И

10 См. Мою книгу «Театр как таковой» (статью «Театрали­зация жизни», стр. 32-33, изд. «Современного Искусства», 1913 г.).

русский народ, в данном отношении, не только не является исключением, но — как мы только что видели — служит одним из ярких примеров неукротимой в че­ловеке воли к театру.

Сильна эта воля в охотничьем и земледельческом быту русского человека; но еще, пожалуй, сильнее она, если разобраться да посравнить, в семейных обрядах, в обрядах семейно-племенной общины, к изучению ко­торых, за последние полвека, направлено столько энер­гии со стороны новой школы русских фольклористов и этнографов!

Я остановлю здесь вниманье читателя на одном из самых театральных обрядов, совершавшихся, до послед­него времени, в русском, украинском и белорусском быту, а именно на свадебном обряде, за которым не­даром установилось теперь название «религиозно-быто­вой драмы», а за совершением бракосочетания — ста­ринное определение: «играть свадьбу».

В том, что зрелище, когда «играют свадьбу», явля­лось, до последнего времени, одним из любимейших у нашего народа, меня убедил тот факт, что в деревне Глодневский хутор, Дмитровского уезда Орловской гу­бернии (куда я ездил специально за материалами для русского обрядового театра), все девушки, без исклю­чения, могли воспроизвести когда угодно весь сложный обряд бракосочетания, со всеми песнями, к нему отно­сящимися, и даже со всем церковным ритуалом (песно­пением, возгласами священника и дьякона), занимав­шим срединную часть данного обряда. И это — в де­ревне, где процент грамотности, перед войною 1914 го­да, равнялся 1%.

Наиболее примечателен театральный элемент в том свадебном действе, какое имело место, до недавнего времени, на Украине, где сохранились почти целиком черты древнеславянской родовой «драмы», называемой «весилля».

Изыскания ряда ученых (П. П. Чубинского, Н. Ф. Сумцова, Ф. К. Волкова, X. Ящуржинского и А. Белец­кого) дают нам возможность, на примере Украины, как нельзя лучше понять символику данной «драмы», в свя­зи с ее наслоениями, происшедшими в веках, и коммен­тировать ее безошибочно точно.

Эту «драму» семейно-племенной общины можно разделить на три больших акта: сватания, обручения и «весилля» (свадьбы), в собственном смысле слова.

Каждый акт, в свою очередь, распадается на ряд сцен, троекратно повторяющихся из действия в действие, всё с бблыиим развитием и усложнениями сцены похище­ния, отпора со стороны родных невесты, примирения борющихся сторон, выкупа невесты у ее родни, рели­гиозных обрядов и вступления молодых в супружество.

Сценою, где развертывается действие, является по­очередно то дом невесты, то дом жениха, то двор и прилегающая к нему улица.

Действующими лицами являются жених, именуемый «князем» (безразлично к сословию, к коему тот отно­сится), его «дружина» (попросту говоря — компания приятелей жениха, в которую входят сваты, музыканты, возница и др.), предводительствуемая «тысяцким» (ты­сяченачальником!), «дружкой» жениха или «старшим боярином», за коим следуют так называемые «старо­сты», приходящие, под видом охотников, в дом родите­лей невесты и опирающиеся на «посохи» (знаком их посольской миссии). «Премьершей», среди действующих лиц является, само собою разумеется, невеста, именуе­мая, под-пару жениху, «княжною», ее дружки, отец и братья, к коим присоединяется потом, по ходу дей­ства, отец жениха и двое матерей, которые, в выворо­ченных мехом наружу, кожухах, исполняют ряд маги­ческих действий «от сглазу» и др. Кроме перечислен­ных «персонажей», можно назвать еще «писаря», возвещающего о подарках, подносимых невесте и ее роду, «коровайниц», пекущих священный свадебный хлеб, их сподручного и др.

Обстановка, в которой «играют» свадьбу, — заме­чает А. Белецкий, — должна поражать своею роскошью и изобилием — нужды нет, что, во всей своей полноте, эта роскошь присутствует только в песнях свадебного хора и в воображении участников действа. От этого театральность его только усугубляется; и не всё ли равно, из чего сделан меч у князя и похожа ли на красную княжескую хоругвь — «корогва», сделанная из красной «запаски» (крестьянской «юбки» у укра­инки) !

