Раздел 5. Этические аспекты критической деятельности

С одной стороны, этика и нравственность – философские категории, которые пронизывают всё существования человека, и касается любой его сферы, в том числе и научных дисциплин. Отменить мораль никто не может, и вопрос порядочного или бессовестного поведения всегда будет стоять на повестке дня. Но приходится признать, что в области литературной критики эта проблема проявляется особенно остро, имеет особо важное значение. Речь ведь идёт об оценке произведений искусства, где чувство самолюбия особенно обострено и от малейших нюансов, от самой незначительной этической вибрации в восприятии зависит не только настроение, но и работоспособность художника.

Итак, авторское отношение к разбираемому сочинению не может и не должно быть окончательно устранено – всё-таки мы имеем здесь дело с творческим актом. Таким образом, от человеческой позиции критика, от его нравственно-психологических качеств во многом зависит тот оценочный выбор, который часто определяет судьбу произведения и его автора. Вспомним отношение Белинского к критике и прозе Бестужева-Марлинского). В статье «Полное собрание сочинений Марлинского» (1840), например, признаётся ряд литературных заслуг, но они перемежаются язвительными фразами и комментариями, которые без особых на то оснований он иногда делегирует некой отвлечённой критике и публике, позволяющей себе: «упрекать его в излишней игривости и пенистой шипучести языка, которые породили неудачных подражателей, искажающих русский язык… не перестают повторять, в похвалу отставного гения, свои и чужие громкие фразы» выражают «…сомнение в гениальности Марлинского… положительное отрицание в нём всякого таланта». От своего имени он также произносит весьма сердитые вердикты «статейкам» Марлинского: «Не знаем почему, но только эти статьи в полном собрании сочинений Марлинского названы полемическими… Марлинский не отличается глубоким взглядом на искусство, не представляет о нём ни одной глубокой идеи… из-под однообразного пера Марлинского… бесхарактерность есть общий характер… лиц, выдуманных Марлинским… поэзия, но не мысли, а блестящих слов, не чувства, но лихорадочной страсти… русские повести Марлинского, содержание которых он брал из русской старины, не выдержат никакой критики»⁹² и т. п.

В этой работе «неистовый Виссарион» не только обрушивает резкую критику на Марлинского, но походя клеймит ложный романтизм (имея в виду прежде всего Н.А. Полевого) и отстаивает собственную прерогативу вести полемику и писать статьи (а не «статейки»). Вся эта ситуация имела бы косвенное отношение к этике, если не знать, что бывший декабрист, после сибирской ссылки в солдатском состоянии был отправлен на Кавказскую войну, дослужился до звания прапорщика и за три года до критической инвективы геройски погиб в бою с горцами.

Безжалостностью своих оценок критик фактически погубил этот оригинальный талант, хотя при небольшой толике толерантности и терпимости он мог бы сориентировать и направить его в продуктивном направлении. К сожалению, мораль понималась им чересчур абстрактно, и зачастую он был неспособен проявить сочувствие и доброту к писателю, который по тем или иным причинам был ему не по душе. Эти обстоятельства перемещают ситуацию из чистой литературно-критической области в этическую сферу, и в этом пространстве позиция критика выглядит не безупречной.

Мера объективной оценки и вопрос нравственности

В предыдущем разделе мы достаточно подробно останавливались на балансе объективного и субъективного в критической работе. Как же эти индивидуальные склонности и предпочтения отражаются в морально-этических проблем? Вопрос этот прежде всего находится в степени включённости критика в общественно-социальные структуры или свободы от них. В.И. Ленин утверждал, что жить в обществе, но быть свободным от общества нельзя. Эту категорическую максиму стоило бы диалектически подправить: можно, но не нужно, особенно литературному критику. Когда человек удалён из систем актуальной жизни, ему присущ схоластически-отвлечённый взгляд на действительность, в таком положении трудно своевременно и чутко реагировать на изменения в общественном и культурном процессе. Более того, находясь в изоляции, индивидуум рискует утратить нерв эпохи, личную отзывчивость и сердечное сопереживание.

Однако плотная встроенность в сферу общественных отношений чревата и некоторыми ограничениями авторской свободы. В главке «Свобода и зависимость» (Раздел 16) мы ещё подробно остановимся на том, насколько способна повлиять на отношение критика к материалу система его связей с внешним миром (субординация, обязанности по отношению к заказчику, родство, дружба, зависимость, принадлежность к группе или кружку, личные симпатии, неприязнь и проч.). Для того чтобы избавиться от груза всех этих связей, человеку, пожалуй, пришлось бы расстаться со своей человеческой сущностью. Строго говоря, есть лишь одно действенное средство для сохранения профессионального достоинства – это его нравственное чувство. И чем более способен он «наступить на горло» обстоятельствам и нуждам практической жизни, тем большего уважения будет заслуживать критическая позиция.

