Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Н. Н. ЕВРЕИНОВ - История русского театра с древнейших времен до 1917 года.docx
Скачиваний:
4
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
884 Кб
Скачать
☆

Глава III Руссний народ перед театральным соблазном Западной Европы

Тот, кто знаком возможно исчерпывающе с языче­ским культом древней Руси, кто изучал наш фольклор с ученой добросовестностью, останавливаясь присталь­ным взором на внешне обрядовой стороне наших на­родных игр, начиная с колядных и кончая свадебными, кто обратил внимание на кудрявость речей былинных героев, на мелизмы старинных напевов, на излюбленную фактуру наших исконно русских архитектуры и живо­писи, кто отметил должным образом наш излюбленный орнамент, одинаково вычурный и сложный как на внут­реннем убранстве хором, так и на оружии, и на всяче­ской утвари, чье эстетическое чувство, наконец оценило во всех подробностях наши древние наряды, в которых варварская татарщина конкурирует в броскости с утон­ченным византизмом, — тот, разумеется, не станет оспаривать совершенно исключительную приязнь наше­го русского народа ко всему театрально-декоративно­му, где бы и чем бы эта декоративность ни выражалась, какою бы ценой порою она ни достигалась, — приязнь древнюю, как сама Русь.

Примеры этой исключительной любви к декоратив­ности каждый в изобилии и без труда найдет в истории культуры нашего народа; а найдя, быть может, придет к поистине парадоксальному выводу, что декоративному началу того или другого явления, во многих случаях нашей государственной, общественной и частной жизни придавалось порою значение не только первостепенной важности, но даже, как это ни покажется невероятным, — подлинно решающего критерия.

Я укажу лишь на один пример, но пример настолько доказательный, что рядом с ним как бы стушевывают­ся все остальные: крещение Руси!

Как нам известно из летописного предания, Влади­мир, поколебленный, в основных догматах своей язы­ческой веры, болгарами-магометанами, хозарами-иуде- ями, немцами-католиками и греками-православными, отправил послами десять «смышленых мужей», для испытания предложенных ему культов на месте. Это было сделано по совету бояр и старцев, окружавших Владимира, по совету, который Макарий, архиепископ Харьковский1, находил тем более благоразумным, что для предков наших, абсолютно не способных судить о достоинстве веры, на основании отвлеченных догматов, оставалось только одно: «пойти и посмотреть собствен­ными очами все эти религии, в их внешнем проявлении и одежде». Само собой разумеется, что при таком под­ходе к оценке религиозного культа, «смышленые мужи» Владимира не могли плениться ни сдержанно скромным, в смысле театрально-декоративном, богослужением ев­реев, ни равным образом богослужением магометан, чьи храмы, согласно запрещению Пророка, вовсе лише­ны пластических украшений, ни, наконец богослужени­ем католиков, в простом обыкновенном храме, совер­шаемым к тому же лишь одним священнослужителем. Не то ожидало «смышленых» в Царьграде, где их при­вели в великолепный своим декоративным убранством Софийский храм, причем император еще «наутрия по­слал к патриарху, глаголя сице: «придоша Русь, пыта- юще веры нашея, да пристрой церковь и крилос, и сам причинися в святительския ризы, да видят славу Бога нашего». «Си слышав патриарх, повеле создати крилос, по обычаю створиша праздник, и кадила выжьгоша, пе­ния и лики составиша. И иде с ним в церковь, и поста- виша я на пространьне место, показующе красоту цер­ковную, пения и службы архиерейски, престоянье дья­кон сказующе им служенье Бога своего»16 17.

Послы Владимира, как и следовало ожидать, при­шли в восторг от этого «представления» («во изумле­нии бывше, удивившеся») и, возвратясь домой, заявили князю и дружине его, что «есть служба их (т. е. гре­ков) паче всех стран», так как «весть бо на земли такого вида, ли красоты такоя». «Мы убо не можем забыти красоты тоя», — говорили послы, само собою ясно подразумевая под этою «красотою» лишь внешне­театральную, т. е. декоративную, в широком смысле этого слова, обаятельность помпезного богослужения византийцев X века, так как тайна Христова ученья, духовная, внутренняя красота евангельской истины, бы­ла для оглашенных еще непонятна, чужда, невосприни- маема. Они могли судить только по внешнему, только по наружной лепоте, только декорум места и действу­ющих лиц мог служить им настоящим мерилом. Так «смышленым» не понравилось богослужение болгар-ма- гометан главным образом потому, что они «стояша без пояса» и «несть веселья в них», а в богослужении нем- цев-католиков просто «красоты не видехом никоея же».