Игра всех действующих лиц — подобно тому, как это практиковалось в спектаклях соттесН’и dell’arte — не следует писаному, раз-навсегда установленному тек­сту: каждый «актер», в свадебном действе, руководит­ся лишь традиционным характером и значением испол­няемой им роли. Так, например, родители невесты не довольствуются естественным выказыванием любви к своей дочери, покидающей родимый кров: они должны как бы превзойти себя в сверхестественном попечении о своем любимом детище. Невеста, в ответ, должна проявлять к ним чувство крайней подчиненности и при­знательности за то, что те кормили и поили ее, бедную, в продолжении стольких лет! Традиция к тому же тре­бует, чтобы невеста, с самого начала свадебной игры и вплоть до отъезда «свадебного поезда» в церковь, горько оплакивала свою девичью волю в родительском доме (хотя бы ей там и не Бог весть, как сладко жи­лось «в девках»), должна буйно выражать отвращение к жениху — к этому чужаку-проходимцу (хотя бы и была влюблена в него «без ума»). Но как только бра­косочетание подходило к концу, «молодая» не смела больше пролить ни слезинки, представляясь довольною и польщенною выпавшей на ее долю честью, из боязни, несоответствующей мимикой, обидеть родню мужа.

Нелегка роль и тех, кто взялся, во вступлении к свадебному действу, быть «сватами». Они должны от­личаться не только на редкость вежливым обхожде­нием, краснобайством и дипломатической сноровкой: от них требуются прямо-таки драматические способ­ности. И в самом деле! — их роль довольно необычная, сложная и ответственная. Являясь в дом невесты, с невинным видом «охотников» за ценным зверем, они морочат хозяевам голову рассказом, например, о небы­валой кунице, которая будто бы забежала сюда, в избу, и которую во что бы то ни стало им приспичило пой­мать для их «князя». Хозяева, как бы уразумев, нако­нец, на какого-такого «зверя» намекают сваты, под видом «охотников», в свою очередь начинают морочить пришельцев, выводя перед ними, вместо дочери, то какую-нибудь старуху, то хромающую «образину», то просто постороннюю хозяевам девушку и т. п. На все эти проделки сваты не должны отвечать бранчливо, а, как достойные «князя» послы, учтиво-насмешливо (мол

«нас не проведешь») и находчиво (мол «за словом в карман не полезем»).

Вся почти родня, как невесты, так и жениха, при­нимала некогда участие, в качестве «актеров», «на те­атре» этого драматического представления. Так, на­пример, братья невесты, якобы испугавшись своей род­ни, продавшей их сестру «похитителям», делают вид, что спасаются бегством под стол. «Бояре»-похитители, в момент выдачи приданого, как бы увлекаясь своей ролью, начинают хватать и тащить на телегу всё что ни попало, разыгрывая сцену грабежа и т. п.

Суть этого свадебного представления, по объясне­нию Ф. К. Волкова, — исключительного знатока сва­дебных обрядов и обычаев на Украине, — надо видеть в том, что заключаемый между односельчанами, с обо­юдного согласия, брак изображается как насильствен­ное похищение; другими словами эндогамический брак (т. е. когда жена берется из чужого племени), чтобы, путем такой инсценировки, брак считался правильным и прочным.

Таким образом в свадебной драме следует видеть род «исторической пьесы», где инсценируется картина древнего брака, перенося нас, чисто-театральным мето­дом в, общественные отношения и быт княжеского пе­риода давно уже пережитого на Руси и Украине.

Одной из значительных особенностей этой много­актной «пьесы», из репертуара обрядового театра, яв­ляется участие в ней — рядом с «любителями», так сказать, драматического искусства — настоящих про­фессионалов. Я имею в виду две категории таковых: плакальщиц и скоморохов.

Профессиональные плакальщицы, еще недавно, приглашались к невесте в подмогу, чтобы возбудить у соседей жалость к «бедняжке», не умеющей плакать как следует (т. е. по-нарочному), а между тем вынуж­денной покинуть отчий дом и идти работать к «чу­жаку».

Плакальщицами («плакушами») и причитальницами бывали на Руси большей частью вдовы или старые де­вы, обращавшие свой талант и навык в профессию,

47

«кормившую» их, как наймиток на свадьбах, на похоро­нах и проводах рекрутов. За хорошее вознаграждение (деньгами, съестными припасами или «отрезами» на платье) причитальницы варьировали свои импровиза­ции в зависимости от того, имеют ли они дело со скорбью невесты, покидающей родительский дом, вдо­вы, провожающей «кормильца» на кладбище, сироты или сирот, оставшихся без приюта, или родных ново­бранца, отправляемого на военную службу.

