Раздел 14. Критик – участник и организатор литературного процесса

Будучи человеком одновременно творческой и теоретической направленности, критик, несомненно, активно участвует в текущем литературном процессе. Он по определению должен быть в курсе главных тенденций, знать или иметь представление о наиболее значительных авторах своего времени и их сочинениях, отслеживать новые имена, интересные книги и яркие публикации. Практикующий критик оперативно создаёт свои тексты в разных жанрах и стремится к их своевременной публикации. Он участвует в публичных мероприятиях: конференциях, вечерах, презентациях, заседаниях редакционных советов, встречается с читателями в библиотеках, школах и других учреждениях. В зависимости от собственных возможностей он также нередко занимается преподавательской, культурно-просветительной и иной общественной деятельности. Понятно, что перечисленное выше – программа-максимум, но, в принципе, к её реализации следует стремиться.

С течением времени продуктивно работающий критик зарабатывает авторитет среди собратьев по перу, читательской аудитории, представителей власти. Его оценки, суждения и трактовки становятся значимыми для широких кругов любителей словесности. Исповедуя определённые эстетические принципы, критик становится членом писательского направления, нередко превращается в одного из лидеров группы, а иногда утверждает и пестует своё собственное эстетическое движение, как это было, скажем, с «натуральной школой» В.Г. Белинского, «органической критикой» А.А. Григорьева или «почвенничеством» Ф.М. Достоевского и Н.Н. Страхова.

Несколько слов авторитетного критика могут привлечь внимание к той или иной фигуре, конкретному произведению или явлению, или напротив – надолго вывести какое-либо имя за рамки читательского обихода. Резкие выпады Белинского против стихов В.Г. Бенедиктова и романтической прозы А.А. Бестужева (Марлинского) настолько понизило их вес в глазах читательской аудитории, что потребовалась смена нескольких поколений, чтобы отчасти восстановить объективное отношение к их созданиям. Ситуация была настолько парадоксальной, что имя критика по соображениям цензуры было неупотребительным, а возразить на его инвективы было чревато утратой доверия со стороны так называемой прогрессивной публики, без колебаний поднимавшей на щит заветы «неистового Виссариона».

Именно принадлежность к критическому цеху делает человека не просто участником, но организатором и своего рода модератором литературного процесса. А.М. Горький как прозаик, строго говоря, представляет частное лицо, единичную творческую личность. А когда он начинает высказывать мнения о других литераторах (в частности, как руководитель издательства «Знание» или член Оргкомитета по проведению Съезда советских писателей), а впоследствии и основной докладчик на нём, демонстрирует свои критические способности, то сразу становится во главе литературной жизни в стране, крупным и влиятельным функционером в писательском мире.

Разумеется, не всем дано обладать таким масштабом влияния, как выдающимся представителям нашей культуры. Но дело в том, что и критики меньшего калибра также способны влиять и зачастую заметно влияют на течение литературного процесса. Их статьи, отзывы и рецензии непременно участвуют в создании писательских репутаций, во многом определяют общественное мнение.

Если подойти к области писательства с практической стороны, то и тут роль критики трудно переоценить. В ситуациях с присуждением премий и почётных званий государственные или обеспеченные люди, возглавляющие оргкомитеты и премиальные жюри, часто основываются именно на критических отзывах. Каждый рассчитывающий на достижение какой-либо регалии должен озаботиться составлением собственного пресс-релиза, и чем громче будут имена тех, кто похвалил его сочинения, тем выше будут шансы в достижении искомой цели. Если же в открытой печати против него отрицательно выскажутся критики, обладающие достаточным общественным весом, то это обстоятельство, несомненно, затруднит, а то и отменит продвижение к положительному результату. Не менее опасна ситуация, когда критика как бы не замечает того или иного писателя. Опытный критик всегда знает и чувствует когда и чем нужно поддержать достойного автора, а как «забаллотировать» недостойного, но рвущегося к почестям претендента. Уже упоминалось (Раздел 8) о заметке Георгия Иванова, очевидно, повлиявшей на присуждение Нобелевской премии русскому писателю.

Для того чтобы эти выступления были объективными, сам критик должен обладать твёрдой нравственной позицией, трезво и по-честному оценивать творческие достижения, отделять истинный талант от его искусной имитации. Впрочем, это уже относится к сфере компетенции этики.

Роль критики в литературной, художественной и идеологической борьбе

Писательское сообщество, если говорить откровенно, представляет собой питательную среду для возникновения и культивирования в ней самых непримиримых противников, соперничающих кружков и направлений, болезненных самолюбий и амбиций. Более того – дух соперничества, как уже не раз говорилось, с незапамятных времён присутствует в личности литератора. Искусство – не спорт, однако же, соревновательность отнюдь не чужда его функционированию. Есть такая шутка: почему в союзе писателей нельзя провести расчёт на «первый-второй»? Ответ – потому что все говорят: «Первый! Первый! Первый!..» И действительно, в случае, когда творческий человек не будет ставить перед собой самые амбициозные задачи, стараясь превзойти собратьев по перу, то он вряд ли добьётся успеха.