В парадигму моральных качеств аналитика входят такие понятия как совестливость, честность, принципиальность, доброта и сочувствие. Нравственный долг критика – не забывать об этих простых человеческих свойствах, особенно – в угоду всевозможным выгодам и душевному комфорту. Вынести нелицеприятный вердикт человеку, от которого ты всерьёз зависишь, симпатичен, или – наоборот: похвалить того, кто тебе по каким-либо причинам неприятен, – вот выражение подлинного критического достоинства. Это тот ориентир, с которым следует сверять свою позицию.

Казалось бы, перед нами – незыблемый постулат. Однако на практике складываются самые затейливые психологические и этические комбинации, когда стремление даже по заслугам рубить с плеча или расточать комплименты оборачивается не благими, а отрицательными и даже трагическими последствиями. Возьмём вариант, при котором критик публикует литературно оправданную зубодробительную статью и, что называется, припирает автора к стенке. Допустим, мнение, высказанное им, справедливо. Но он же не является носителем истины в последней инстанции. К тому же сформулированные им строгие суждения и выводы могут самым прискорбным образом повлиять на героя его разгромного выступления. А что если тот заболеет (инсульт, инфаркт, сердечная недостаточность)? А что, если он умрёт? Наложит на себя руки? Не будет ли вина в его кончине – хотя бы частично – лежать на совести автора принципиально жёсткого приговора? Всё-таки написание книги, пусть даже бездарной, глупой и вредной не является преступлением, и этот простой факт должно постоянно держать в уме.

Особенно всё это касается оценок произведений, принадлежащих перу непрофессиональных литераторов. У людей, на протяжении долгого времени занимающихся изящной словесностью, по отношению к отрицательным отзывам с годами вырабатывается своего рода иммунитет. Даже люди самой тонкой душевной организации (а среди писателей таких большинство) привыкают стойко воспринимать такого рода «подарки судьбы». У студентов старших курсов и выпускников Литературного института, прошедших горнило обсуждений на семинарах, появляется умение держать удар. Это становится особенно наглядным в сравнении с другими начинающими, которые стеснительно являются в редакцию, мнут в руках стопку листов или нервно вертят пальцами флэш-карту. Когда же приходит время выслушать решение сотрудника, подготовленный автор, даже если он не согласен с оценкой, выслушивает критическую аргументацию и спрашивает, когда и что иное можно предложить для рассмотрения. Новичок в этом деле краснеет, бледнеет, начинает кричать, с ним может случиться истерика: как же так – его творению, куда он вложил душу, сердце и бессонные ночи, холодно и бесповоротно отказывают в публикации! Болезненным авторским самолюбием, к сожалению, люди наделяются вне зависимости от их одарённости.

Как же быть критику в подобной, что называется, критической ситуации? Предположим, что после встречи с читателями, в библиотеке, школе или другом месте к вам подошёл, робея и волнуясь, тихий и незнакомый человек и смущённо протянул тетрадку или файл с заветными рукописями: «Может, быть, вы посмотрите как профессионал?..» Наконец вы выкроили время для ознакомления с плодами его (или её) труда. Ваша реакция может быть разной, но опыт показывает, что чаще всего, в наивных и неумелых опусах не просматривается особых следов таланта. Как отнестись к с автору – высказать всё как есть: на духу, жестоко, но справедливо? Но ведь суровая отповедь может нанести глубокую душевную драму, в общем-то, ни в чём не повинному человеку. Он ведь не виноват, что обделён дарованием.

Что же делать? На помощь тут может прийти такое душевное качество, как великодушие. Дело в том, что всегда есть возможность найти слова утешения, высказать замечания, но в мягкой, доброжелательной форме. Можно посоветовать читать стихи или рассказы в семейном кругу, на дружеских вечеринках, а с публикациями торопиться не стоит. Умный человек в глубине души поймёт интенцию этих похвал, но он не будет огорчён, а вежливый тон воспримет как аванс и поддержку. О человеке недалёком сильно горевать тоже не стоит: скорее всего он не воспримет настоящей оценки. Но в любом случае вы за тем и другим вы оставите право заниматься любимым творчеством, хотя бы в форме досуга, своего рода хобби. Оттого что на свет будут появляться нескладные опусы – никакого вреда не произойдёт, лучше сидеть за рукописями, чем бить баклуши, смотреть низкопробные сериалы или отправиться в пивную. Возможно, со временем этот любитель достигнет прогресса, найдёт единомышленников, из графомана превратится в человека, которого ценят в узком кругу. А ещё вероятнее, что из него получится вдумчивый и заинтересованный читатель, без которого и большая литература выглядит ущербно.

