бл.). И хотя отдельные семантические типы номина­тивных предложений употреблялись в древнерусских текстах, что свидетельствует об их исконности в русском языке, в со­временных записях разговорной речи номинативные предложе­ния не отмечены как распространенные или характеризующи­еся как слабые элементы речи. Предложения же с приглаголь­ными распространителями стилистически нейтральны и широ­ко распространены как в древнерусских текстах, так и в совре­менном языке: Скоро ночь. Вон улица. Наверху фонарь. За уг­лом аптека и т.п. Они отличаются от «классических» и струк­турно, и семантически, и генетически. И хотя в некоторых со­временных грамматиках, например в «Русской грамматике», они трактуются как номинативные предложения с детерминан­тами, их отличие от «классических» предложений прослежива­ется четко. Правда, есть мнение, что предложения без детер­минантов являются редуцированными производными от пред­ложений с детерминантами [2]. Однако, даже приняв эту точку зрения, мы не можем считать предложения с детерминантами устным субстратом номинативных предложений без глаголь­ных распространителей, ибо их функционирование не связано с разговорной речью.

Тем не менее экспрессивное воздействие «классических» но­минативных предложений несомненно, и оно увеличивается в случае создания цепочки таких предложений. Часто в цепочку включаются и предложения с обстоятельствами, но общее на­значение подобных цепочек — создание описательных (реже—по­вествовательных) текстов со значительной долей экспрессии. «Цепочечное» соединение номинативных предложений может быть и средством создания иронии:

Мама, сказка, каша, кошка, книжка, яркая обложка,

Буратино, Карабас, ранец, школа, первый класс, грязь в тетради, тройка, двойка, папа, крик, головомойка, лето, труд, река, солома, осень, сбор металлолома,

Пушкин, Дарвин, Кромвель,

Ом,

Гоголь и Наполеон,

Менделеев, Герострат, бал прощальный, аттестат, институт, экзамен, нервы, конкурс, лекция, курс первый, тренировки, семинары, песни, танцы, тары-бары, прочность знаний, чет-нечет, радость, сессия, зачет, стройотряд, жара, работа, культпоход, газета, фото, '

общежитье, взятка-мизер, кинотеатр, телевизор, карандаш, лопата, лом, пятый курс, проект, диплом, отпуск, море, пароход, по Кавказу турпоход, кульман, шеф, конец квартала, цех, участок, план по валу,

ЖСК, гараж, квартира,

теща, юмор и сатира, детский сад, велосипед, карты, шахматы, сосед, сердце, печень, лишний вес, возраст, пенсия, собес, юбилей, часы-награда, речи, памятник, ограда

(О.М.).

1. На первой ступени вхождения устных конструкций в ли­тературный язык они копируются в речи персонажей художе­ственных произведений, но это не копия реальной разговорной речи. И дело не только в трудности передачи устной речи на письме из-за невозможности ее точно зафиксировать. Передача всего речевого потока, иногда плохо расчлененного, с нечетки­ми границами предложений, повторами, перебивами речи и вставками, практически невозможна в художественном диалоге [25, 23, 27]. Кроме того, далеко не все особенности разговорно­го синтаксиса в равной степени имитируются писателями в художественных диалогах. Легче других, например, имитируют­ся порядок слов, присоединительные и вопросительнее конст­рукции. Но очень многие черты разговорного синтаксиса прак­тически не передаются в художественном тексте.

Итак, на первой ступени отдельные конструкции разговор­ного синтаксиса представлены в художественных произведени­ях в качестве имитации разговорной речи: - А к дочери-то по­чему не едешь? - Куда-а! Сами ютятся там на пятачке... Жила. Внуки-то маленькие были, жила. Измучились. Все изму­чились. А теперь уж ребятишки-то в школу пошли, так я уж рада-радешенька, хоть мне эту избенку купили. Свой-то дом в Буланихе я продала. Когда дочь-то замуж вышла, про­дала. Крестовый дом был, сто лет ишо простоит. Продала, што сделаешь. Им на копиратив надо, а где взять? (Шукш.). В данном отрывке представлены как слабые, так и сильные элементы разговорной речи; к слабым относятся вопроситель­ные и парцеллированные конструкции, лексические повторы. При включении в текст структурных изменений в устных кон­струкциях не происходит; с точки зрения синтаксической орга­низации они совпадают с соответствующими конструкциями разговорного синтаксиса, насколько это возможно при имита­ции. Но, как и при всякой имитации, они становятся стили­стически отмеченными как чужеродные синтаксические эле­менты. На первой ступени это сильные элементы письменной речи; они отличны от слабых элементов, которые связаны с синтаксической организованностью, логизированностью пись­менного повествования.

