Новые синтаксические явления и пунктуация

Во всех исследованиях последнего десятилетия подчерки­вается, что пунктуация русского языка является развитой и ус­тойчивой, представляя собой отдельную функциональную сис­тему. Однако стабильность русской пунктуации есть результат ее длительного исторического становления, безусловно, связан­ного со становлением синтаксического строя современного рус­ского литературного языка [24\. Изменчивость пунктуационной системы, таким образом, - естественный процесс в развитии графических средств языка. Становление русской пунктуации и основные этапы ее развития показывают, что она строится на трех принципах - грамматическом, смысловом, интонационном, ведущим из которых обычно называют грамматический [76].

Данное выделение принципов опирается на классическую, синтагматическую прозу, получившую развитие в период ста­новления русского литературного языка. Поскольку синтагмати­ческая проза ориентирована на письменное изложение логизи­рованной фразы, подчас весьма разветвленной, с непрерывно­стью синтаксических связей, то пунктуационная система преж- де всего и развивает грамматический принцип. Квалификация синтагматической прозы как прозы, рассчитанной на прочте­ние несколько абстрактным и «далеким» читателем, и выража­ется в терминах «молчаливая бумага» (К.С. Аксаков), «молча­щая проза, которая читается глазами, а не голосом» [9]. Мета­форическое выражение «молчащая» довольно точно объясняет и принцип графического оформления синтаксических конст­рукций: пунктуация служит правильному пониманию грамма­тических отношений в предложении и тексте.

Так называемый смысловой принцип русской пунктуации оказывается явно подчиненным грамматическому. Понятие смыслового принципа как оно, например, представлено в рабо­тах Н.С. Валгиной, связано с понятием вариативности в по­становке знаков препинания, но сама вариативность оказывает­ся иллюзорной, ибо пишущий, используя тот или иной «вари­ативный» знак, связан с пониманием текста и останавливается только на единственно, по его мнению, возможном в данном случае [77]. Ср.: Появилась внутренняя легкость. Свободно хо­дит по улицам, на работу. - Ходит по улицам на работу - во втором примере иной смысл, иная и синтаксическая структу­ра: запятая создает значение синтаксической однородности. Анализ случаев проявления смыслового принципа пунктуации свидетельствует, во-первых, о том, что изменения смысла вы­ражаются в изменении грамматической структуры; во-вторых, о том, что смысловой принцип действует в ограниченном, хо­тя и широком круге синтаксических конструкций. Самое при­мечательное заключается в том, что оптимальные условия для проявления смыслового принципа представляют обособленные определения различного типа (адъективные, субстантивные), уточнительно-пояснительные обороты, однородные группы. А это как раз те конструкции, которые развились уже в период «расцвета» синтагматической прозы, прежде всего в языке ху­дожественной литературы.

Таким образом, грамматический принцип пунктуации явля­ется не только основным, но, очевидно, генетически и первич­ным. Смысловой же принцип начинает действовать в связи с развитием более поздних по происхождению синтаксических структур. Любопытно, что «старые» виды обособления - прича­стные и деепричастные обороты - основываются на чисто грамматическом принципе (во всяком случае, примерами тако­го обособления никогда не иллюстрируется смысловой прин­цип пунктуации).

Характерно, что со временем Валгина заменяет «граммати­ческий принцип» понятием «структурные знаки препинания». Это вызвано, очевидно, тем, что «структурный принцип» - по­нятие более узкое, чем «грамматический», ибо грамматическое с необходимостью включает в наше время и семантическое, ♦ коща «конкретный смысл диктует и единственно возможную структуру» [17, 10].

Что касается интонационного принципа пунктуации, то следует отметить разногласия в его понимании. Некоторые ав­торы не признают этот принцип, так как «интонация, соотно­сящаяся со знаками препинания, является лишь выразителем семантики, одним из средств актуализации, одним из способов синтаксической членимости устной речи» [10, 260]. Это означа­ет, что интонационный принцип есть не что иное, как выра­жение в конечном счете грамматического принципа. Те факты пунктуационного оформления текста, которые чаще всего отно­сят к воплощению интонационного принципа, в последние го­ды осмысляются либо как выражение коммуникативного син­таксиса - актуального членения высказывания и информатив­ной значимости его компонентов, либо как выражение субъек­тивно-модальных значений с подчеркиванием авторских пози­ций. При обоих подходах, несомненно, новые явления в пуйк- туации оцениваются на фоне традиционных структурного и смыслового принципов. Но это, в свою очередь, связано с со­временными тенденциями в русском синтаксическом строе.