В принципе, аналитик имеет право отказаться от провозглашения отрицательного вердикта. Для Н.М. Карамзина, к примеру, это было фактической установкой, ибо он считал: «Где нет предмета для хвалы, там скажем всё – молчанием. Когда увидим важные злоупотребления, новости неблагоразумные в языке, заметим, предостережём без язвительной укоризны»⁹³. Однако на практике отказ от выражения оценки может быть истолкован и как недостаток профессионализма, и как равнодушие, и как неискренность. Более того, в новейшие времена фигура критического умолчания превратилась в орудие литературной борьбы, причём – не самого честного свойства: вместо спора, полемики, столкновения разных точек зрения публике предлагается холодное замалчивание авторов и их произведений, неугодных в идеологическом или эстетическом плане.

Но случается, что во вручённой рукописи вы с удивлением обнаружите следы (пускай, крупицы, крохи!) настоящих литературных способностей, которые пока не развиты и скрываются под слоем вторичного, ненужного текста. Тогда обязанностью критика будет уже не произнесение дежурных слов («Очень мило» и проч.), а принципиальный разбор текста. Он должен тщательно отметить и показать автору те места, что ему удались, а затем твёрдо и безжалостно перечислить слабости его детища. Ваш отзыв станет для него руководством к действию: какие стороны своего таланта (допустим, баллады и лирику) имеет смысл развивать и пестовать, а от каких путей и попыток (к примеру, басен и притч) надо безжалостно отказываться. Своевременный совет, подсказка покажет ему направление творческой эволюции, заставит требовательнее относиться к плодам своего труда. При таком поведении критика, кстати, будет достигнут баланс этических норм и профессиональной требовательности.

Баланс положительного и отрицательного: разница в психологическом восприятии

Идеального в мире немного, достижение таких высот – прерогатива гениев, которые появляются редко, а на практике чаще всего в разбираемых текстах в разной пропорции присутствуют и плюсы, и минусы. Когда мы говорим о достоинствах и недостатках произведения, надо помнить, что особенностью нашего восприятия мира является то обстоятельство, что негативное психологически обычно гораздо сильнее действует на человеческое сознание, чем позитивное. Оно звучит резче, выглядит выразительнее, оказывает более мощное эмоциональное воздействие.

Это относится и к бытовой сфере нашего существования, не зря широко популярна поговорка про ложку дёгтя, которая может испортить целую бочку мёда. Если в повествовательной прозе автор, надеясь нарисовать портрет амбивалентного героя, в котором в равных долях будут смешаны тёмные и светлые стороны человеческой натуры, пожелает представить нам такой тип усреднённого человека, то у него ничего не получится: в подобном соотношении из-под его пера выйдет законченный мерзавец. Когда в жареных грибах будут пропорционально присутствовать белые грибы и бледные поганки, получится не безвкусное блюдо, а смертельная отрава.

Об этом аксиологическом законе соотношения чёрного и белого должен помнить и критик, если, в погоне за объективностью он в равных долях смешает в своей статье плюсовые и минусовые оценки. Можно не сомневаться: получится разгром. Более того, если положительные замечания будут предшествовать отрицательным, то после прочтения негативной части статьи, начальный позитив станет восприниматься как насмешка или даже издёвка.

В статье, посвящённой «Горю от ума» (Отечественные записки, 1840), Белинский по ходу дела высказывает немало благожелательных, дельных и справедливых слов о творении Грибоедова, но в конце её задаётся сакраментальным вопросом о том, в чём состоит идея, основной смысл комедии, и приходит к неутешительному выводу: «“Горе от ума” не есть комедия, по отсутствию, или, лучше сказать, по ложности своей основной идеи; не есть художественное создание, по отсутствию самоцельности, а следовательно, и объективности, составляющей необходимое условие творчества. “Горе от ума” – сатира, а не комедия: сатира же не может быть художественным произведением… В этом отношении “Горе от ума”, в его целом, есть какое-то уродливое здание, ничтожное по своему назначению, как, например, сарай, но здание, построенное из драгоценного паросского мрамора, с золотыми украшениями, дивною резьбою, изящными колоннами…»⁹⁴. Согласиться с этими рассуждениями трудно, но речь сейчас не о том. Важно отметить, что все предшествовавшие этому пассажу положительные оценки дезавуируются и перечеркиваются приведёнными здесь словами. Можно поставить под сомнение, что критик намеренно добивался именно такой цели – скорее всего к подобному результату привела его уже упоминавшаяся нами запальчивость.