Я имел немало случаев убедиться в замечательном мастерстве профессиональных плакальщиц. Особенно же памятным и поучительным для меня остался плач виртуозок, в этом искусстве, славившихся в Спасском уезде, Тамбовской губернии, и «ставивших рекорды» в день «Радуницы», когда на кладбище (куда все кре­стьянки направлялись, к полдню, разодетые в яркие праздничные платья) полагалось оплакивать исключи­тельно своих родителей и никого больше. Как ни хоте­лось — объяснили мне — поплакать некоторым бабам (вернее «повыть») над могилами любимых дочек, сы­новей или мужей, они должны были, игнорируя своих любимцев, печалиться лишь по родителям, часто от­нюдь к ним немилостивым, при жизни. Из такого пси- хологически-трудного положения выходили, разумеет­ся, лучше всего профессиональные плакальщицы и опытные причитальницы, доводившие окружающих, своим напускным драматизмом, до настоящей истерики.

Другую разновидность профессионалов, принимав­ших участие в свадебной «драме», были скоморохи, след которых, впрочем, начиная с XVIII века, понемногу исчезает, в русских исторических хрониках. До этого же времени скоморохи (от греческого, вульгарного слова «скомм-архос», что значит «главный потешник») прочно сидели в русском быту.

Повидимому, это были заезжие бродячие люди, по­явившиеся в древней Руси из Византии, откуда они при­несли и свое название. «Впоследствии их перестали от­личать от «шпильманов», — констатирует проф. Б. В. Варнеке, — тому причина — в «латинских» костюмах «шпильманов», зашедших к нам от немцев и выделяв­шихся короткими полами своих одеяний, наблюдаемы­ми, на фресках Софийского собора, в Киеве, и у ви­зантийских «потешников».

Наше духовенство видело в представителях свет­ского (сирень языческого) веселья сущий соблазн и неустанно предостерегало от него православных, под­вергая, вместе с тем, скоморохов суровому осуждению.

По свидетельству Стоглава, скоморохи ходили «со- вокупясь ватагами до 60, 70 и 100 человек и по дерев­ням у христиан сильно (т. е. насильно) едят и пьют и из клетей животных грабят, а по дорогам людей раз­бивают».

У князя Ивана Шуйского, у князя Димитрия По­жарского и у некоторых других больших бояр, в пер­вой половине XVII века, были свои скоморохи, ходившие, «для своего промыслишку» по деревням и селам, со­бирая с крестьян не малые, по тому времени, деньги¹¹.

Если без скомороха не обходилось, в прежней Руси, ни одно большое пиршество, то не менее желательно было его присутствие, когда «играли свадьбу», так как скоморох был искусником на все руки: и песенником, и игрецом на музыкальных инструментах, и плясуном, и балагуром (глумотворцем), и всем чем угодно. Как же было, при совершеньи бракосочетания, обойтись без скоморохов! — тем более, что скоморохи сплошь да рядом исполняли роли «дружек», вступая в шутливые переговоры (вернее — в диатрибы!) с родней жениха.

Их участие в свадьбах было, с негодованием, изоб­личено таким важным законодательным памятником, как Стоглав: «В мирских свадьбах, — говорится в нем, — играют глумотворцы, и органники, и гусельни­ки, и смехотворцы, и бесовские песни поют, и как в церкве венчатися поедут, священник со крестом будет, а перед ним со всеми теми играми бесовскими рыщут». И запрещение Стоглава гласит: «к венчанию ко святым церквам скоморохом и глумцом пред свадьбою не хо- дити».

В. Всеволодский-Гернгросс, говоря о скоморохах, в своей «Истории Русского Театра», склонен думать, что термин «скоморох» был скорей прозвищем этих народ­ных забавников, чем определением их профессии, с чем ¹²

я никак не могу согласиться, памятуя об одной из че­лобитных трех боярских скоморохов, поданной царю Михаилу Федоровичу, из которой явствует их профес­сиональный заработок, а именно 37 рублей за «объезд» близлежащих к вотчине деревень. К тому же Вл. Даль авторитетно отмечает, в своем «Словаре», что есть еще «записные скоморохи», промышляющие скоморош- ничаньем, причем лично Вл. Далю был известен один из удельных крестьян Нижегородской губернии, кото­рый исправно содержал семью и оплачивал повинности, бродя с волынкою, из цельной шкуры телёнка, свища всеми птичьими посвистами и беседуя один за троих.

Наконец, как говорит русская старинная пословица, «всякий спляшет, да не как скоморох» (то есть не как профессионал).