Ведущая тенденция современного синтаксиса - стремление к более расчлененному тексту. Этим объясняются различные на­рушения синтагматической цепочки и создается новый вид прозы - актуализирующая проза. Главным фактором, определя­ющим изменения в прозе, является иное ее назначение, более широкая «адресованность» речи во всех функциональных раз­новидностях. Отсюда своеобразное «звучание» современного письменного текста, ориентированного часто на прочтение вслух.

Хотя использование знаков препинания с коммуникативной целью отмечается в истории русской письменности давно, од­нако значимость подобной пунктуационной практики в дона- циональный период развития языка и в наши дни различна, ибо в пунктуации отражается различная степень расчлененно­сти текста - первичного, отражающего «пишущийся разговор» (К.С. Аксаков), и вторичного, охватывающего различные про­

явления аналитизма на фоне высокоразвитого синтетического грамматического строя.

Современная пунктуационная система явно отражает изме­нения, происходящие в литературном языке, что проявляется как в новых функциях знаков препинания, так и в изменении частотности их употребления. Кроме того, возникают и новые знаки препинания. Заметно расширились функции тире, точ­ки, вопросительного знака, двоеточия, скобок. Изменения в употреблении знаков препинания (их набор, значение, частот­ность) касаются и новых синтаксических конструкций нейт­рального синтаксического облика и экспрессивных синтаксиче­ских конструкций.

Наибольшее внимание исследователей привлекло тире, знак полифункциональный: в различных синтаксических структурах тире успешно конкурирует с двоеточием, запятой. Наряду с использованием тире в целях коммуникативного членения тек­ста все чаще встречается тире в конструкциях с некоордини­рованным сказуемым безглагольного типа: Александр Лю- кин - из рабочей среды (газ.); Наш путь - к Северному полюсу (газ.); Единственный выход - в создании ребячьих коллективов (газ.); Нынешний симпозиум - для самого широкого круга специ­алистов (газ.). Тире употребляется здесь для дифференциации предикативных отношений.

Точка повышает свою частотность в текстах нейтрального типа в результате сокращения среднего размера предложения:

Казалось бы, не бог весть какие перемены. Но результат оказался поразительный. За первые же двадцать дней экспе­римента товарооборот ресторана вырос на 10 тысяч рублей. Увеличился и поток посетителей. И самое главное, что уди­вило даже видавших виды рестораторов, - не стало жалоб (газ.);

Наконец я набрел на кабинет Бора. В нем тоже не было ничего мемориально-торжественного. Ни экспонатов, ни над­писей. Обыкновенный кабинет. Стоял письменный стол и стулья (Д.Г.);

Игорь Борисович Каштанов мужчина был примечательный. Окончил два института. Сначала строительный. Потом ки­нематографический. И как-то быстро сделал карьеру. Ему, молодому, дали редактировать журнал. Он сам в ту пору по­писывал. Выпустил с соавтором две книжки. Журнал дали не очень именитый и не толстый. Но журнал. Как полагается.

Для Игоря Борисовича он был звездой пленительного счастья. И деньги приносил (Орл.).

Возросшая частотность скобок в текстах различных функ­циональных разновидностей связана с развитием вставных конструкций, создающих несколько линий повествования. Скобки могут быть использованы как в стилистически не от­меченных текстах, так и в экспрессивно окрашенных.