Но порой рецензенты пользуются таким приёмом, чтобы несколько смягчить общий тон выступления, но вынести предельно чёткий вердикт. Алексей Степанович ХОМЯКОВ (1804–1860), которому было поручено разобраться в плюсах и минусах драмы А.Ф. Писемского «Горькая судьбина». Вначале он по полочкам раскладывает всё то, что кажется ему выигрышным; затем перечисляет то, что показалось ему неудачным. В качестве заключительного, золотого звена в цепи своих логически выверенных рассуждений Хомяков провозглашает следующее: «Таким образом, вся драма содержит в себе все стихии художественного произведения и в то же время составляет крайне нехудожественное целое»⁹⁵. Трудно представить себе более определённый, деликатно выраженный и в то же время недвусмысленный приговор.

Разумеется, свой выбор баланса положительных и отрицательных мнений критик должен проводить на основе объективных характеристик текста, профессионализма, житейского опыта, собственной эстетической позиции и общечеловеческих нравственных постулатов.

Достаточное основание для вынесения критической оценки

Что требуется критику для вынесения взвешенного и аргументированного суждения? Понятно, что необходимы качества, о которых немало говорилось в предыдущих разделах: профессионализм, эрудиция и внутренняя культура, объективность, личная заинтересованность, чуткость и зоркость, ясное понимание нравственного императива.

Но теперь разговор хотелось бы перенести в сугубо практическую сферу и, как говорится, поставить вопрос ребром. А именно: должен ли критик для провозглашения своего суждения прочитать разбираемое сочинение от первой буквы до последней. Казалось бы, сама постановка вопроса выглядит неуместной: не только должен, но просто обязан,! Какое право судить и рядить имеет тот, кто не ознакомился со всем объёмом материалов и свидетельств. Судья обязан ознакомиться со всеми томами дела. Но это в юриспруденции.

В реальной критике подчас возникают ситуации, когда рецензент не имеет ни желания, ни возможности, ни необходимости штудировать опус, что называется, от корки до корки. На бытовой плоскости это можно проиллюстрировать следующей аналогией: для того, чтобы почувствовать вкус напитка, дегустатор не обязан опустошать всю бутылку. Более того, осушив её до дна, он, скорее всего, не сможет сообщить нам ничего толкового о букете и послевкусии, не говоря уж о вреде для его здоровья.

Говоря серьёзно, нередки случаи, когда по прочтении нескольких десятков страниц рукописи объёмистого романа, который требуется отрецензировать, критик вполне отчётливо понимает, что литературный уровень текста не соответствует принятым требованиям: никакой динамики в улучшении языка и стиля, развития характеров и сюжета, совершенствования образной системы, поиска глубокой идеи здесь не предполагается. Чтобы убедиться в этом, достаточно углубиться в разные места произведения, познакомиться с финальной частью. Разве обязан рецензент потратить значительную часть своей единственной, неповторимой и не такой уж долгой жизни на тщательное штудирование опуса, с которым и так всё ясно. В этом решении его, пожалуй, оправдают и тот, кто поручил написать отзыв, и собратья по перу, и читатели, которые будут избавлены от опасности, что в их обиходе появится слабая и никчёмная книга. Единственный страдательный субъект в данном случае – сам автор, который будет оскорблён тем, что у критика не достало душевных сил на прочтение его невезучего создания. Но что тут поделать: он должен отдавать себе отчёт в том, что литература это в принципе – довольно опасное и безжалостное ремесло.

Но это касается неумелых, бездарных, графоманских сочинений. Для определения их уровня критику требуется проявить немалую толику интуиции и предвидения. Речь идёт о тех случаях, когда автор действительно не способен к творческой эволюции, к углублению своей сверхзадачи, к выходу на новые смысловые и художественные уровни. Но ситуация может сложиться и по-иному. И если критику не хватит проницательности, он может совершить серьёзную, непростительную ошибку.

Если по прочтении первых страниц книги Джеймса Джойса «Портрет художника в юности», мы отложим книгу в сторону, смутившись стилем детского лепета про мальчика Бу-Бу и коровку Му-Му, то совершим большую ошибку, так как перед нами предстаёт глубокий роман воспитания, повествующий о процессе становления творческой личности.