Рассказ их о великолепном, «красивом» и a contrario «веселом» богослужении греков, настолько заразил Владимира, настолько показался ему аргументирован­ным чрез «красоту», что он, по словам летописца, не­медленно ж спросил «где крещенье приимем?» — Они же рекоша: «где ти любо». И Владимир крестился! крестился в богатейшем Херсоне, где священнодей­ствия Св. веры — по сведениям архиепископа Макария — совершались со всею пышностью обрядов.

Резюмируя данные летописного предания, сюда от­носящиеся, приходишь к выводу, что решающим собы­тием для крещения Руси послужило на самом деле не что иное, как торжественное представление богослуже­ния, в прекрасно декорированном Софийском храме, которое иначе, как «представление» в чисто театраль­ном смысле, и не могло быть воспринято не ведавшими ни языка, ни подлинного смысла священнодействия пос­ланцами Владимира.

Историк Елагин, базируясь на неожиданно диалек­тической форме относящихся сюда строк летописи, идет еще дальше, в смысле театрального обоснования кре­щения Руси; согласно его изысканиям, одна из жен Владимира — гречанка из монахинь, доставшаяся ему по смерти Ярополка — «составила из разных проповед­ников драму в пяти действиях и, представивши ее на театре перед Владимиром, сильно поколебала сердце язычника и склонила его к принятию веры греческой».

Здесь не место разбирать детально оригинальную гипотезу Елагина, которая интересна для нас лишь в смысле предположения о проникновении к нам сцени­ческого искусства, а стало быть, и понятия о декора­циях еще во времена Владимира. Гораздо уместнее здесь выразить удивление той гневной отповеди, какую вызвала эта гипотеза, в лице наших почтенных архи­пастырей Платона и помянутого Макария, склонных думать, что всякое, в том числе и мистериальное теат­ральное представление,.«самыя истины важность умень­шает». Как будто представление, которое, согласно летописи, явили перед «смышлеными» Владимира вла­дыки царьградские Василий и Константин, не было для сих язычников таким же, по существу, театральным, как и данное, согласно розысканию Елагина, перед са­мым Владимиром вдовою Ярополка!

Как бы то ни было (прав Елагин или нет) для нас важно в этом историческом событии подчеркнуть одно: театрально-декоративное уже в десятом веке послужи­ло на Руси главнейшим, если не единственным критери­ем, в вопросе первостепенной важности, каким, несом­ненно, является приобщение народа к иноземному рели­гиозному культу.

После сказанного, нет ничего удивительного, что когда стал приближаться срок приобщения Руси к за­падной культуре, это приобщение началось с придвор­ных увеселений театрального характера, причем глав­нейшим соблазном, в деле заимствования Русью запад­ноевропейского театрального usus’a, послужило опять- таки не что иное, как театрально-декоративное начало, виденное «смышлеными» русскими путешественниками в землях «зарубежных», начиная с XV века.

Мы уже видели, как суздальский епископ Авраамий передал свои впечатления о виденном им в 1437 г., во Флоренции, представлении «Пещного действа». Любовь к внешне зрелищному — вот что бросается в глаза в этом описании епископа Авраамия и что характеризует крайний интерес наших предков к драматическому ис­кусству Запада. Эта любовь к внешне-театральному сквозит, не слабея, и через 200 лет, в описании, напри­мер, спектакля виденного в 1658 г., в той же Флорен­ции Боровским наместником Василием Богдановичем Лихачевым.

«Князь приказал играть, — начинает свое повество­вание Лихачев (сразу же давая понять этими слова­ми, что речь идет о придворном спектакле), — объ- явилися палаты и быв палата и вниз уйдет и того было шесть перемен, да в тех же палатах объявилось море колеблемо волнами и в море рыбы, а на рыбах люди ездят, а на верху палати небо, а на облаках сидят люди, и почали облака на низ опущаться, подхватя с земли человека под руку, опять вверх же пошли, а те люди, которые сидели на рыбах, туда же поднялись вверх, за теми на небо. Да опущался с неба же на облаке сед человек в карете, да против его в другой карете прекрасная девица, а аргамачки под каретами так быть живы, ногами подрягивают, а князь сказал, что одно солнце, а другое месяц... А в иной перемене в палате объявилось поле, полно костей человеческих и вороны прилетели и начали клевать кости, да море же объявилось в палате, а на море корабли небольшие и люди в них плавают. А в иной перемене объявился человек с пятьдесят в латах и начали саблями и шпа­гами рубиться и из пищалей стрелять, а человека с три как будто и убили и многие предивные молодцы и девицы выходят из-за занавеса в золоте и танцуют и многие диковинки делали».