Наиболее заметной тенденцией к расширенному употребле­нию вставок, и соответственно скобок, в современном литера­турном языке является возрастающая синтагматическая несвя­занность скобочного и основного сообщений. Это касается вставки как отдельных словоформ и словосочетаний, так и предложений: ...Она плохо помнила не только разговоры, ко­торые велись за бесконечно растянувшейся грибной вечерей (грибная икра, маринованные и соленые грибы, грибной суп, жареные грибы с луком и картофелем), но даже облик друзей Павла Алексеевича в толпе нипочем не узнала бы (Наг.); Там же в Техасе, в маленьком городишке Гроутоне (115 миль от Хьюстона), произошел другой случай (Песк.); Вдруг он встал на четвереньки (поза пробуждающегося льва), сказал... (Гр.). В предложениях подобного типа возможны только скобки, убрать которые или заменить их другими знаками препинания невоз­можно из-за синтагматической несвязанности сообщений. Ха­рактерно и употребление групп словоформ в форме имени­тельного падежа, свидетельствующее о тенденции к аналитиз­му в современной синтаксической системе.

Употребление скобок, однако, избирательно в текстах раз­ной функционально-жанровой принадлежности. В неэкспрессив­ных текстах (деловая, научная проза) скобки весьма частотны. В газетах (и шире - в публицистике) скобки также «прижи­лись» и с их помощью в основном оформляются вставные конструкции. Это объясняется и традицией, идущей еще из XIX в.: вставные конструкции заключались в скобки чаще все­го в публицистике и в эпистолярном жанре, близком к публи­цистическому. В художественной прозе немногим более поло­вины вставных конструкций дается в скобках. Хотя есть авто­ры, «склонные» к употреблению скобок (например, в XIX в. - И.С. Тургенев, в наши дни - В. Солоухин). Однако в целом в художественной прозе вставные конструкции оформ­ляются с помощью тире. Возможно, это связано с восприяти­ем скобок как знака препинания «делового». Что касается язы­ка поэзии, то скобки там приняты, и еще со времен «Евгения

150

Онегина» А.С. Пушкина стало традиционным скобочное офор­мление вставных конструкций в стихах. Видимо, скобки в поэ­тическом тексте выполняют и экспрессивные функции, созда­вая подтекст. Свою роль играет и графическая и метрическая система стиха, в которую скобки вписываются легче, чем в ху­дожественную прозу:

Звук оркестра, как с того света

(Тень чего-то промелькнула где-то)

Не предчувствием ли рассвета

По рядам пробежал озноб?

(Ахм.);

Академики -

дотошный народ (сорок лысин,

восемнадцать бород)-

при параде,

при больших орденах обсуждают вопросительный знак (Рожд.).

Изменения в экспрессивных синтаксических конструкциях значительно больше отразились на пунктуации. Развитие экс­прессивного синтаксиса повышает частотность некоторых зна­ков препинания или способствует возникновению у них новых значений.

Точка - основной показатель таких типичных экспрессив­ных структур, как парцеллированные конструкции и имени­тельный представления (в последнем случае используются так­же, правда реже, восклицательный знак, многоточие, запятая):

Обрисовывая фигуру Базарбая, знакомя нас с воинством Кандалова, писатель задачей вживания в их личный мир пре­небрегает. Пренебрегает намеренно, сознательно. Для него они только олицетворенные знаки зла. Распада. Духовного окостенения (газ.);

Нерпинскому же начальству, не удержусь, скажу. Да, жизнь сложна, и плохо, если отношение к ней слишком простое. Попустительское. Равнодушное. Казенное. Мы, Иван Владими­рович, не дети, нам много лет, пора, пора нам, различивши, к тому, что плохо, относиться повнимательнее. Посерьезнее. Построже (А.В.) - здесь точка - показатель не конца предло­жения, а места разрыва при парцелляции с дополнительными стилистическими, акцентными и смысловыми функциями.

Употребление вопросительного и восклицательного знаков в экспрессивной функции характерно для монологической речи (оно значительно отличается от известного и весьма давнего риторического вопроса): Право, грустно и неловко слышать, когда тридцатичетырехлетний мужчина, полный сил, здо­ровья, образованный, умный, честный, растерянно и жалко лепечет: «Гамлет я без шпаги, вот я кто». Так что же - по­жалеем Гамлетов? Или они уже должны сами знать, что по­бедить без шпаги никак нельзя! Никак! За идеалы надо бо­роться! (газ.). Особенно активизировались вопросо-ответные конструкции (и соответствующее употребление вопросительного знака) при передаче несобственно-прямой речи: Мы удивленно смотрели на докладчика, голос которого крепчал с каждой минутой, и не знали, что делать: плакать или смеяться? В каком времени мы находимся? О ком речь? О чем? Больно уж похоже все это на бурные дискуссии периода бичевания у нас генетики и кибернетики (газ.);