Любители и специалисты по творчеству Дж.Р.Р. Толкиена также утверждают, что его трилогия «Властелин колец» начинается как довольно простая и элементарная сказочная история, но в процессе чтения мы обнаруживаем, что автор постепенно углубляет и расширяет поставленные им художественные задачи и привносит в орбиту повествования достаточно сложные религиозные, идеологические и этические мотивы. Из незамысловатого фэнтези произведение превращается в нечто более значительное и обнаруживает явственные черты философской эпопеи.

Стоит добавить, что иногда критик оказывается в положении человека, которому нужно высказаться по поводу недочитанного или непрочитанного произведения не потому, что он не удовлетворён его качеством. Представим себе, что ему просто не хватило времени, а выступления от него требуют обстоятельства, например, заранее данное обещание. И не явиться на творческий вечер, обсуждение, презентацию он не может из моральных соображений. Попытка отмолчаться также вряд ли увенчается успехом: снова встанет вопрос об уровне его профессионализма и осведомлённости в литературном процессе. Какие у него есть способы для выхода из затруднительного направления?

Если до выступления осталось несколько часов, можно прибегнуть к средству точечного анализа. Раз нет возможности ознакомиться с текстом целиком, можно внимательно прочитать, проштудировать и хорошенько обдумать несколько страниц прозы и два-три стихотворения из сборника. При разборе этих локальных фрагментов книги надо по возможности детально и пристально посмотреть на форму, образный строй, интонацию и мелодику художественной речи. Тщательный разбор словесного материала, как правило, производит сильное впечатление на собравшуюся публику и самого героя мероприятия: автору будет импонировать такой пристальный взгляд на его сочинение, которое, на его взгляд, достойно именно такого детального изучения. Впрочем, к этим аспектам критической деятельности мы ещё обратимся в 13-ом разделе пособия.

Вероятно, это покажется кому-то своего рода уловкой, критической хитростью, лёгким способом решения задачи. Конечно, делать из этого подхода стратегический принцип не стоит, но для достижения локальной цели он вполне годится: если разобранный критиком фрагмент покажется ему по-настоящему существенным, он всегда может вернуться к анализу и выполнить его более подробно; если же изученные страницы оставят равнодушным, то вряд ли и стоило читать данную книгу (публикацию) насквозь. В конце концов, геологи при поиске полезных ископаемых не снимают весь поверхностный слой земли, а проделывают узкие скважины и шурфы, извлекая пробы с необходимой, перспективной глубины. Когда попадается искомая руда, газ или нефть, поиски становятся более интенсивными, когда же на поверхность раз за разом извлекается пустая порода, то это значит, что разведывательные работы стоит вести в другом месте.

Тенденциозная критика

В своё время теоретик классицизма Никола БУАЛО-ДЕПРЕО (1636–1711) в трактате «Поэтическое искусство» (1674) с горечью писал:

Бывает, что глупец, приняв учёный вид,

Разносит невпопад прекрасные творенья

За смелость образа и яркость выраженья.

Напрасно стали бы вы отвечать ему:

Все доводы презрев, не внемля ничему,

Он, в самомнении незрячем и кичливом,

Себя ценителем считает прозорливым.

Его советами вам лучше пренебречь,

Иначе ваш корабль даст неизменно течь⁹⁶.

Пер. Э.Л. Линецкой

Подключение к критической деятельности людей малообразованных и некомпетентных – печальная сторона литературного процесса. Но если в случае с глупцом и профаном всё достаточно ясно, то распознать в несправедливом суждении критика некую жёстко занятую позицию, тенденцию, бывает непросто, но всё-таки необходимо.

Николай Константинович МИХАЙЛОВСКИЙ (1842–1904), автор с ярко выраженным публицистическим направлением прежде всего искал и видел в литературе тенденцию. Печатался он и в «Отечественных записках», где был с 1878 года соредактором совместно с Михаилом Евграфовичем САЛТЫКОВЫМ (Н. Щедриным, 1826–1889) и Григорием Захаровичем ЕЛИСЕЕВЫМ (1821–1891), и в «Русском богатстве». Для его идеологии характерен отказ от гегелевской диалектики: критик исходил из деления общества на противопоставленные категории населения, социальные, группы и даже классы, а также разрабатывает собственную теорию «типов и степеней развития» общественной жизни. Выдвигая эти концепции, он произвольно использует составляющие идеи К. Маркса, П-Ж. Прудона, Е. Дюринга, Н. Чернышевского, соратников по народническому лагерю.