Как видно из этого описания, русский зритель, на первых порах своего приобщения к западной театраль­ной культуре, настолько увлекается внешней стороной спектакля, что даже не считает нужным вникнуть в содержание оного, или хотя бы только разобраться в таких загадках представления, как люди, оседлавшие рыб, поле, усеянное «мертвыми костями» и т. п. Цен­ность драматического произведения, повидимому, со­вершенно безразлична нашему Боровскому наместнику! Зато ценность постановки не могла его не заинтересо­вать, и он с обязательностью сообщает в конце своего описания, что «стало де оно в 8.000 ефимков».

Не выше, в понимании театрального искусства За­пада, оказались и другие русские XVII века, если судить по их описаниям, сюда относящимся. Исключение, да и то условное, составил разве что П. А. Толстой (см. его «Путевой дневник» 1698 г.), у которого наряду с описанием устройства Венецианской сцены и костюмов («Наряды на них бывают изрядные, золотые и сереб­ряные и каменью бывают в тех уборах много: хруста- лей и Варенников, а на иных бывают и алмазы и зерна бурмицкие») имеется уже указание на сознательно­критическое отношение автора к декорациям, которые он называет перспективами. Удивляться, однако, П. А. Толстому, а тем более превозносить его, за большее сравнительно с его современниками понимание театра, нам отнюдь не приходится, так как за четверть века до появления на свет его рукописи, в самом сердце Руси, были уже разыграны, перед царскими очами и всею московской знатью, «комедии», присутствуя на которых русские могли уже не с чужих слов, а сами, воочию, познакомиться с «рамами перспективного пись­ма», названными П. А. Толстым «перспективами».

Говоря так, я имею ввиду «комедийную хоромину», воздвигнутую в 1672 г., по указу царя Алексея Михай­ловича.

Однако, существует предположение, и небезоснова­тельное, что спектакли в этой «хоромине» не были первыми из когда-то разыгранных в Москве по запад­ному образцу. Так, один из современников первого самозванца, рассказывая «о сотворении ада на Моск- ве-Реке Растригою», сообщает, что последний «сотво­ри себе в маловременной жизни потеху, а будущий век знамение превечного своего домочища, его же в российском государстве, ни в которых во иных, кроме подземного, никто же виде на земли, — ад превелик зело, имеющ у себе три главы, — и содела обоюду челюсти его от меди бряцало велие; егда же развер­зает челюсти своя, и извну его яко пламя предстоящим ту является, и велие бряцание исходит из гортани его, зубы же ему емеющу оскабленне и ногты ему яко готовы на ухапление, и в ушию его якоже пламени распалавшуся; и постави его, проклятый он, прямо се­бе, на Москве реце, себе во обличение, даже ему из превысочайших обиталищ своих зрети нань всегда и готову быти в нескончаемые муки во нь на вселением с прочими единомысленники своими»8.

Этот «превелик зело» ад был, по всей вероятности, ничем иным, как нижнею частью трехъярусного мисте- риального театра (1 — ад, 2 — земля, 3 — рай), обычного в этой форме на Западе еще с XIII века, — театра, который, как всенепременный в эпоху Само­званца показатель роскоши и веселья «настоящего» ве­ликокняжеского двора был, надо думать, очень кстати в смысле ludus caesareus с точки зрения ловкой, хитрой, умевшей «пустить пыль в глаза» и вместе с тем евро­пейски просвещенной свиты Лжедимитрия (насколько известно, эта «ужасная» декорация была сожжена, пос­ле смерти Самозванца вместе с его телом).

Устраивались иногда спектакли (разумеется — «домашнего» характера) и у «немцев», проживавших в Москве, где русские, в качестве гостей, могли также, до появления «комедийной хоромины» Алексея Михай­ловича, познакомиться с чужеземной «потехой». Так например, английский посол граф Карлейль сообщает, в своем описании поездки в Россию, что еще в 1664 г. у него в доме (на Петровке) была представлена ко­медия.

Наконец, известную подготовку к восприятию те­атрального зрелища, декоративно-обставленного на за­падный лад, несомненно дали нашим предкам школьные спектакли Киевской Духовной Академии.