2. Вторая ступень вхождения устных конструкций в литера­турный язык - это употребление разговорных конструкций в авторской речи, обычно художественной и публицистической. Этот процесс сопровождается уже изменениями - обязательны­ми стилистическими и возможными структурными. Именно на второй ступени вхождения в письменную речь и создаются экспрессивные синтаксические конструкции. Сущность прояв­ления экспрессии состоит в том, что конструкции становятся синтаксическим элементом художественной речи, который имеет целью не столько имитировать устную речь, сколько воздействовать на читателя. При использовании экспрессивных конструкций усиливается авторское начало, что связано с таки­ми современными формами повествования, которые включают элементы несобственно-прямой речи.

Очень часто при употреблении экспрессивных синтаксиче­ских конструкций в авторской речи мы встречаемся с различ­ного рода подтекстом, типология которого, к сожалению, не разработана: вопросительные и восклицательные конструкции в монологе - передача несобственно-прямой речи, парцелля­ция - часто ирония, именительный представления - известная патетика, цепочки номинативных предложений - создание впе­чатления внешней фрагментарности событий и т.п. Напри­мер: Сколько же можно на одного больного! Сколько же ос­ложнений на одного! За что? Наваждение! И операция и по­сле операции. Конечно, катетер был не в вене, и все, что хотели вводить в кровь, накапливалось в плевральной поло­сти (Кр.); Любовь и война... Не иссякает эта тема в нашей литературе (газ.); Они приехали в два часа пополудни. Жара. Барабаны. Флейты. Золотые английские кареты, покрытые белым лаком. Форейторы в конюшне кормили лошадей (B.C.).

По преднамеренности употребления экспрессивные конст­рукции могут быть сопоставлены с иллокутивными, которые не рассматриваются как наслоения целенаправленности акта говорения на его пропозициональное содержание (утверждение, вопрос, предупреждение, уверение и др.)¹. Отличие в использо­вании экспрессивных и иллокутивных конструкций состоит, во-первых, в обязательности иллокутивных конструкций вне зависимости от формы речи (устная или письменная, художе­ственная или деловая и т.п.) и функциональной ограниченно­сти экспрессивных; во-вторых, в обязательной стилистической отмеченности экспрессивных конструкций при обычной неотме­ченное™ иллокутивных; в-третьих, в большей опоре экс­прессивных конструкций на определенную синтаксическую мо­дель. Участае лексической семантаки, по-видимому, характерно и для иллокуции и для синтаксической экспрессии. По нали­чию же подтекста экспрессивные конструкции напоминают косвенные речевые акты (ср. Закройте форточку как выраже­ние иллокутивного акта побуждения и Не могли бы вы за­крыть форточку? как косвенный акт выражения побуждения), хотя функциональные различия остаются. Наиболее существен­ны отличия экспрессивных конструкций от иллокутивных и особенно косвенных речевых актов в семантической сфере. Разновидности так называемых подтекстовых значений экс­прессивных конструкций (например, ирония, патетика, оценка, авторизация), возможно, в отдельных случаях могут соприка­саться со значениями иллокутивных намерений, однако нераз­работанность типологаи семантики и подтекста. и иллокутив­ных актов не позволяет увидеть отчетливо эту близость или расхождение.

Изменение стилистической тональности и приобретение экспрессивного значения связано с нарушением синтетичности русского письменного синтаксиса за счет более редких анали­тических конструкций. Устный же синтаксис изобилует расчле­ненными построениями, они для него типичны. Поэтому по­нятие экспрессивного синтаксиса мы связываем именно с ав­торской письменной речью. Е.А. Иванчикова, напротив, даже на уровне речи персонажа подразделяет формы синтаксиса, со­здающие изобразительность, на «разговорные» и «экспрессив­ные»: «Если разговорные синтаксические формы служат сред­ством имитации непосредственности процесса самовыражения ге­роя, то приемами экспрессивного синтаксиса передается высокая степень интенсивности чувств героя, сопровождающих его ис­поведальное повествование» [16, 87]. Однако мы понимаем синтак­сическую экспрессию более узко, евзывая ее с авторским повество­ванием и конструктивным принципом—различными видами син­таксической расчлененности, или ослабления синтагматических связей.