Его статья «Жестокий талант» (1882) посвящена творчеству Ф.М. Достоевского, которого, как и Н.С. Лескова, Михайловский упрекал за реакционность. В романах и повестях Достоевского он увидел прежде всего увлечение темой насилия: писатель, по его мысли, всегда готов был утрировать, смаковать и даже воспевать тёмные стороны человеческой натуры, деспотизм и тиранию. Но и в этом отношении критик усматривает своего рода градацию, два этапа формирования писательской позиции. Он прибегает к метафоре, заимствованной из названия одной пьесы Островского: «Волки и овцы»: «принимая в соображение всю литературную карьеру Достоевского, мы должны будем ниже придти к заключению, что он просто любил травить овцу волком, причем в первую половину деятельности его особенно интересовала овца, а во вторую – волк… Это целый тщательно содержимый зверинец, целый питомник волков самых разнообразных пород… он нарочно дразнит своих зверей, показывает им овцу, кусок кровавого мяса, бьет их хлыстом и каленым железом, чтобы посмотреть на ту или другую подробность их злобы и жестокости…»⁹⁷. Писатель, таким образом, оказывается более жестоким, чем сами волки, так как получает некоторое удовольствие от этих злодеяний.

Для аргументации Михайловский обращается к сюжетным коллизиям произведений Достоевского «Записки из подполья», «Село Степанчиково и его обитатели», «Двойник», «Вечный муж». Вкратце упоминаются также сюжеты «Игрока», «Преступления и наказания», «Братьев Карамазовых», «Бесов». Михайловский не видит в книгах писателя гуманистического содержания, но целиком концентрируется на частных психологических и отчасти криминальных деталях. Сегодня, когда гуманистический, нравственный, религиозный пафос всего написанного Достоевским не подлежит сомнению, эта точка зрения выглядит беспочвенной и нелепой, но в ней как раз и выразилась тенденция, двигавшая сознанием и рукой критика.

Казалось бы, ярко выраженные идеологические тенденции должны были остаться в атмосфере напряжённых идеологических поисков XIX столетия, но этого не случилось: и в ХХ, и в начале XXI вв. тенденциозность, то есть – предвзятость, пристрастность, предубеждённость позиции, остаётся существенной движущей силой критического пера. Социалистическая тенденция определяла вектор официозной советской критики; напротив того, критическая мысль Русского Зарубежья во многом была пронизана антисоветским пафосом. Оценивая творчество того или иного писателя, критики, находившиеся по разные стороны границы (и географической, и метафизической), зачастую смотрели на него под разным углом зрения и приходили к диаметрально противоположным выводам. Это относилось, например, к творчеству М. Алданова, И. Бродского, И. Бунина, З. Гиппиус, Г. Ивáнова, Д. Мережковского, В. Набокова, Б. Пастернака, А. Солженицына и др.

Хотя с течением времени наблюдалась некоторая духовная конвергенция: критика в СССР не могла игнорировать творчества писателей, получавших всемирное признание, например – лауреатов Нобелевской премии; критики-эмигранты, в свою очередь, признавали достоинства советских авторов:

А. Ахматовой, Н. Заболоцкого, М. Зощенко, Ю. Казакова, А. Платонова, К. Симонова, А. Твардовского, М. Шолохова. Всё-таки позицию критика определяет не столько идеология, сколько талант, тем более в ситуации, когда он честно и искренно оценивает произведения писателей, стараясь не обращать внимания на идейное размежевание.

К сожалению, приходится констатировать, что иногда тенденциозность приобретает формы заказных кампаний. Так, например, на протяжении долгого времени западными и некоторыми общественными критиками осуществлялись нападки на авторство «Тихого Дона» М.А. Шолохова. Даже когда публике была предъявлена рукопись романа, исполненная рукой писателя, эти скептические голоса продолжают раздаваться.

Эскалация тенденциозности произошла в нашей литературной критике и на рубеже 80-90-ых годов ХХ века. В обществе возникла поляризация идеологических и культурных сил. В таких условиях эстетические оценки и толкования подчас осуществлялись не по художественным соображениям, а по принципу принадлежности писателя к тому или иному лагерю. Поначалу это было продуктивно и вызвало читательский интерес. Былое единодушие сменил широкий плюрализм мнений: в «Литературной газете», например, широкой популярностью пользовались рубрики «Некруглый стол критиков», «Диалог» и «Два мнения», в которых сталкивали два и более противоположных или неоднозначных подходов. Остро полемизировали между собой Л. Аннинский и Т. Глушкова, Вл. Гусев и А. Мулярчик, Р. Киреев и Н. Иванова, В. Бондаренко и В. Оскоцкий, В. Коркия и В. Курбатов, С. Селиванова и В. Лазарев…

К сожалению, расширяющийся раскол между параллельными литературными структурами (либерально-демократическими и государственно-патриотическими членами Союза писателей) привёл к разрыву литературного процесса на самостоятельные фрагменты и самоизоляции писательских группировок. Политическая дифференциация привела к демаркации и в этической плоскости.