Сейчас на крыше он [Зубр] молился. Густой новый звук мог означать только одно-единственное - идут танки! Со­ветские войска прорвали укрепления на Одере, танки двину­лись на Берлин. Свершилось! Дожили. Неужто это правда? Сердце его гулко застучало, обдало жаром. Идут русские, фа­шизму конец, проклятая эта империя рушится, наступает агония. Скорей бы! (Д.Г.).

Одновременное использование различных знаков перпина- ния, представляющих различные активные синтаксические процессы, особенно характерно для языка газет: Зорин демон­стративно отказывается не только от каких бы то ни бы­ло психологических мотивировок, но и от привычного ему языка (прозаического). Почему? А потому, что подлинные ге­рои его пьесы, да и спектакля тоже, где условность не толь­ко всячески подчеркивается, но переходит подчас в буффонаду (чувство меры, увы, нет-нет да изменяет режиссеру...), - сис­тема человеческих отношений, человеческих? Ну, нет, о чело­веческих отношениях тут, пожалуй, говорить не приходится (газ.). Употребление вопросительного и восклицательного зна­ков в качестве реплик диалога (без слов), как выражение отно­шения к предшествующей реплике роднит их, с одной сторо­ны, с употреблением вставных конструкций в скобках, а с дру­гой стороны - с передачей несобственно-прямой речи.

Экспрессивное употребление тире наблюдается при переда­че несобственно-прямой речи или при нарочито подчеркнутом

152

расчленении текста: Новые дома из серых плит, стоящие один за другим и между ними чахлые посадки - березки, сарай­чики, водоразборные колонки, провинциальное захолустье. Где - тем не менее - несмотря на - вместе с тем - бурлит Но­вое - живут общей жизнью - не хуже, чем в столицах, - зато Свежий Воздух, близость к Земле и Природе - люди не так отчуждены... (Д.Г.). (Общий экспрессивный тон передается не только пунктуацией, но и орфографией.)

Особо следует отметить участившееся использование в ху­дожественных и публицистических текстах абзаца (абзацного отступа), что способствует (в комбинации с другими экспрес­сивными формами расчленения) созданию нарочитой фраг­ментарности, «разорванности» текста. В отдельный абзац часто выносятся парцеллированные конструкции, обороты со сраще­нием типа вот что, части сегментированных конструкций и т.п. Некоторые современные писатели так часто пользуются абзацным отступом, что внешне их текст выглядит как диалог:

И не лень разве прикалывать, прибивать, прикреплять, вытирать пыль и убирать?

А что не лень?

Не лень болеть-нас не спрашивают.

Не лень лечить - другого выхода нет.

А почему не возникает мысль, зачем лечить, - одна бо­лезнь кончится, другая будет. Редко удается умереть здоро­вым, а умереть все равно надо.

Но пока человек жив, его надо лечить. И лечить до само­го конца.

И моей лени способствует моя работа, моя профессия.

Лень - это прежде всего трудно на что-то решиться, сде­лать выбор, сдвинуть себя (Кр.).

Размер абзаца, несомненно, отражает принцип дозировки информации и может быть сопоставлен с размером предложе­ния: как более короткие предложения (а также парцеллирован­ные и сегментированные конструкции) есть принцип подачи информации, пример актуализирующей прозы в противопо­ложность синтагматической, так и «малые» абзацы отражают дробность, расчлененность изложения. Большое количество «малых» абзацев часто предполагает подтекст. Такие абзацы встречаются в текстах эмоционального звучания, включающих различные экспрессивные структуры. Общая основа создания «малого» абзаца - скрытая диалогизация монологического тек­ста:

В 1820 году некто неизвестный придумал и распустил слух, что поэт Пушкин был высечен розгами в тайной кан­целярии.