И если мы посмотрим на историю литературы, то обнаружим, что она вся пронизана борьбой между личностями, группами, кружками, направлениями. Античные драматурги соревновались на стадионах, миннезингеры устраивали поэтические турниры, мейстерзингеры устанавливали строгую цеховую иерархию, писатели «Бури и натиска» выступали против классицистов, романтики спорили со штюрмерами, Тредиаковский, Ломоносов и Сумароков неустанно полемизировали по вопросам стихосложения, языка и личного творчества, Новиков пытался противостоять Екатерине II, архаисты дискутировали с новаторами о русской речи, Пушкин сражался с «питерским триумвиратом», западниками боролись со славянофилами, декаденты конфронтировались с традиционной эстетикой, акмеисты отрицали символистов, футуристы предлагали сбросить предшественников с корабля современности, рапповцы исповедовали принцип «кто с рами, тот против нас», позднее шёл диспут «физиков» с «лириками», эстрадных поэтов и представителей «тихой» лирики, постмодернизм противопоставил себя реализму…

Где же место критики на этом нескончаемом театре военных эстетических действий и в чём её роль? Опять-таки приходится отметить двойственное положение этого рода литературного творчества. С одной стороны, она по определению должна выступить в качестве арбитра, разрешая художественные конфликты:

Будь верен, критик, этике судьи,

Дабы задачи выполнить свои.

Ум, вкус и знанья пользу принесут,

Когда правдив и откровенен суд;

Те, кто способен разделить твой взгляд,

И твоего участия хотят.

Молчи, раз усомнился в чём-нибудь,

А если судишь, твёрд, но скромен будь²⁸¹.

(А. Поп, пер. А. Субботина)

Но, с другой, обладая повышенным теоретическим и творческим темпераментом, она не может быть над схваткой: чаще всего критики находятся в первых рядах литературных сражений. И вот уже современник Александра ПОПА (1688–1744, Поупа, Pope) издатель и критик журнала «Спектэйтор» Джозеф АДДИСОН (1672–1719), будучи ревностным приверженцем классицизма, обрушивается с резкой и несправедливой критикой на всю средневековую культуру, и в особенности, на готический стиль, находя его безвкусным.

Несмотря на то, что критики чаще всего стремятся утвердить некие положительные смыслы и принципы, всегда находятся оппоненты, желающие возразить, уточнить, поправить. Практически вся история литературной критики есть череда непрекращающихся частных столкновений и глобальных войн. Критические вопросы находили созвучие в средневековой дискуссии об универсалиях (споры «реалистов» и «номиналистов»), романтизм настойчиво дистанцировался от стиля и методов традиционного искусства, реалистическая литература стремилась резко размежеваться со своими предшественниками, эстетическая критика враждовала со сторонниками утилитаризма, декаданс и модернизм требовали решительного пересмотра всех эстетических норм и программ, наиболее рьяные ревнители советской культуры хотели начать её строительство едва ли не с нуля, постсоветские критики был и готовы устроить поминки по советской литературе, и сегодня продолжается ожесточённое противостояние постмодернистов и сторонников традиционных литературных ценностей.

Естественно, что во всех этих процессах активно участвовали поэты, прозаики, драматурги. Но в авангарде любых идеологических и эстетических ристалищ всегда находились и пребывают ныне именно литературные критики, которые способны внятно, чётко, на категориальном уровне сформулировать сущетсво расхождения во взглядах.

Традиции и новаторство: диалектика восприятия

Каждый из нас ментально пребывает в промежутке между прошлым и будущим. Банальное мышление трактует это положение как миг, мгновение. Но это скорее релятивистский взгляд на течение времени. На самом деле любой предмет или даже вещь непрерывно находится в состоянии пути, которое длится постоянно, хотя наше сознание и способно совершать достаточно продолжительные экскурсы в прошлое и наносить визиты в будущее. В любом случае человек являет собой двуликую сущность, одна из которых обращена назад, а другая – вперёд. Как выразился современный поэт Михаил Попов:

Позади вии,

впереди роботы с улыбкой на роже.

Эти – мёртвые, те – ещё не живые,

Но от обоих – мороз по коже... ²⁸²

Казалось бы, мы имеем дело с равнозначным влиянием на современность того, что было и того, что будет. Но это не совсем так. Если будущее мы можем лишь прогнозировать с достаточной долей допущения и вероятности, то прошлое известно нам более основательно, несмотря на разночтения в суждениях современников и историографов. Прошлое – гораздо более прочная субстанция, а в творчестве это проявляется ещё отчётливее. И в разговоре об искусстве минувших эпох мы имеем возможность судить о предмете более предметно и здраво. В частности, поразмышлять о проблеме литературной традиции.