Во многих случаях на второй ступени вхождения устных конструкций в письменную речь наблюдаются и структурные изменения. Структурные возможности экспрессивных конструк­ций могут значительно расширяться по сравнению с соответ­ствующими прототипами устного синтаксиса. Этого не учиты­вают некоторые исследователи, предполагающие отсутствие ге­нетической связи между параллельными образованиями (уст­ной и письменной экспрессивными конструкциями) и заимст­вованный характер книжных экспрессивных построений, на­пример, именительного представления или обособленных опре­делений, которые в начале прошлого века оценивались как галлицизмы [9]. Упускается из виду, что при вхождении в письменную речь экспрессивная конструкция расширяет свои структурные возможности и на фоне этих конструктивных из­менений, одновременных с интонационными и стилистически­ми, книжная «параллель» действительно далеко отходит от уст­ного субстрата (например, резкие интонационные изменения в именительном представления по сравнению с двойным под­лежащим). Здесь уместно вспомнить слова Е. Куриловича: «Экспрессивность в точном смысле термина - это активная си­ла, обусловливающая эволюцию языка» [21, 43]. Изменения конструктивного плана четко прослеживаются в некоторых ви­дах сегментированных структур, в конструкциях с лексическим повтором, в вопросительных конструкциях в монологе. Вспом­ним, что именно в монологической речи появились риториче­ские вопросы, потерявшие первичную вопросительную функ­цию и ставшие стилистико-синтаксическим приемом.

Конструктивных изменений может и не быть, но все равно в литературный язык входит расчлененная конструкция, про­тивопоставленная и синонимичная его синтетическому варианту.

3. Третья ступень вхождения устных конструкций в пись­менный синтаксис знаменуется только стилистическим сдви­гом, который выражается в нейтрализации экспрессивного от­тенка, чему способствует распространение той или иной конст­рукции в таких разновидностях письменной речи, как научно- популярный, научный или публицистический стиль. Возможно ослабление экспрессивного оттенка и в художественных и в публицистических текстах: А подросток - каковы его взаимо­отношения с телевизором? (газ.); Правильно говорят: опыт учит. Но учит он по-настоящему лишь тогда, когда в этой работе есть какая-то система (газ.). Нередко повышенная

частотность отдельных синтаксических моделей приводит к об­разованию синтаксических клише. Оценка их стилистической значимости расходится: одни называют подобные явления псевдоэкспрессией и оценивают употребление штампов как стилистическую ошибку [75]; другие, напротив, считают, что многие из штампов целесообразны как строевые элементы (клише) газетной речи [55].

Употребление некоторых конструкций в научном языке свидетельствует об ослабленности или отсутствии экспрессивно­го оттенка: Двоеточие: подчинение или сочинение? (название статьи); Стираются всякие дифференциальные знаки между разными значениями литературности. Вот как С.П. Обнор­ский в своей работе... трактует понятие литературного языка...

Экспрессивные конструкции обогащают синтаксическую сис­тему, так как в нее входят новые структуры, которые стано­вятся стилистически нейтральными, но конструктивно отлича­ются от своего устного прототипа. Многие виды экспрессивных конструкций встречаются как в экспрессивном употреблении, так и в нейтральном, ибо на смену экспрессивному значению приходит значение, противопоставленное разговорному, даже книжное.

Выделение трех ступеней вхождения устных синтаксиче­ских конструкций в синтаксическую систему литературного языка демонстрирует динамический аспект русского экспрес­сивного синтаксиса. Указанная динамика, однако, не столько диахроническая, сколько синхронная, ибо в современном состо­янии русского языка представлены все ступени вхождения уст­ных конструкций. Деривация, отмеченная для конструкций экспрессивного синтаксиса, связана как с синтаксисом устной речи, так и с нейтральными стилями современного литератур­ного языка.

Для демонстрации динамического аспекта экспрессивных синтаксических конструкций (в узком понимании этого терми­на) проследим судьбу отдельных устных конструкций, вошед­ших в литературный язык (многие из синтаксических экспрес­сивных конструкций уже достаточно описаны, и нет надобно­сти излагать этот материал даже в статическом плане).

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

1. Арутюнова Н.Д. О синтаксических типах художественной прозы//Общее И романское языкознание. М., 1972.

2. Арутюнова Н.Д., Ширяев Е.Н. Русское предложение. Бытийный тип: структура и значение. М., 1983.

3. Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка. М., 1955.

4. Вандриес Ж. Язык. М., 1937.

5. Ванников Ю.В. Синтаксис речи и синтаксические особенности русской речи. М., 1979.