Отсюда ведет свое начало эта знаменательная, для украинско-русского театра, Академия и цели, какие преследовали, как она, так и другие, появившиеся вслед за нею, духовные школы.

Историк русского театра В. Всеволодский-Герн- гросс объясняет, что, когда Россия стала налаживать свои отношения с Европой, — на пути ее продвижения, естественно, прежде всего возникли отношения с Поль­шей. Россия стала заимствовать у поляков нравы, обы­чаи и литературные приемы; русская же церковь стала бороться против иезуитской религиозной пропаганды и 18

Отстаивать православие. С этой последней целью, как на Украйне, так и в России, и были основаны духовные школы.

Справедливость всё же требует признать, что про­светительная роль Киевской Духовной Академии стала настолько цениться в XVII веке, что сам Киев получил название «вторых Афин», и в этом данная Академия обязана, главным образом, усвоению «школьной дра­мы», по примеру иезуитских польских коллегий19.

С точки зрения школьного начальства, подмостки стали своего рода кафедрой проповедника, и устраива­емые по случаю церковных торжеств спектакли должны были популяризировать религиозно-нравственные идеи. Поэтому в школьной драме классические сюжеты, уна­следованные от гуманистической драмы, отступают на второй план и дают место легендарно-библейским сю­жетам. Единственное наследство от гуманистической драмы, которым дорожит школьная драма, это кое- какие формальные требования: пролог и эпилог, иногда и антипролог, 3 или 5, или больше действий. Но кроме того, школьная драма не убереглась и от воздействия средневекового театра, передавшего ей аллегорические фигуры, которые оказались весьма удобными для на­глядного изображения моральных идей. Наконец, уже в иезуитской драме были предусмотрены панегириче­ские спектакли, на случай посещения школы высоко­поставленными покровителями, чьи посещения стали особенно часты после того, как русские цари начали оказывать внимание прославленной в истории театра Академии «вторых Афин».

Основана была эта Академия в 1615 году, но до того как ректором ее стал Петр Могила, она ничем особенным не выделялась, как учебное заведение, бу­дучи в общем чуждой театрального искушения. Петр Могила преобразовал эту Духовную Академию, приме­нительно к распорядкам польских иезуитских коллегий, откуда он заимствовал и пересадил на Украину школь­ный театр. Этот театр Петр Могила создал при ка­федрах пиитики (поэзии) и реторики (ораторского искусства). При этом, для практики, в пиитике и ре- торике, т. е. для «экзерциций» учеников, педагоги сами сочиняли драматические произведения, которые учени­ки должны были потом разыгрывать на сцене, а, с дру­гой стороны, к творчеству драматических произведений были привлекаемы и сами ученики. Первоначально эти «экзерциции» велись по-латыни, но впоследствии место латыни занял русский язык. Темами для этой школьной драматургии служили библейские и евангельские тек­сты; главнейшими из них считались те, которые пове­ствовали о рождении, жизни и смерти Иисуса Христа; затем те, которые являлись «агиографическими» (т. е. касавшиеся жизни святых) наконец, тексты причт, исторические тексты и панегирики. Была даже облю­бована, под влиянием иезуитской практики, особая «па­негирическая драма», ибо новому укладу жизни, с ее переоценкой прежних ценностей, во имя коих косте­нела древняя Русь, потребен был театр актуальный, на зрелищных примерах пропагандирующий новый строй, в коем нуждалась государственная власть, переходив­шая на путь реформы.

Одной из многих заслуг замечательного для своей эпохи Симеона Полоцкого заключается в перенесении школьной драмы из Киева в Москву, которая дотоле уступала, в деле просвещения, первенство Киеву; дру­гая — в составлении «Рифмотворной псалтири», облег­чавшей творчество поэта; и третья (до сих пор мало известная современному читателю) заслуга Симеона Полоцкого заключается в создании, примерно в 1658 г., русской пасторали, по примеру западных, где поэтиче­ский дар питомца Киевской Духовной Академии про­явился во всем своем блеске.

Говоря о знаменитом Феофане Прокоповиче, как о драматурге позднейшей эпохи, следует отметить, что, с его почина, в русской драматургии замечается боль­шая сценичность, обязанная некоторым превалирова­нием действия над чисто разговорной частью пьес. Рядом с этим, однако, ограничивается роль хора, без­жизненные олицетворения и аллегорические фигуры уступают место реальным лицам и в пьесы вносятся тенденции, которые (новость для того времени!) за­трагивают современные тогдашним зрителям интересы.