Иногда идеологические распри отбрасывали тень в прошлое отечественной культуры, приводили к пересмотру и ревизии классического наследия. Как правило, подобные попытки в очередной раз сбросить с корабля современности неугодных авторов не приводили к реальному результату, но впечатление производили довольно неприятное. В сборнике эссе «Вечная тема. О нашей жизни и литературе» (2005), по мысли издателей, предназначенной для «учителей общеобразовательных школ, гимназий, лицеев, студентов, аспирантов и преподавателей гуманитарных вузов, а так же для всех, кому дорога отечественная словесность», её автор Вячеслав Алексеевич ПЬЕЦУХ (р. 1946) предлагает решительный пересмотр наследия русской литературы «от Пушкина до Шукшина».

Тональность общей тенденции провозглашается уже на первой странице вступительной статьи», где автор даёт своё видение родной страны: «…обшарпанный фасад Российской рабовладельческой империи, за которым валяли дурака Бобчинский и Добчинский, миллионы лапотников перебивались с хлеба на квас и “кувшинные рыла” планомерно разворовывали державу…»⁹⁸.

Исходя из, мягко говоря, своеобразной посылки Пьецух обнаруживает всевозможные упущения в творчестве Гоголя, Лермонтова, Тургенева, Лескова, Островского, Чехова, Горького и многих других или, по крайней мере, даёт им весьма тенденциозную трактовку, часто основанную на самых вздорных положениях: «Занятно, что русскую тему обошли стороной Л. Толстой и Ф. Достоевский. А впрочем, это были гении самого что ни на есть космополитического закала, и писали они, в сущности, не о России, а о Толстовии и Земле Достоевского, населённых такими интегральными персонажами, как испанский гранд Болконский, немец Раскольников и Карамазовы-чингизиды»⁹⁹. Заметим, что на такую, с позволения сказать, критическую распущенность издатели ориентируют самые широкие круги читателей.

Антирусская тенденция проявляется в сборнике всюду: и в тексте, и между строк, и в характеристиках, которыми снабжаются личности классиков. При этом одним из них ещё повезло – критик ограничивается беглым взглядом на их характеры и обстоятельства жизни: «Херасков был злюка и подхалим. Сумароков злюка и драчун. Ломоносов злюка и интриган. Левитов с Николаем Успенским были форменные негодяи… Лев Толстой был просто невыносим… Михаил Юрьевич зло проказничал… Чехов хандрил, Гоголь морил себя голодом, Л. Толстой занимался богостроительством, Куприн пил…»¹⁰⁰. А вот в другом месте писатели, составившие честь отечественной словесности, снабжаются более подробными оценками: «Николай Успенский потому прошёл у нас незамеченным и кончил жизнь под забором, перерезав себе горло перочинным ножиком, что он был бытовой негодяй и понаделал ближним много гадостей.

Л. Толстой, обитая в своей царской Ясной Поляне, умудрился сделаться несчастнейшим из людей…

За что Достоевскому выпали каторжные работы? За то ли, что он по молодости лет впал в социалистическую ересь, или за то, что он совершил одно тяжкое преступление против нравственности…

Некрасов умер в ужасных муках, потому что он был жадина, картёжник и грабил товарищей по перу»»¹⁰¹.

Третьим предъявляется целая обойма обвинений. Автор «Левши» и «Соборян», например, получает следующие упрёки: «Лесков был человек недобрый… Лесков был человек малообщительный… Лесков был мужчина крутого нрава… Лесков был человек раздражительный… Лесков был человек желчный… Лесков был человек злопамятный… Лесков был человек наивный… Лесков был подвержен посторонним влияниям… Под старость он был немного чудаковат…»¹⁰². Исходя из этой методологии, самого тенденциозного эссеиста можно охарактеризовать как человека недоброжелательного и злонамеренного, и совершенно понятно, под каким углом зрения предлагает В. Пьецух рассматривать русскую литературу её знатокам, преподавателям и любителям.

Словом, тенденциозность критической позиции отчасти способна привлечь внимание аудитории резкостью и вызывающей парадоксальностью своей позиции, но, в целом, оказывает неблагоприятное воздействие на литературный процесс и по возможности должна преодолеваться благодаря объективности, толерантности, готовности аналитика к взаимопониманию и компромиссу.