6. Виноградов В.В. Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика. М., 1963.

7. Виноградов В.В. Стиль «Пиковой дамы»// О языке художественной про­зы. М., 1980.

8. Винокур Т.Г. Закономерности стилистического использования языковых единиц. М., 1980.

9. Вопросы языка современной русской литературы. М., 1971.

10. Востоков В.В. Об экспрессивных, эмоциональных и субъективно-модаль­ных значениях в предложении//Проблемы лексикологии и семасиологии русского языка. М., 1977. Лингвистический сборник. Вып. 9.

11. Галкина-Федорук Е.М. Об экспрессивности и эмоциональности в язы- ке//Сборник статей по языкознанию. М., 1958.

12. Гастилене Н.А. Экспрессивность как одна из языковых функций//Сб. научных трудов/МГПИИЯ им. М. Тореза. 1972. Вып. 65.

13. Девкин В.Д. Псевдоэкспрессия//Обцке и частные проблемы функцио­нальных стилей. М., 1986.

14. Забурдяева В.И. О ритме русской прозаической речи //Вопросы русско­го и общего языкознания. Ташкент, 1979.

15. Золотова Г.А. О перспективах синтаксических исследований//АН СССР. Сер. яз. и лит. 1986. Т. 45. № 6.

16. Иванникова Е.А. Синтаксис художественной прозы Достоевского. М.,

1979.

17. Ильенко С.Г. Функционирование предложения в тексте//Функционирова­ние синтаксических категорий в тексте. Л., 1981.

18. Ковтунова И.И. Стилистические варианты словорасположения в языке художественной прозы//Рус. яз. в нац. школе. 1969. № 4.

19. Кожевникова Кв. Спонтанная устная речь в эпической прозе. Прага,

1970.

20. Кузнецов В.Г. Учение Ш. Балли о соотношении и роли интеллектуально­го и аффективного факторов в языке//Сб. научных трудов/МГПИИЯ им. М. Тореза. 1972. Вып. 65.

21. Курилович Е. Очерки по лингвистике. М., 1962.

22. Лаптева О.А. Русский разговорный синтаксис. М., 1976.

23. Лаптева О.А. Фотография ли?//Рус. речь. 1968. № 4.

24. Матезиус В. Язык и стиль//Пражский лингвистический кружок. М.,

1967.

25. Мукаржовский Я. Литературный язык и поэтический язык//Там же.

26. Мукаржовский Я. Преднамеренное и непреднамеренное в искусст- ве//Структурализм: «за» и «против». М., 1975.

27. Полищук Г.Г., Сиротинина О.Б. Разговорная речь и художественный диалог//Лингвистика и поэтика. М., 1979.

28. Попов А.С. Изменение в употреблении номинативных предложений///^,аз- витие синтаксиса современного русского языка. М., 1966.

29. Рогова К.А. Синтаксические средства в стилистике//Вестник ЛГУ. Сер. истории, языка и лит. 1978. № 2.

30. Романов А.Ю. Экспериментальное семантическое обследование экспрес­сивных глагольных слов //Вестник ЛГУ. Сер. 1. 1986. Вып. 2.

31. Русская грамматика. М., 1980. Т. 2.

32. Русская разговорная речь. Тексты. М., 1978.

33. Русский язык и советское общество. Морфология и синтаксис современ­ного русского литературного языка. М., 1968.

34. Синтаксис и стилистика. М., 1976.

35. Сковородников А.П. Экспрессивные синтаксические конструкции совре­менного русского литературного языка. Томск, 1981.

36. Скребнев Ю.М. Введение в коллоквиалистику. Саратов, 1985.

37. Солганик Г.Я. К проблеме типологии речи//Вопр. языкознания. 1981. № 1.

38. Солганик Г.Я. Общелитературная и стилевая норма//Общелитературный язык и функциональные стили. Вильнюс, 1986.

39. Харченко В.К. Разграничение оценочное™, образности, экспрессии и эмо­циональности в семантике слова//Рус. яз. в школе. 1976. № 3.

40. Шаховский В.И. Проблема разграничения экспрессивности и эмотивности как семантической категории лингвостилистики// Проблемы семасиологии и линг­вистики. Рязань, 1975. Вып. 2.

41. Шведова Н.Ю. Активные процессы в современном русском синтаксисе. М., 1966.

42. Шведова Н.Ю. Очерки по синтаксису русской разговорной речи. М., 1960.

43. Якобсон P.O. Лингвистика и поэтика//Структурализм-, «за» и «против». М., 1975.