На горе-те мак...

Так проходит время, и на вопрос хора, «поспел ли бобун», дедушка отвечает, что жеребенок-то вырос, да вот беда сошник сломался, надо заказать кузнецу на­варить шестивершковый конец.

Проходит еще сколько-то времени, а тут новая не- управка: захворал дедушка, некому пахать и сеять.

Итак, дедушке всё неможется и долго растет горох, а девушкам всё нетерпится, все они кружат и спраши­вают:

Поспел ли горох?

Весело становится, когда дедушка начинает поправ­ляться и пошучивать с бабушкой, да и как еще пошучи­вать! Сильно растет и горох.

• Ну и хорош же будет бобун! — кричит сеятель.

Вот он уже в ленточках — вот показался спелый

стручок в шесть вершков.

Тогда вся масса женщин наступает и в последний раз спрашивает:

Поспел ли горох,

Поспел ли бобун,

Поспел ли цветун?

С громким криком «Поспел!» — дедушка выпуска­ет жердь с крапивным пучком, женщины расступаются, пучок с шумом падает на землю, дедушка валится на бабушку, молодые гонятся за женщинами с крапивой, стегают их по ногам.

Зрители, развеселенные и довольные, повторяют:

• Поспел, поспел.

Когда представление кончилось, мы пошли в дом к Власичу и позвали сюда Марфу Баранову. Тут мы за­писали обряд со всеми подробностями и множеством таких прибауток и слов, какие не оставляли ни малей­шего сомнения, что мы имели дело именно с Ярилой, богом весны человека. Правда, это были довольно жал­кие остатки древнего культа, но и то их было довольно, чтобы воскресить утраченное огромным большинством людей чувство благоговения к силе, воспроизводящей на земле человека. Мы даже и поняли, каким образом достигалось это: потому что всё грубо называлось поч­ти своими именами, но грубость эта была необходима, как грубость земли, производящей тончайшие кружева трав и цветов»...

**

♦

С Петрова дня, — дня «Крапивного заговенья» (оз­начающего то же самое, что и «Русалкино заговенье») — воцаряется лето.

Одним из самых больших праздников этого времени года был, в языческую и, после крещения Руси, полу­языческую пору нашей истории, праздник Ивана Купа- лы. Почему? Потому что с именем Купалы было связано летнее солнцестояние, — знаменательное событие, к коему православное духовенство не без основания при­урочило день рождения Иоанна Крестителя (14 июня).

Когда-то этот праздник был центральным момен­том религиозно-обрядовой жизни древнего славянина. Житие Св. Владимира, послужившее источником для летописцев, рассказывает подробно о том, как, накану­не 24 июня, «зобравшися младенцы и панны плетут со- бе венки из зелья розного которые кладут на голову и опоясуются ими. Кладут зась огонь и берутся за руки, и около огня оного скачут, спеваючи песни, в которых часто споминают Купалу. А потом чрез оный огонь пре- скакуют, бесу оному Купале оферуют сами себе, и иных много вымыслов бесовских бридких на той час на оных соборищах чинят, що неслушная и писмом подати».

Сходные с этим описания, у западноевропейских народов, дают представление о «купальских праздне­ствах», как о своеобразной мистерии, в честь солнечного божества, где, с одной стороны, прославлялось наивыс­шее развитие производительных сил природы, а, с дру­гой — оплакивалось умирающее лето, с надеждой, од­нако, на его воскресение.

Время унесло безвозвратно, как общий строй, так и многие подробности «купальских празднеств». Одно только можно сказать об уцелевшем от этой древней «мистерии»: ни одна из деталей присущей ей инсцени­ровки не является произвольным вымыслом и носит сле­ды осмысленной символики, восходящей к седой древ­ности. Так, если в День Солнцестояния (день Ивана Купалы) горят огни Ивановой Ночи, в виде ярких кост­ров, и женихи с невестами прыгают через эти огни, то в этом надо видеть след халдейского мировоззрения, по которому солнце, во время летнего его стояния, нахо­дится в области Огня, в противоположность зимнему солнцестоянию, когда оно находится в области Воды. Во время Летнего Солнцестояния наблюдается — по древнему счислению — огненный дождь, в виде звезд­

ного дождя «Персеид». В эту ночь, Солнце, проходя через область Огня, обручается с Луною. И так как круговорот человеческой жизни пытается отразить, в религиозном рвении, круговорот астральной жизни, то здесь, как и на небе, должно происходить нечто схожее: в честь бракосочетающихся Солнца и Луны, а также в подражанье им, обрученные «проходят», прыгая, через огни Ивановой Ночи, зажженные, в этот знаменатель­ный срок Летнего Солнцестояния.

Если в канун Ивановой Ночи втыкают в землю, около костра, молодую ветку вербы, черноклёна или тополя, обвешанную яркими лентами и венками, то опять-таки это неспроста, ибо здесь имеет место (как отголосок древнего символа) чествование, в середине лета, солнечного божества, называвшегося у вавилонян Тамуз (что означает «молодая ветвь»), а у египтян — Озирис (что означает «безлиственное дерево»); то и другое божество, как известно, символизировали, в ве­ках, «весеннюю растительность», умирали в расцвете жизни от враждебных им сил, и порывали в преиспод­ней узы Смерти, чтобы вернуться потом на землю, в своих весенних уборах.

Не буду задерживаться на толковании других об­рядовых деталей «мистерии» Ивана Купалы; скажу лишь, что за все три экскурсии в России, какие я со­вершил (до Первой мировой войны) для собирания остатков священного некогда обрядового театра, я ни­когда не встречался у крестьян с произвольной фанта­зией, в их календарных «спектаклях».

Как я уже давно отметил, в одной из своих книг, посвященных проблеме театральности, первобытный человек, как и человек позднейшей культуры, устраива­ет из рождения «первенца», из охоты, войны, из суда и наказания, из религиозного обряда, включая похороны, некое «представление», чисто-театрального характера¹¹.