Отступает от своих предшественников Феофан Прокопович и в том, что, по его мнению, «христианский поэт не должен вводить языческих богов или богинь, ради какого-нибудь дела Бога нашего или для обозна­чения добродетелей героев; он не должен вместо «мудрость» говорить — Паллада, вместо целомудрия — Диана, вместо воды — Нептун, вместо огня — Вул­кан» и т. п.

Прославленная современниками пьеса Феофана Прокоповича носит название «Владимир, славянорос­сийских сторон князь и повелитель от неверия тми (тьмы) в свет евангельский приведенный духом святым от Рождества Христова 988». Поставлена была эта многозначительная «трагедокомедия» 3 июня 1705 г. Подчеркиваю, «многозначительная», т. к. героем этой «трагедокомедии» является св. Владимир, — великий реформатор древней Руси, — и весь интерес данной пьесы заключается в борьбе нового просвещения со старым невежеством.

В св. Владимире сквозят для нас невольно черты Петра Первого и идеология данной «трагедокомедии» нам ясно показывает, что в молодом тогда авторе ее обозначались как нельзя лучше черты будущего Вели­кого Преобразователя России.

Если бы мы задались вопросом о сценическом оформлении пьес «школьной драмы», о декоративном обставлении этих пьес, о костюмах актеров, в них уча­ствовавших, бутафории и пр., — мы бы нашли удовле­творительный ответ лишь в западноевропейском ори­гинале XVII в. (ближайшим образом — в польском), приблизительным сколком с коего была, по существу, вся украинско-русская школьная драма.

Правда, Митрополит Евгений, касаясь начального периода этих академических «невинных» игр, живопи­сует их как в высшей степени простецкую забаву, вне декораций, под открытым небом; однако, как справед­ливо полагает Б. В. Варнеке, — есть «основание пола­гать, что на ряду со спектаклями при такой упрощен­ной обстановке устраивались иногда спектакли и на сцене, скопированной с тех сцен, которые на Западе служили для представления мистерий и средневековых драм и, состоя из нескольких ярусов, представляли возможность действию пьесы происходить одновремен­но в нескольких местах без особой перемены деко­рации».

Следует тут же заметить, что вопрос о практике многоярусной постановки у нас духовных драм толкует­ся нашими видными историками театра различно.

Так Н. Тихонравов утверждает, что «наш театр XVII в. сохранял довольно верно устройство и вид сред­невековой европейской сцены относительно среднего и, частью, верхнего этажа (т. е. земной сцены и рая); зато... в нем никогда не было места аду или нижнему этажу западноевропейской сцены». Отсутствие ада в нашем театре — по мнению Тихонравова — составляет характеристическую черту в отличие от западных.

П. О. Морозов же, вопреки утверждению Н. Тихо­нравова, указывает, что декорация ада в нашей духов­ной драме была, что видно уже из ремарок в постанов­ке действа об Алексее Божием человеке (ад в виде ямы, где находился змей и слышался шум разных же­лезных вещей... проявляет свое действие, когда Yirtus стращает адскими муками, которые ожидают грешни­ков: «Ту змий рот роззявит и дым испущает»). «По­добным же образом, — замечает П. О. Морозов, — по всей вероятности была устроена сцена и для пред­ставления Рождественской комедии Димитрия Ростов­ского», где «зрители видели, с одной стороны, ангелов, спускающихся с неба (из рая) к пастухам, а с другой — Ирода, мучимого в аду. В аду же, — по предположе­нию П. О. Морозова, — помещались и циклопы, кото­рых Вражда заставляет ковать свое оружие; оттуда же выходили на землю аллегорические фигуры Брани, Ненависти, Смуты и пр.

Не больше проливает свету на театральные деко­рации «школьной драмы» и К. Широцкий, в своем лю­бопытном труде, написанном по-украински: «Де-що про художню обстанову старого украинского театру». Говорю так потому, что К. Широцкий чересчур довер­чиво ссылается на иллюстрации к «Комедии притчи о блудном сыне» Симеона Полоцкого, каковые, будучи гравированы по рисункам голландца Пикара, воспроиз­водят не столько нашу украинскую сцену, сколько чу­жеземную, и притом не целиком, а во фрагментах, не дающих наглядного представления об общем декора­тивном убранстве сцены.