При обращении к этой материи на ум приходит образ реки, вернее, многих рек, ведь история литературы знает много разнообразных традиций. Реки, как известно, имеют разную протяжённость, широту, скорость течения, состав воды, наличие притоков, объём водосброса... Так и с традициями: одни давние, другие относительно новые, одни сосредоточенные в себе, другие стараются распространиться в окружающем пространстве, насколько это возможно. Но всё равно они, в сущности своей, остаются традициями: субстанцией постоянства, основательности, твёрдости. По словам историка культуры Сергея Сергеевича АВЕРИНЦЕВА (1937–2004): «Мы люди постольку, поскольку родители наши научили нас определённым заповедям, оценкам, моральным навыкам, если угодно, избитым трюизмам, если угодно, прописным истинам, которым из поколения в поколения научался человек, вступающий в сообщество людей. На них зиждется всё, включая здравость простой эстетической реакции. Как говорил писатель, мы способны ответить благодарной радостью на красоту явления природы лишь потому, что в нас с детства воспитали привычку благодарить мать за вкусный пирог; а кто разучился благодарить, для того скоро всё станет безвкусным»²⁸³.

Однако если жить только с оглядкой во вчерашний день, не останется возможности для динамики, развития и эволюции; образуется почва для застоя и духовной стагнации. Поэтому неизбежно в мир являются личности, склонные пересмотреть, реформировать или отвергнуть старые представления о прекрасном. В борьбе за утверждение новых эстетических моделей они вступают в открытое взаимодействие с комплексом устоявшихся суждений, канонов, заповедей. Иногда этот процесс принимает радикальный, непримиримый характер, иногда — протекает более плавным, диалектическим образом. Потому что «модернизм надо отличать от подлинного новаторства. Модернизм отрекается от традиций. Новаторство, движущее историю, проникнуто пиететом к прошлому»²⁸⁴. Эти слова сказаны искусствоведом, но к литературе они имеют самое прямое отношение. Поэтому критик, хотел бы он этого или не хотел, будет вынужден решать извечный вопрос соотношения традиций и новаторства при обращении к любому материалу.

Более того, иногда бывает, что установить генетическую связь разбираемого произведения с предшествующими работами, включить их в исторический или современный контекст – значит наполовину решить творческую задачу. Когда новое сочинение включается в общепринятую систему ценностей, то это подтверждает правоту ранее выдвинутых теорий. Если же оно выбивается из общей тональности, выпадает из стройного хора других текстов, то мы имеем дело с двумя вариантами случаев: либо автор не учёл продуктивных тенденций, не совпал по принципу резонанса с насущными потребностями аудитории (возможно, он опередил эпоху, а может, допустил досадный промах), либо он сказал принципиально новое слово, к которому впоследствии присоединятся другие его сотоварищи и единомышленники. В любом случае обязанностью критика является понять место и значение творческого явления, по возможности предугадать и предвидеть его дальнейшую судьбу.

Иногда случается, что в качестве критика и теоретика литературы вынуждены выступать сами авторы новаторских сочинений. Андрей БЕЛЫЙ (Борис Николаевич Бугаев, 1880–1934) ряд книг и статей посвятил соотношению символистской теории литературы с традиционной эстетикой. Владимир Владимирович МАЯКОВСКИЙ (1893–1930), который в ранний период своего творчества декларировал крайнюю степень отрицания предыдущей культуры:

Славьте меня!

Я великим не чета.

Я над всем, что сделано,

ставлю «nihil» 1.

Никогда

ничего не хочу читать.

Книги?

Что книги!²⁸⁵

(«Облако в штанах»)

позднее ощутил необходимость обосновать и разъяснить сущность собственной методологии и сделал это в автобиографической книге «Я сам» (1922–1928), статье «Как делать стихи» (1926) и стихотворении «Разговор с фининспектором о поэзии» (1926). В частности, поэт показал траекторию своего эстетического развития, важнейший этап которого совпал с заключением в Бутырской тюрьме: «Важнейшее для меня время. После трёх лет теории и практики – бросился на беллетристику.

Перечёл всё новейшее. Символисты – Белый, Бальмонт. Разобрала формальная новизна. Но было чуждо. Темы, образы не моей жизни. Попробовал сам писать так же хорошо, но про другое. Оказалось так же про другое – нельзя. Вышло ходульно и ревплаксиво»²⁸⁶. В этом кратком свидетельстве не только динамика его художественных поисков, которые привели его сначала к в лагерь футуристов, а затем в ЛЕФ, но и отражение общих тенденций тогдашней литературы. Нет необходимости напоминать, что в 20-е годы ХХ века голос Маяковского обладал огромной силой и авторитетом.

Но, как бы ни проводилась линия жизни литературного аналитика, в большинстве случаев от его позиции, уже при дебютных выступлениях его, в общественном мнении создаётся некая стойкая репутация, которую в дальнейшем будет трудно изменить или опровергнуть. Всё равно найдутся люди, которые будут твердить: «А! Он – традиционалист, как бы ни пытался это опровергнуть» или «Перед нами завзятый авангардист, сколько бы ни рядился он в одежды современных подходов к искусству». Решением этой дилеммы единственно может быть твёрдость позиции, верность себе и бесстрашие в отстаивании глубоко личных, искренних, прочных позиций. На этом пути, увы, его ожидают неизбежные неприятности: стычки с оппонентами, обвинения соратников в отступничестве, непонимание читателей. Но tertium, к сожалению, non datur – третьего не дано.