Так вот, полагаю, что не кто-то иной, а тот же неведо­мый пустил вдогонку слушок дополнительный: насчет ро­зог - это, говорят, выдумка, а сочинил ее граф Федор Тол­стой, по прозванью Американец.

Если бы поэт не был выслан на юг России, что было бы дальше? Неизбежная дуэль. С неизбежным исходом.

Прославленный дуэлист, к тому времени сразивший не то девять, не то одиннадцать противников, пристрелил бы тог­да же, в 1820 году, и двенадцатого.

В 1820-м. На семнадцать лет раньше.

Судьба - штука сложная. Выходит, что неожиданное реше­ние Александра I о высылке поэта на юг помешало чьей-то дьявольской затее. Хитроумное покушение на смертоубийство посредством дуэли на сей раз сорвалось.

У того, кто придумал двухходовую ловушку, кроме враж­дебности политической, могли быть и дополнительные моти­вы. Зависть к чужой славе, оскробленное самолюбие или ре­вность.

Впрочем, как правило, озлобленность соразмеряется не столько с поводом, сколько с характером завистника и ре­внивца.

Что предпринял находившийся на юге Пушкин?

Именно то, что от него и ожидалось.

Писал на Федора Толстого эпиграммы в выражениях са­мых оскорбительных. Более того, тут же рассылал их с тем расчетом, чтоб они стали известны Американцу. Иначе гово­ря, готовил предлог для дуэли.

Чтоб сжечь все мосты, вставил эпиграмму в текст посла­ния к Чаадаеву и напечатал послание в «Сыне отечества». Затем в отдельном издании своих стихотворений сократил эти строки - прежде всего потому, что послание из-за них становилось растянутым (АЛ.).

Приведенные двенадцать абзацев включают и различные экспрессивные конструкции - парцеллированные, вопросо-ответ- ные, повторы и т.п. Характерно, что приведенные тексты можно отнести к типу рассуждения (в последнем случае - с элементами повествования), которое в классическом варианте, например в прозе Л.Н. Толстого, отличается повышенной ин­формативностью, использованием больших по объему абзацев.

154

Зарождение «малого» абзаца восходит, очевидно, к рубежу XIX - XX вв., когда такой абзац, как и короткая фраза, активи­зировался под влиянием и экстралингвистических и внутри- лингвистических факторов. С одной стороны, это влияние ки­нематографа, кадрированность в подаче информации, с дру­гой - влияние разговорной речи и форм живого диалога на мо­нологическую речь:

Все, что было до него, он признает:

• Никуда не годным.

Пьесу, постановки, игру.

Авторов, режиссеров, актеров (Дор.);

Я читал этот роман.

Его читали все.

С увлечением.

Узнавали:

• Действующих лиц\ (Дор.).

Новые синтаксические явления вводят в употребление и новые знаки препинания. Так называемый висячий дефис представляет собой стяжение, сжатие синтаксической группы на базе сочинительных связей: кино- и фотолаборатория, ра­дио- и оптические свойства, правдо- и жизнеподобие, гидро- и тепловые электростанции, фото-, кино- и телекамеры [75]. Характерно при этом появление большого количества новых прилагательных, так называемых аналитов: Нет никакого смысла использовать данный рычаг для регулирования произ­водства продукции монопродуктивных предприятий (угле-, нефте-, газо-, рудодобывающих и др.) (журн.).

Новым знаком препинания, распространенным в научной речи, можно назвать и знак оппозиции. Это косая черта или тильда, соединяющая однородные компоненты, находящиеся в семантическом противопоставлении: одушевленный/неодушев­ленный, живой/ неживой, переходность ~ непереходность, от­чуждаемый ~ неотчуждаемый. Знак оппозиции служит эконом­ным средством создания однородных противительных групп, которые увеличивают число аналитических конструкций.