Одно только можно сказать с достоверностью: т. к. древняя мистерия, по справедливому замечанию Н. Тихонравова, имела одну и ту же задачу с иконо­писью, которая для необразованного простолюдина должна была, как икона, служить заменою и объясне­нием св. Писания, то это совпадение в задачах церков­ной живописи и духовной драмы не осталось, разумеет­ся, без влияния на структуру и сценическое оформление ее на театральных подмостках.

Другое, что позволительно сказать с неменьшей до­стоверностью, это то, что в старейших школьных спек­таклях XVII в. декоративный вид сцены сводился лишь к просцениуму, на заднем плане которого были пове­шены, на колонках, драпировки, откуда выходили и ку­да скрывались актеры школьной драмы.

Как они были одеты, эти первые «ученые» лицедеи украино-русского театра, в период расцвета школьной драмы?

Прежде всего имеются все основания полагать, что театральный костюм того времени (XVII в. и позже) не имел ни малейших претензий на историческую до­стоверность, каковой, кстати сказать, не было вплоть до появления знаменитого Тальма — ив Парижской «Comedie Francaise», задававшей тон всему театраль­ному миру.

Вопрос об исторической достоверности представ­лялся в ту эпоху даже напрасным (если не просто смешным!), когда дело шло о костюмировании таких персонажей, как «Век златый» или «Век железный», «Зависть», «Милость Божья», «Сердце Богородицы» и т. п.

Как же, всё-таки, были одеты подобного рода не­обычные персонажи?

Разрешить этот недоуменный вопрос помогала, на­чиная с 1650 г., книга немецкого иезуита Масена «Зер­цало образов потаенной истины, показующее символы, эмблемы»8 и пр., изданная в вышеуказанном году на латинском языке. Оттуда мы узнаем, например, что золотой век должно изображать в виде прекрасной де­вы, с натурально распущенными волосами, в золоти­стой одежде: Железный век — дева вооруженная, в одеянии цвета железа, с волчьей головой на шлеме, правой рукой потрясающая меч, в левой держащая щит с изображением ужасного чудовища; Промысел Божий — с копьем в левой, со скипетром в правой, земным шаром у ног и орлом перед ним сидящим; Вера — дева, в одеянии белом, с крестом в одной руке и с чашей в другой, и т. п.

К чести русских авторов «школьной драмы» будь сказано, что они отнюдь не рабски следовали указаниям Масеновского «Зерцала», изменяя костюмы «отвлечен­ных понятий» сообразно своей поэтической прихоти. Так, если, например, по указанию Масена, невинность должна выходить на сцену в белой одежде, с агнцем и парой голубиц — то у Дим. Ростовского она появ­ляется с другими аттрибутами:

Исходило некое лицо все бело,

Две чаши носяще, дерзновенно, смело —

две чаши до краев переполненные кровью убитых виф­леемских младенцев и слезами их матерей. Что же касается реальных действующих лиц, их одеяния ука­зывала иконопись и упрощала практика: представляя Ирода, в приходской школе или где-нибудь на козацком хуторе, артист-школяр был совершенно удовлетворен, если ему удавалось раздобыть парчевый кунтуш, само­дельный скипетр и такую же корону.

Мы видели, каковы были пьесы, каков был «репер­туар» школьной драмы, мы составили себе приблизи­тельное представление о декоративном обставлении спектаклей, на которых разыгрывались данные пьесы, мы узнали, в главнейших чертах, каковы были «костю­мы», в кои облачались исполнители школьных драм; нам 20

что составляет самое главное в сценическом представлении: драматическое искусство актеров (именно актеров, а не актрис, ибо последних на спектаклях школьной драмы можно было видеть разве что в зрительной зале, но отнюдь не на сцене).

О том, что представляла собой тогда драматиче­ская игра, в ее идеале, можно судить по руководству драматурга-иезуита Ф. Ланга, появившемуся на латин­ском языке, в 1727 г., и озаглавленному: «Рассуждение о сценической игре». Нет никакого сомнения, что в этом своем «Рассуждении» Ф. Ланг следовал тем луч­шим образцам драматического искусства, какие ему пришлось видеть на западноевропейских сценах, или о которых он слышал или читал. К этому убеждению должен придти каждый театровед, давший себе труд хорошо ознакомиться со сценическими навыками XVH-XVIII в.в. на Западе, как в области декламации, так и пластики.

Мы приведем из «Рассуждения» Ф. Ланга лишь те идеальные данные, коим должны были следовать, иг­рая в школьной драме, как украинские, так и велико­русские актеры.