Влияние критики на вкусы и мнения читателей

Независимость критического суждения диктует нам постулат, состоящий в том, что критику нет нужды ориентироваться на то, как его воспримет читательская аудитория. Но на практике так бывает не всегда. Критик – порой подсознательно – учитывает границы допустимого и не пойдёт без нужды на конфронтацию со своими потенциальными единомышленниками. Но как он сам способен повлиять на вкусы, особенно, устоявшиеся, людей, покупающих книги и журналы, либо знакомящимися с литературой в электронных версиях?

С одной стороны, в постсоветское время сформировалась значительная прослойка людей, идентифицирующих себя, как членов гражданского общества. Многие полагают, что освободились от постылой социалистической идеологии и приникли к неисчерпаемому источнику общечеловеческих ценностей. Однако некоторым из них невдомёк, что на смену политическим ограничениям приходят не менее жёсткие требования рынка, конкуренции, коммерции и либеральной цензуры. Если раньше не ангажированный властью автор не мог реализовать себя по причине несогласия с официозными доктринами, то теперь его могут отодвинуть (и отодвигают) на периферию общекультурного пространства вследствие его несовпадения с форматом, кассовостью, эстетической модой и той же политкорректностью. Задачей критика становится противостояние новым, подаваемым под прикрытием полной свободы стереотипам.

Одной из важнейших задач на этом пути является строгий и трезвый анализ деятельности премиальных комитетов и жюри, принимающих ответственные решения по присуждению всевозможных литературных премий. В советскую эпоху это было прерогативой государства, и хотя нередко в числе лауреатов фигурировали чиновники от литературы, настоящие таланты находили дорогу в премиальные списки. Сегодня распределение жирных кусков (не только в виде наличных сумм, но и в форме изданий, популярности, раскрученности имён) стало прерогативой комиссий и экспертных советов, которые состоят из людей, нередко далёких от понимания объективных писательских заслуг и действующих по принципу междусобойчика.

Результатом такой деятельности становится формирование фальшивых авторитетов, создание дутых фигур и псевдорепутаций. Писатели, попадающие в орбиту таких структур становятся «калифами на час»: после минутной славы часто следует всеобщее охлаждение, утрата интереса и читательская аудитория в недоумении пожимает плечами: почему и за что тот или иной автор был удостоен высокой награды: год спустя никто не вспоминает о громко прозвучавшем имени. Лауреат продолжает работу в прежнем режиме, рассчитывая на новые похвалы, но премиальные тусовщики по него уже забыли и отодвинули его книги в сторону, увлекшись другими литературными миражами.

В этих условиях критике логикой вещей отведена роль навести порядок и установить справедливость в этом сегменте литературного процесса. К сожалению, не все аналитики проявляют достаточно твёрдости и объективности при оценке выдвигаемых на поощрительные позиции произведений. Входя в состав экспертных комиссий, они не всегда оказываются на высоте профессионального долга, идут на поводу у структур, которые распределяют деньги и определяют решения. Вновь и вновь приходится поднимать вопрос о гражданской позиции и профессиональном мужестве специалиста.

В числе тех, кто последовательно противостоит этим конъюнктурным нормам и веяниям находится редакция «Литературной газеты» под началом Ю.М. ПОЛЯКОВА. На страницах этого издания строго и придирчиво разбираются сочинения авторов, претендующих на престижные награды, анализируются работы, удостоенные премий, внимательно прослеживается дальнейшая судьба лауреатов. Критики, выступающие в этом ключе, ведут кропотливую работу по формированию «гамбургского счёта» литературы, неподвластного сиюминутным модам и принимаемым в узком кругу решениям. Фигура критика, зарекомендовавшего себя неподкупным, бескомпромиссным и честным ценителем изящной словесности приобретает, таким образом, дополнительный вес и влияние на читательские умы. А они сегодня, приходится признать, часто весьма и весьма зависимы от стереотипов и шаблонов, навязываемых им всепроникающим воздействием средств массовой информации.

Аналогичные процессы сегодня наблюдаются за рубежом. Несмотря на развитие (а возможно, и посредством) всевозможных сетей, порталов, каналов и сайтов количество людей, мыслящих стандартно, подверженных акциям PR и promotion, склонных к социальному и эстетическому зомбированию, неуклонно возрастает. Когда внимательно приглядишься к стилю, манерам, обыкновениям и «олбанскому» языку участников электронных обсуждений и форумов, приходится с грустью констатировать: зашоренность, односторонность, тенденциозность, нежелание считаться с другим мнением никуда не исчезли, но расцвели самым пышным цветом. Современный критик должен быть готов к этому, не тушеваться и по возможности противостоять новейшим штампам и шаблонам. Это, кстати говоря, требует не меньшего мужества, чем сопротивление «советской идеологической машине».

Выстраивание аксиологических и эстетических иерархий

Об аксиологическом аспекте критической деятельности речь уже шла в первом разделе книги. Остаётся добавить, что такого рода иерархии выстраиваются всегда и везде. Критика, естественно, принимает в этом процессе самое активное участие, и у каждого критика, в принципе, создаётся своя собственная система эстетических ценностей. Другое дело, что не всеми и не всегда может быть принята установленная им шкала художественных достижений. Кроме того любой вариант литературной инвентаризации со временем ветшает, устаревает и требует обновления, пересмотра. Любой учебник по истории литературы есть вариант установления писательских калибров и масштабов: кому-то отводится целая глава, кому-то – параграф, кто-то довольствуется абзацем или упоминанием в перечислительном списке, ну а остальные остаются за гранью рассмотрения. Уже говорилось о попытке П.В. Палиевского графически представить литературные достижения русских классиков, но и тогда, и сегодня найдутся люди, несогласные с его субъективными оценками взлётов и падений того или иного таланта.