Совершенно новой тенденцией, возникшей буквально в са­мые последние годы, следует признать использование дефиса в несвойственных ему ранее функциях: Но в чем они должны увидеть свое счастье? В наших рекламируемых ценностях? Но ведь они порядком обесценены и вульгаризированы. В Боге, в котором они с детства видят дедкино-бабкино посмешище... (Айтм.); Начало задает тональность и ритм повествованию,

определенным образом настраивает читателя на ту волну, на которой автор хочет ему что-то передать-рассказать (газ.); Правда, директор строительства, он же будущий дирек­тор Южного завода, иногда, как выражался тот же Посиль- ев, «возникал». Ну, да его было кому угомонить-урезонить (Ю.Ш.); Мамы-папы-бабушки пишут письма, шлют посылки и деньги (газ.); Низки оплаты санитарок, работа тяжелая, грязная - подать, перевернуть, обтереть, принести-унести (Д.Г.); Я однажды зашел к садовнику в Бухе, который жил напротив, помню, как меня поразили зеркала, кресла. Зато народу у нас по субботам-воскресеньям собиралось много (Д.Г.); Петербург пировал, «ура» неизвестно кому-почему... вот и вожди, лейб-гвардии офицеры, числом сорок, просыпаясь, до­жидались в оконце... всем сейчас же присоединиться, возгла­вить полки-штыки-курки - наитье неба, воздух вдохновенья! (B.C.).

Объединенные дефисом словоформы различной категори­альной принадлежности напоминают группы однородных чле­нов, однако в них иные семантические отношения, которые не всеща соответствуют традиционным, например сочинительным. Замена дефиса союзом и не будет полностью адекватна, так как этот союз соединяет компоненты с прямым лексическим значением. В данных же группах дефис является знаком при­близительности и обобщения (для имен - их нереферентного употребления): например, дедкино-бабкино означает принадлеж­ность прежним поколениям мамы-папы-бабушки - имеются в виду родственники вообще, принести-унести - ‘сходить за чем- нибудь’. В таких соединениях есть экспрессивный подтекст, и обобщающий дефис указывает на это. Кроме прочего, дефис интонирует группу особым образом, подчеркивая ее семантиче­ское единство.

Вопрос о соотношении знака препинания и его подтексто- вого, экспрессивного смысла отражен и в оценке отдельных знаков (или их отсутствия) писателями: В жизни рассказа се­годня с особенной остротой и отчетливостью проступило динамическое соотношение автор - герой. Оно принимает раз­нообразные формы. Между автором и героем может стоять . резко противопоставляющее их тире, знак решительного не­сходства. Может здесь быть и сближающий дефис (автор-ге­рой), когда писатель вступает с персонажем в щедрый обмен подробностями биографии, мыслями и настроениями. Может, наконец, стоять и знак равенства (автор = герой), когда под 156 местоимением «я» подразумевается не кто иной, как писа­тель такой-то (Нов.).

Заключая наблюдения над соотношением новых синтакси­ческих явлений и пунктуации, следует отметить редкие случаи использования такого приема, как отсутствие знаков препина­ния вообще, например, при передаче речи персонажа в качест­ве имитации нерасчлененного речевого потока. «Запись» уст­ной речи персонажей литературных произведений, безусловно, подвержена значительной модификации, но интересно, что пи­сатели иногда представляют себе реальную разговорную речь как не расчлененный паузами сплошной речевой поток: - Я считал что все сплетни поскольку вы Сергей Степанович за­чем ей позволять она безрассудна наглядно видно не ведает что творит я не могу не вмешиваться затронуты обе судь­бы моя и ее вы подвергаете всеобщему... - Он говорил без зна­ков препинания, сперва ровно, потом все быстрее (Д.Г.)¹.

Так, в связи с развитием экспрессивного синтаксиса проти­вопоставляются как бы две тенденции: во-первых, приспособ­ление знаков препинания к экспрессивным задачам, некоторая активизация их, иногда избыточность; во-вторых, отсутствие какого-либо пунктуационного оформления, также в экспрессив- но-стилистических целях. Второе встречается редко. Избыточ­ность или, напротив, отсутствие пунктуационного оформления текста вряд ли точно передает его реальное «звучание». Следу­ет заметить, что «звучание» текста прежде всего воспроизводит­ся при его актуализации, при коммуникативном членении тек­ста, а также в скрытом диалоге при несобственно-прямой ре­чи. Когда пунктуация, казалось бы, «озвучивает» текст, на са­мом деле часто это лишь иллюзия, рассчитанная на зритель­ное восприятие.