«Актер должен говорить так же, как говорил бы он в беседе с благородными людьми, — учит Ф. Ланг, — только более громким и энергичным голосом».

Декламация должна соответствовать смыслу слов и старательно передавать оттенки душевных движе­ний; со стороны дикции — быть четкой, взарумитель- ной и красивой. Четкость и ясность достигаются путем правильного произнесения всех гласных и согласных звуков, необходимых пауз на знаках препинания, от­четливости в окончаниях слов. Красоту придает декла­мации тембр голоса (предпочтителен средний регистр), его гибкость и разнообразие тона, гармонирующего с заключенным в словах чувством... Рядом с голосом, движение — которое «очеса слышателей воздвизает». Актерский жест также выводится из ораторского. Но сделать для жеста это труднее, чем для декламации: ораторский жест не обнимает скрытой за кафедрой

нижней части тела и вообще присущ человеку, стояще­му неподвижно и произносящему монолог. Актеру при­ходится, наоборот, быть всё время в движении. Эти движения не должны являться подражанием грубой природе: еще Квинтиллиан резко осуждает у оратора

  • изобразительный, подражательный жест; пластика актера должна быть не столько естественна, сколько изящна. Вообще говоря, и она, подобно декламации, должна отвечать смыслу слов. Но жест предшествует речи: играя, актер начинает с жеста и переходит к слову, стараясь, конечно, не делать этот предваряющий жест слишком длительным и прекращая жест вместе с прекращением речи. У Ланга довольно подробно раз­бираются сценические движения всех частей тела от головы до ступней ног включительно. Самое трудное

  • это выучиться держать на сцене как следует ноги, когда стоишь и надлежаще ставить их во время ходь­бы. Никак нельзя становиться, помещая ступни парал­лельно друг другу: и стоя, и во время ходьбы они должны быть развернуты так, чтобы одна была обра­щена пальцами в одну — другая в другую сторону: это называется сценическим крестом. Не менее важно научиться ходить по сцене. Сценическая походка за­ключает в себе три или четыре шага, с паузой после третьего и четвертого: если после этого актер не уходит со сцены, то, вслед за четвертым, он делает пятый шаг назад, затем идет попрежнему и останавливается снова. Лицом и фигурой актер должен быть обращен к зри­телю: если он говорит с кем-нибудь — всё равно, он не должен забывать, что на него смотрят: его лицо и глаза направлены в публику, а к собеседнику только жесты и отчасти рот. Конечно, стновиться к публике спиной совершенно непозволительно.

За учением о сценическом шаге следует ряд пра­вил о жесте рук. Жестикулирует вообще правая рука; левая иногда ей вторит, но чаще остается неподвижной и опирается на бедро (актер стоит, подбоченившись).

Изображая горе и печаль, нужно скрестить пальцы и поднять, соединенные таким образом руки к верхней части груди, либо опустить их к поясу. Уместно также, наклоняясь, совсем закрыть на некоторое время лицо,

прижав к нему обе руки или локоть, и так лепетать что-то невнятно. Глубокая грусть не требует слов и лучше выражается молчанием, либо коротким возгла­сом, вздохом или стоном. Не возбраняется прибегать и к слезам: это может быть и красиво и трогательно, если кажется непритворным: если при этом нужно за­прокинуть голову назад, должно следить, чтобы не выставлялся вперед живот, так как это испортит позу. Вообще, так как на лице, как на бумаге можно про­честь написанные душевные явления — нужно стара­тельно наблюдать, чтобы лицо всегда выражало то, что требуется данным моментом действия: это отно­сится особенно к глазам, ибо они «орган душевных движений и указывают их, как указатель солнечных часов, без которого нельзя узнать о времени, даже тогда, если во всем прочем часы прекрасно устроены и разукрашены».

Мы приковали внимание читателя к техническим подробностям театра школьной драмы из тех сообра­жений, что театр этот, высоко-культурный для своей эпохи, — стяжал себе известность и имел влияние не только на Украине, с ее столицей, названной «вторыми Афинами», но и далеко за ее пределами, откуда само собой складывается убеждение, что питомцам Киевской и других Духовных Академий принадлежит не малая заслуга в деле создания официального российского театра.

Затея царя Алексея Михайловича учредить в Моск­ве «комедийную хоромину», по образцу западноевро­пейских театров, каковому образцу, как мы видели, следовал по мере возможности театр школьной драмы, — не являлась чем-то совершенно неожиданным, по существу, для русского общества, издавна, как мы ви­дели, неравнодушного к декоративному соблазну, в каких бы формах — чужеземных или своих — этот соблазн ни являлся, и что при всей своей достохвальной почтенности «затея» эта вряд ли может быть при­знана театральным «почином» в широком значении это­го понятия.