Помимо критики в этой работе участвуют и другие общественные структуры: политика, идеология, система образования, гражданское общество, СМИ, премиальные комитеты и жюри, так называемые элиты, рядовые читатели и пользователи компьютерных сетей. Разумеется, у каждой из этих интеллектуальных групп будут свои индивидуальные приоритеты и предпочтения, при этом расхождение в оценках может быть диаметрально противоположным. Например, высоколобая публика скептически относилась и относится к поэзии Эдуарда Асадова, Андрея Дементьева, Леонида Дербенёва, Николая Добронравова, Ильи Резника, Ларисы Рубальской, Льва Ошанина, Михаила Танича, Игоря Шаферана и других поэтов-песенников, но они широко известны в кругах менее взыскательной аудитории, востребованы и принимаются с совершенно искренним одобрением. И наоборот, либерально-демократическая читательская общественность поднимает на щит стихи и песни Юрия Визбора, Владимира Высоцкого, Александра Галича, Вероники Долиной, Александра Дольского, Олега Митяева, Булата Окуджавы, в то время как представители патриотической критики читают их сочинения легковесными и оторванными от корневых нужд народа.

Относиться к этому надо спокойно и с полным пониманием: здесь мы в очередной раз сталкиваемся с проблемой вкуса, идеологических установок, эстетических критериев и разброса мнений. Насущной задачей критики тут становится демонстрация читателям истинных литературных достоинств и художественных несовершенств, свойственных ремесленным поделкам. В отношении той же песенной поэзии следует внятно и вдумчиво показать высокий уровень текстов Михаила Исаковского, Новеллы Матвеевой, Михаила Матусовского, Роберта Рождественского, Игоря Талькова, Алексея Фатьянова, Геннадия Шпаликова и др., противопоставив их авторам текстов для шлягеров и песен-однодневок.

Иногда иерархию требуется установить и в пределах творчества одного писателя. Дело в том, что результаты литературного труда в разных сферах и в разные годы жизни могут быть неравнозначными. Так, в частности, рядом с глубокими и проникновенными стихами Андрея Вознесенского мы находим довольно поверхностные песенные опусы вроде «Миллиона алых роз», «Песни на бис», «Полюбите пианиста», «Танца на барабане» и проч. которые к изящной литературе имеют отдалённое отношение.

Ещё более положение критики усложняется, когда результаты национальной литературы требуется включить в мировую систему художественных ценностей, в общемировой рейтинг. Может показаться, что такого рода деятельность становится объективнее и осмысленнее, если она проводится по принципу коллегиальности: чем больше людей примут участие в формировании иерархии, тем она будет убедительнее. Однако чаще всего этого не происходит, что показывает организация всевозможных опросов населения. Составление списков «Ста лучших книг» или «Ста лучших писателей» обыкновенно грешит банальностью и стереотипностью отбора: рядовые респонденты тоже ведь не свободны от навязываемых им оценок и часто ориентируются на расхожие мнения.

В 1967–1977 годы советским издательством «Художественная литература» была предпринята беспрецедентная попытка составить общую картину мировой изящной словесности – была издана 200-томная «Библиотека всемирной литературы». Это был грандиозный издательский проект: на высоком полиграфическом уровне и хорошей бумаге тиражом 300–303 тысяч экземпляров были изданы произведения классиков зарубежной, русской и советской литературы. К составлению издательской программы были подключены десятки специалистов: академиков, профессоров, руководителей писательских союзов, писателей, переводчиков и, естественно, критиков: Ч. Айтматов, М.П. Алексеев, Д.Д. Благой, И.С. Брагинский, Б.И. Бурсов, Р. Гамзатов, Н.М. Любимов, Г.М. Марков, Э.Б. Межелайтис, М.В. Нечкина, А.К. Нурпеисов, Н.С. Тихонов, М. Турсун-заде, К.А. Федин, Н.Т. Федоренко, П.Н. Федосеев и многие другие.

Из необъятного материала требовалось выбрать и составить двести томов. Океан мировой литературы был разделён на три серии:

• Серия первая: «Литература Древнего Востока, Античного мира, Средних веков, Возрождения, XVII и XVIII веков».

• Серия вторая: «Литература XIX века».

• Серия третья: «Литература XX века».

Уже это деление проявило крайнюю субъективность в распределении

позиций: два последних века развития культуры поставлены в явно преимущественное положение по сравнению с предшествующими эпохами. В результате такой сегрегационной политики получился, скажем, такой ценностной дисбаланс, при котором вся античная литература уместилась на страницах пяти книг, а одному пролетарскому писателю М. Горькому (безусловно, крупному и достойному) было выделено три (!), то есть больше половины объёма предоставленного древнегреческим и латинским авторам.