Интуиция и прогнозирование в работе критика

Стоит ли говорить о том, как важна в каждодневной работе критика природная интуиция! Умение раньше других прочувствовать и обозначить ещё не ясные для других веяния – в этом деле представляет собой неоценимое качество. Способность увидеть талант, быть может, ещё не развитый, приметить, так сказать, зачатки дарования в новом перспективном явлении – знак критической мудрости и проницательности. Услышать ещё не ясные, но уже носящиеся в воздухе «звуки, которых не слышит никто» (Н.М. Рубцов) – свидетельство врождённого критического дара и приобретённой высокопрофессиональной квалификации.

В самом деле – писать о произведениях, мнения о которых уже (хотя бы отчасти) устоялись, всегда проще, чем высказаться о предмете, ещё не изученном и не получившем законного места в иерархии художественных ценностей. Это – рискованное занятие, тут возможны ошибки: недооценка способностей дебютанта или наоборот – излишние, несоразмерные дарованию авансы. Для этого требуется и эстетическое мужество, и гражданская решимость. Но честь и хвала тому критику, который готов пойти на этот риск – воздать должное своему современнику и не промахнуться в прогнозах.

В 1835 году Николай Васильевич ГОГОЛЬ (1809–1852) пишет статью-эссе «Несколько слов о Пушкине». Несмотря на сложные личные обстоятельства, Пушкин продолжает творческую эволюцию, его талант растёт год от году, но молодой критик не убоялся произнести самые высокие и ответственные слова: «При имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте. В самом деле, никто из поэтов наших не выше его и не может более называться национальным; это право решительно принадлежит ему. В нем, как будто в лексиконе, заключилось все богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее раздвинул ему границы и более показал все пространство. Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла¹⁰³.

Конечно, найдутся люди, которые скажут, что прогноз критика о русском человеке в его развитии не оправдался и мы не видим вокруг себя новых пушкиных. Но, во-первых, слова Гоголя надо понимать в том смысле, что, может быть, лишь спустя два столетия мы подойдём к верному пониманию созданного русским гением; а во-вторых, с момента написания статьи двести лет ещё не прошло, и у всех нас есть время для самоусовершенствования.

Не менее поразительным примером критического предвидения служит вторая часть статьи В.Г. Белинского «Взгляд на русскую литературу 1847 года» (Современник, 1848). Догадываясь о своей скорой кончине, критик пишет обозрение словесности, пытаясь спрогнозировать траекторию её дальнейшего развития. Он обращает свой взор на наиболее перспективных прозаиков-дебютантов недавнего времени и производит снайперски точный отбор имён и заглавий, на которых может рассчитывать и опираться русская литература середины и второй половины XIX века. Белинский называет «Кто виноват?» Искандера (псевдоним А.И. Герцена – С.К.), «Обыкновенную историю» И.А. Гончарова, «Рассказы (Записки – С.К.) охотника» И.С. Тургенева, «Деревню» и «Антона-Горемыку» Д.В. Григоровича, «Полиньку Сакс» А.В. Дружинина, прозу В.И. Даля и А.Ф. Вельтмана; упоминает также «Хозяйку» Ф.М. Достоевского, хотя и скорее со знаком минус.

Что касается писательской судьбы последнего, то тут критику не удалось до конца понять и разгадать творческий путь Достоевского. Восторженно приняв его «Бедных людей», Белинский в дальнейшем был разочарован отступлением писателя от принципов «натуральной школы» и жалел о тех «авансах и комплиментах», которые были им даны молодому таланту. В данном случае чутьё отказало критику – вот ещё одно свидетельство того, насколько важно умение правильно представлять себе будущность конкретного литератора.

Так или иначе, статья, ставшая духовным завещанием критика, фигурально выражаясь, проложила прочные рельсы в литературное будущее, встав на которые, русская художественная проза критического реализма выдвинулась на такую позицию, которая сделала её эстетическим явлением мирового уровня. И если высокие писательские достижения Пушкина, Гоголя и Лермонтова не были в полной мере оценены читательской аудиторией и специалистами Европы, других краёв, то романы, повести, рассказы Гончарова, Достоевского, Тургенева, Лескова, Толстого вывели русскую словесность в передний ряд всемирной словесной культуры. Три последних имени не могли получить оценки Белинского, так как их дебют был впереди, но нет сомнений, что их вступление в литературу не прошло бы незаметно для его пытливого и восприимчивого ума.

Диалектику души, проявившуюся в автобиографической трилогии Льва Толстого, прозорливо оценил будущий преемник Белинского на посту ведущего критика журнала «Современник» – Николай Гаврилович ЧЕРНЫШЕВСКИЙ (1828–1889), ровесник великого писателя, разглядевший в ранней его прозе проявление огромного писательского таланта.