Если «затея» царя Алексея оказалась на поверку тем не менее «новшеством», то ее надо понимать ско-

рее в смысле придворном, отнюдь не придавая значения «невидали» самой по себе.

История не делает скачков. Осталась она верной эволюционному принципу и при осуществлении затеи «комедийной хоромины».

Семнадцатое октября шестьсот семьдесят второго года...

Знаменательная дата для русского театрала, для русского актера, драматурга, режиссера; для русского художника!

Вообразите «машину времени» Уэльса, существую­щей в действительности и готовой к вашим услугам. Вам остается только оседлать ее, повернуть рычаг «заднего хода» и помчаться по направлению к Москве, прямо на Государев Двор в село Преображенское, где и остановиться «в пятом часу ночи» 180-го (1672) го­да как раз в сенях «комедийной хоромины».

Обширные сени (12-16 квадратных аршин) полны по-праздничному разодетой знати, приглашенной «быть с Москвы нарошно к великому Государю в Поход, в село Преображенское». Ждут «самого», а в ожидании толкуют о наконец-то исполненном, через четыре с лишком месяца, царском указе «иноземцу-магистру Ягану Готфриду учинить комедию, а на комедии дей­ствовать из Библии книгу Есфирь»... Удивляются вти­хомолку неожиданному возвышению немецкого пасты­ря, из дезертиров — рейтар Польской службы; другие защищают автора «Артаксерксова действа», хвалят его за «потешный» почин, особенно же за доброжелатель­ство к русским и к России, вылившееся еще в 1667 г., в известных Штутгартских виршах Грегори: «хотя храброго русского и называют варваром, он всё же не варвар... и я свидетельствую открыто, что в этой варварской стране нет почти ничего варварского»... Да и действительно, что варварского, например, — взять хотя бы зачинщика ожидаемой «потехи» — в том же Артамоне Сергеевиче Матвееве, что возится сейчас за «шпаллером» в хоромине, повторяя комедийный урок с мещанскими детьми! Разве за варвара пошла бы за­муж шотландка Гамильтон, да и во Фряжской земле Матвеева жаловали.

Приезд царя прерывает начавшиеся было пересуды о главном виновнике и главном начальнике сегодняш­него торжества, — боярине, на чьей воспитаннице же­нат венценосец, боярине, из-за чьих настояний сам самодержец Руси, еще недавно (в 1657 г.) повелевав­ший сжигать скоморошьи «хари», чтобы и духа от них не осталось, — жаловал теперь самолично на «про­хладную комедию».

Последуйте за ним вместе со всеми боярами, и вы, — сын XX века, — не меньше подивитесь внешнему виду этой «потехи», чем сын XVII века, впервые в «ко­медийной хоромине» очутившийся.

В призрачном освещении сальных свечей, перед ва­ми стены, убранные червчатым (яркомалиновым) и зе­леным сукном чужеземной выделки. Ваши ноги топко ступают по богатым коврам, под которыми чувствует­ся еще войлочная обивка. Вот высится ряд рундуков (деревянных скамей), а за ними «полки» полукружием (род амфитеатра). Впереди этих, не слишком комфор­табельных, мест, для явившихся сюда «нарошно» «в поход», — царское место, обитое яркокрасным сукном. Вы поворачиваетесь в сторону искомой сцены и заме­чаете ее отделенной от этого балагано-подобного «за­ла» брусом с перилами и скрытою за «шпалером», (за­навесом) раздвижным на обе стороны; вы поднимаете голову и видите 60 медных колец «шпалера», готовых со звоном скользнуть по толстому железному пруту; внизу же, словно драгоценная завеса иконы, «шпалер» так ярко, как только могут сальные свечи, освещен рядом их, воткнутых в утверженные на досках под­свечники.

Вы еще не успели опомниться от диковинного вида этой деревянной «хоромины», еще не успели оценить эстетически простецкий эффект красно-зеленого уб­ранства ее, как зазвучали «органы», зазыблился, с металлическим звоном, «шпалер» и началось «дей­ством», — «комедия, как Артаксеркс велел повесить Ама­на по царицыну челобитью и Мардохеину научнью», сиречь библейская «Эсфирь».

Сцена убрана по бокам елками6. Пол ее затянут