Подобная несправедливость прослеживается внутри каждой из серий. Легко догадаться, что при обсуждениях и голосованиях редакционного совета чаще верх брали не писатели и критики, а идеологи и литературные функционеры. Это выразилось, к примеру, в том, что из иностранных авторов в большинстве случаев отбирались писатели коммунистической или демократической направленности, что выразилось в обязательном представительстве литераторов из социалистических стран Европы. Речь не о том, что такие писатели (Б. Брехт, Я. Гашек, Дж. Лондон, Лу Синь, Л. Фейхтвангер, К. Чапек и др.) не заслуживают внимания, но просто подобный подход создаёт явный перекос и оставляет за рамками серии многие громкие и достойные имена.

По-человечески понятно, что составители «БВЛ» постарались обеспечить присутствие в ней литератур всех союзных республик и братских стран, но всё-таки двухтомники М. Ауэзова, Я. Ивашкевича, однотомники А. Барбюса, И. Бехера, С. Льюиса, М.-А. Нексё, М. Пуймановой, Дж. Рида, А. Упита, ныне писателей полузабытых, выглядит как перебор. К сожалению, неангажированная критика не смогла вмешаться в этот процесс и навести в нём относительный порядок. Относительный, это сказано здесь не случайно, так как полной и строгой объективности в этом вопросе вряд ли когда-нибудь возможно достичь.

Критик и литературное направление (группа, кружок, объединение)

Литературное направление или течение, часто означающее отношение нескольких творчески близких людей, признающих общую эстетическую или идеологическую программу и действующих в режиме взаимной поддержки. Маяковскому приписывают фразу о том, что направление в искусстве есть шестеро увлечённых мужчин и женщина, разливающая чай. При всей условности этой формулировки стоит прислушаться к ней: многие явления, вошедшие в историю литературы, именно так и начинались: всё зависит от того, чтó это за мужчины, чтó они обсуждают и как разлитый чай действует на их интеллектуальные способности. И когда «чай разливает» такая женщина, как Авдотья Панаева, то возникает движение демократической критики, которое – при всех «за» и «против», сопутствовавших её манифестации – занимает ведущее положение в литературно-критическом процессе середины XIX столетия. Но, справедливости ради стоит добавить, что не меньшее, чем дама – разливальщица чая, значение в этом деле имеет присутствие критика. Дело в том, что горячие, пылкие речи, произносимые за столом, настоятельно требуют фиксации в категориальной форме. Без этого никакое направление не сможет явить себя публике в наглядном виде. Иногда критик самостоятельно создаёт литературное направление, как это вышло с Белинским, организовавшим, возглавившим и теоретически оформившим «натуральную школу».

Прежде чем рассуждать об отношениях критика с писательской группировкой, как бы она не аттестовалась, стоит поговорить о том, что эта группа (кружок, партия) представляет сама по себе. В отличие от направления, к которому могут принадлежать люди довольно разные, самодостаточные и даже не знакомые друг с другом, группа есть более тесное человеческое сообщество, находящееся в непосредственных, личных отношениях. Как правило, в противовес одной писательской группировке в литературном процессе существует и другая или другие, принципиально противостоящие ей. Это подразумевает большее единение, чувство локтя, взаимную поддержку членов одного образования, даже если оно не утверждено на формальном уровне. Такая ситуация диктует некоторые правила и негласные законы поведения представителей литературного круга и человеческого сообщества.

Встреча молодых Гёте и Гердера в Страсбурге зимой 1770–1771 года

ознаменовала возникновение известной немецкой литературной группы «Буря и натиск (Sturm und Drang)». Среди её участников были также Август Готфрид Бюргер, Генрих Леопольд Вагнер, Максимилиан Клингер, Якоб Михаэль Рейнхольд Ленц, Фридрих Шиллер и др. Некоторые из «бурных гениев» обладали экстравагантным характеров и вели соответствующий бунтарский образ жизни, однако их имена золотыми буквами вписаны в историю немецкой словесности, в первую очередь, благодаря тому вниманию, которое уделяли критической и теоретической работе такие их лидеры, как Гёте и Шиллер.

Любопытное положение сложилось в русской культуре к началу XIX века. Писательская среда была подразделена на несколько явно выраженных секторов или сегментов. Активно действовало, хотя и, в основном, на теоретическом уровне Вольное общество любителей российской словесности, наук и художеств (в разные года его возглавляли и входили в него И.М. Борн, Д.И. Языков, Е.А. Баратынский, А.Х. Востоков, А.А. Дельвиг, А.Е. Измайлов, Г.П. Каменев, В.И. Красовский, В.К. Кюхельбекер, Н.Ф. Остолопов, И.П. Пнин, В.В. Попугаев, К.Ф. Рылеев, О.М. Сомов, и др.).

Консервативную позицию в области языка и сохранения традиций классицизма занимала «Беседа любителей русского слова» (Г.Р. Державин, А.С. Шишков, Н.И. Гнедич, И.А. Крылов, Д. И. Хвостов, А. А. Шаховской, А.А. Шаховской, С.А. Ширинский-Шихматов, и др.).

За обновление лексического состава, стилистики и строя литературного языка ратовали члены представительного кружка «Арзамас» или «Арзамасское общество безвестных людей» (К.Н. Батюшков, Д.Н. Блудов, Ф.Ф. Вигель, А.Ф. Воейков, П.А. Вяземский, Д.В. Давыдов, Д.В. Дашков, С.П. Жихарев, В.А. Жуковский, Д.А. Кавелин, А.А. Перовский, В.Л. Пушкин, А.С. Пушкин, С.С. Уваров и др.).

Были в те годы и другие культурно-политические сообщества: «Зелёная лампа» (Н. В. Всеволожский, Ф.Н. Глинка, П.П. Каверин, Я.Н. Толстой, С. П. Трубецкой и др.), Союз спасения, Союз благоденствия и проч. Тогда же возникают московское «Общество друзей» или «Кружок С.Е. Раича» (его посещали М.А. Дмитриев, М.П. Погодин, Д.П. Ознобишин, А.С. Норов, Ф.И. Тютчев, М. А. Максимович и др.) и Позднее литературно-философское сообщество – кружок любомудров (Д.В. Веневитинов, И.В. Киреевский, А.И. Кошелев, Н.А. Мельгунов, В.Ф. Одоевский, В.П. Титов, С.П. Шевырёв...).

Нет нужды напоминать, что большинство участников всех перечисленных группировок были не чужды литературно-критической деятельности. Одно простое перечисление имён участников творческих посиделок недвусмысленно указывает на то, что практически каждый литератор того времени входил в какое-либо писательское сообщество, а нередко был посетителем разных собраний. Благодаря этому литературный процесс структурировался: из синкретической и стихийной массы творческих людей выделялись литературные единомышленники и противники; читателям становилось легче ориентироваться в дебрях писательских споров, согласий и разногласий. Тем самым выполнялась важнейшая функция литературно-художественной критики.

Как нам сегодня относиться к такой идеологической и эстетической пестроте взглядов? С исторической дистанции в двести лет непросто разобраться в сущности давних противостояний и столкновений. Конечно, о взаимоотношениях между писательскими партиями написано немало книг, и всё-таки до полной ясности в этом вопросе далеко.

Одни исследователи утверждают, что в существовании перечисленных группировок и их идейных распрях не следует искать серьёзной подоплёки: это было что-то вроде игры, развлечения. Вот распространённое литературоведческое мнение об «Арзамасе»: «Друзья Жуковского были возмущены и в ответ Шаховскому и “Беседе” организовали пародийное общество “Арзамас”. Сам Жуковский стал участником “Арзамаса”, были приняты Вяземский, Батюшков, юный Пушкин, почётным “арзамасцем” был назван Карамзин. Придумали шутовской устав, нововступивший произносил надгробную речь одному из “беседчиков”, затем “покойного” хоронили в стеклянной чернильнице Жуковского. “Арзамасцы” не были, говоря современным языком, официально зарегистрированной организацией; они не имели ни объявленной программы, ни серьёзно сформулированной цели. Их объединяла не уставная присяга, а личная дружба, молодость, сознание того, что, несмотря на малочисленность, они, а не “беседчики” – создатели литературы, которую будут читать будущие поколения»²⁸⁷.

Казалось бы, определения «пародийное общество», «шутовской устав», комические похороны и все прочие обряды наглядно свидетельствуют о полной несерьёзности этой невинной затеи, хотя надгробные шутки обычно звучат не особенно остроумно, а чаще всего бестактно. И как объяснить, что среди постоянных членов «арзамасского общества» было немало влиятельных государственных мужей: будущий министр народного просвещения С.С. Уваров, вельможный дядя Пушкина – Василий Львович, близкие к академическим кругам и чиновники с блестящей государственной и научной будущностью Д.Н. Блудов и Д.В. Дашков, почётный член общества – придворный историограф Н.М. Карамзин, а духовную опеку их осуществляет вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, мать тогдашнего и следующего властителей России?

Совсем недалеко от орбиты «Арзамаса» находились влиятельные дипломаты и политические деятели И.А. Каподистрия, К.В. Нессельроде, П.И. Полетика, А.С. Стурдза. Поддерживал духовные контакты с кружком будущий митрополит Филарет (Дроздов). Вряд ли значительные лица будут заниматься суесловием и никчёмными забавами. И закономерной представляется несколько иная трактовка арзамасских собраний, например, проводится параллель между созданием Священного Союза Австрии, Пруссии, России и образовании «Арзамаса», который был учреждён в день оглашения вести о создании нового политического формата, а также был приурочен ко дню рождения Марии Фёдоровны.

Известно, что члены «арзамасского» сообщества называли себя, как и государи, основавшие Священный Союз, братьями (кстати, почти все исследователи скромно умалчивают о некотором сходстве ритуалов «Арзамаса» и общим ореолом таинственности с правилами и ритуалами, принятыми в масонских ложах). Словом, разговор о целях и задачах такого рода сообществ (с тем, к чему привела активность членов Союза Спасения и Союза Благословения, а именно, – к восстанию на Сенатской площади 14 декабря 1825 года – всё достаточно ясно) требует продолжения и некоторой корректировки: «...при реконструкции истории «Арзамаса» очень важно рассматривать это сообщество как сложный феномен, укоренённый не только в литературной, но и в политической и социальной реальности своей эпохи...»²⁸⁸.

После революции 1917 года на смену декадентским течениям, символизму, акмеизму и футуризму является множество новых писательских объединений и группировок: Пролеткульт, «Кузница», «Перевал», ЛЕФ, конструктивисты, формалисты, ничевоки, обэриуты и проч. Для утверждения себя в литературе все они нуждались в критическом внимании. Иногда оно манифестировалось на уровне публикаций, иногда в форме устных выступлений перед публикой в специальных залах, поэтических кафе и клубах: обычно они заканчивались эмоциональным обсуждением форм нового искусства. Нишу официозной организации занимала Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП).

В 1919–1925 годы одним из популярных литературных движений у нас в стране был имажинизм. В состав этого движения входили С.А. Есенин, Р. Ивнев, А.Б. Кусиков, Н.Р. Эрдман и другие талантливые люди. Но вряд ли эта интеллектуальная группа так прочно вошла бы в сознание современников и осталась в истории литературы, если бы в её составе не было таких людей, как Иван Васильевич ГРУЗИНОВ (1893–1942) Анатолий Борисович МАРИЕНГОФ (1897–1962) и Вадим Габриэлевич ШЕРШЕНЕВИЧ (1938–1942), обладавших склонностью к литературно-критическим и, особенно, мемуарным жанрам.

Чуть позже возникает другое писательское сообщество – «Серапионовы братья» (его членами были Лев Лунц, Илья Груздев, Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Николай Никитин, Михаил Слонимский, Елизавета Полонская, Константин Федин, Николай Тихонов, Всеволод Иванов). Для утверждения их творческих идеалов потребовалась не только интенсивная работа над прозой, но и массированное критическое обеспечение: о «серапионах» кроме них самих в разные годы и в разной тональности писали – Г.А. Белая, П.И. Лебедев-Полянский, Ю.Н. Тынянов, В.М. Фриче, К.И. Чуковский, В.Б. Шкловский. Благодаря их статьям и исследованиям недолго просуществовавшая группа заняла достойное место в истории советской литературы.

В середине и второй половине ХХ века свой след в литературе оставили «Венская группа» австрийских поэтов (Г. К. Артман, К. Байер, Г. Рюм, О. Винер, Ф. Ахлейтнер, Э. Яндль), и немецкое объединение авторов «Группа 47» (Г. Айх, А. Андерш, И. Бахман, Г. Бёлль, М. Вальзер, Г. Грасс, Э. Кестнер, В. Кёппен, Х.В. Рихтер, Э. Фрид, П. Хандке, П. Целан и др.); в 60-70-е годы почти стихийно возникает объединение писателей Южной Америки – так называемый Латиноамериканский бум (М.А. Астуриас, А.Р. Бастос, Х.Л. Борхес, Х. Кортасар, М.В. Льоса, Г.Г. Маркес, П. Неруда, Х.К. Онетти, К. Фуэнтес и др.). Все они приобрели широкую международную известность не только благодаря выдающимся произведениям прозы и поэзии, но и в результате постоянной и планомерной критической активности (и если кто-то из перечисленных авторов не обладал склонностью к критике, тот утверждал свои писательские позиции и принципы благодаря беседам, интервью и устным выступлениям на различных форумах и собраниях).

Литературные контакты не ограничивались констатацией фактов и чистым теоретизированием. Так, на одной из встреч латиноамериканские прозаики договорились откликнуться на такое распространённое явление, как авторитаризм политических режимов – в результате история латиноамериканской литературы обогатилось такими романами о диктаторах, как «Город и псы», «Если хочется плакать, не плачу», «Осень патриарха», «Превратности метода», «Разговор в “Соборе”», «Сеньор Президент», «Страсти по Эвите», «Убейте льва», «Я, Верховный» и др.

Несколько слов стоит сказать о современной ситуации в отечественной литературе и критике. После политических событий 1991–1993 годов и демонтажа советской системы писательские сообщества у нас приобрели параллельные структуры, разделясь на организации литераторов государственно-патриотической и либерально-демократической направленности, которые в определённый момент приобрели вид практически неслиянных потоков. Соответственно демаркационным процессам были подвергнуты и критические круги. Исходя из существования в режимах автономного развития, внутри каждой из писательских групп сформировались свои литературно-критические иерархии. И если критик патриотического крыла Владимир Григорьевич БОНДАРЕНКО (род. 1946) делает ставку на таких писателей, как Василий Белов, Леонид Бородин, Эдуард Лимонов, Владимир Личутин, Станислав Куняев, Валентин Распутин, Александр Проханов и др., то в объектив и орбиту критиков-демократов, например, Вячеслава Николаевича КУРИЦЫНА (род. 1965), Натальи Борисовны ИВАНОВОЙ (род. 1945), Андрея Семёновича НЕМЗЕРА (род. 1957), Яна ШЕНКМАНА (196) и др. попадают совсем другие имена, во многом близкие к стилистике постмодернизма.

Разумеется, такая поделённость литературного процесса по идеологическому принципу отнюдь не идёт на пользу развитию русской изящной словесности, а напротив – обедняет и ограничивает его возможности, а заодно наносит удар по престижу русского писателя.